Доклад: Джули & Джулия. Готовим счастье по рецепту 7 страница
Я по очереди подрумянила бекон, мясо и овощи, затем все сложила в кастрюльку и залила красным вином, добавив ложку томатной пасты, раздавленный зубчик чеснока и лавровый лист. Довела до кипения, а затем поставила в духовку, нагретую до трехсот двадцати пяти градусов.
Именно с этой минуты все покатилось под откос. Потому что говядина по‑бургундски должна готовиться от трех до четырех часов – а было уже очень поздно. И в тот момент я приняла роковое или, если говорить точнее, ошибочное решение – выпить водки с тоником, чтобы скрасить ожидание. После двух с половиной (не часов, а порций водки с тоником) я приняла еще одно роковое (ошибочное) решение поставить будильник на полвторого ночи, чтобы встать, вынуть рагу из духовки и оставить на плите до утра. Приняв свою дозу водки с тоником после пиццы с халапеньо и беконом, которая была у нас на ужин, Эрик спал, растянувшись на кровати. Я взяла будильник, один из тех приборчиков на батарейках, изготовленных по технологии НАСА, которые дальние родственники дарят на Рождество, когда понятия не имеют, что дарить. Сидя на кровати, я попыталась его завести, но не смогла разобрать, как это делается. Мне показалось, что удобнее всего ковыряться в будильнике, прислонясь щекой к голым ягодицам мужа. Я довольно долго давила то на одну кнопку, то на другую, то на все сразу, пока не решила, что проблема решена.
Проснулась я в четыре утра. Когда вместо подушки используешь задницу мужа, стоит ли удивляться, что шея затекла, что линзы намертво приклеились к глазам, а мясо по‑бургундски превратилось в угольки.
Когда накануне самого важного в твоей жизни званого ужина встаешь в четыре утра и обнаруживаешь в духовке вместо запеченной по французскому рецепту говядины обугленное месиво, ты точно знаешь, что на работу сегодня не пойдешь. Осознав ситуацию, я спокойно проспала еще несколько часов, затем позвонила на работу, наврала, что заболела, а сама отправилась в магазин за продуктами для говядины по‑бургундски. Со второй попытки она вышла идеально. Иногда метод проб и ошибок это единственное, что нужно применить.
Я сделала запись в блоге о своей удаче, спешно выздоравливая от желудочного гриппа (так думал мой начальник), хотя грипп был бы куда менее легким страданием. Когда к пяти тридцати ужин чудесным образом был готов и я собралась принять душ, надеясь, что ужин пройдет на ура, зазвонил телефон.
Звонила даже не Джудит. Я с ней вообще никогда не разговаривала – а теперь, похоже, этого и не случится.
– Мне так жаль, – простонал явно расстроенный журналист. – Я знаю, как вы ждали этого вечера. Но она просто не хочет ехать в Квинс в такую погоду.
Поскольку журналист был фрилансером, причем юным, не я одна упустила возможность карьерного продвижения. Ради него я восприняла новость мужественно.
– Что ж, понимаю, ей как‑никак девяносто лет, а на улице мокрый снег. Может, и вправду как‑нибудь в другой раз. Но вы все равно приходите. Тут столько еды – нам с мужем в жизни все это не съесть.
– О… вы правда не возражаете? Да я с удовольствием… это же так здорово!
Как и подобает истинной южанке, я разревелась, правда, только в душе.
Горошек в тот вечер удался, беседа получилась разносторонняя, говядина по‑бургундски вышла отменной, и если кому и не повезло, то только Джудит. Случай с несостоявшимся угощением описал и Сэмюэл Пепис: «…а потом пришел У. Бойер отужинать с нами; но, к моему изумлению, он даже не притронулся к ягнятине в соусе, поскольку туда был добавлен лук, а он терпеть не мог не только его вкуса, но даже и вида, и потому был вынужден ограничиться яйцами». Видимо, даже в те времена гости порой огорчали хозяев. И когда какой‑то там Бойер скривился при виде соуса, не нашлось никого, кто утешил бы Пеписа словами: «Да он дурак! Ему же хуже».
После того как я пожаловалась читателям на то, как жестоко меня кинули, мне повезло куда больше, чем Сэмюэлю Пепису. Приятно!
Остается надеяться, что Джудит Джонс не каждый день читает блоги.
Бывают званые ужины, испорченные гостями, а бывают испорченные хозяевами. Есть и такие, к которым приложили руку обе стороны. Я боялась, что вечер с пот‑о‑фо и баварским кремом обернется одним из последних.
Салли перезвонила в двенадцать.
– Ты меня убьешь.
– Что еще?
– Помнишь хорватских грузчиков? Выяснилось, они выезжают из Провиденса в девять вечера.
– Говорила же тебе – они наркоманы. Значит, диван они заберут в полпервого ночи?
– А можно? Мне так неудобно.
– Да нет, все в порядке. Все равно я в это время буду еще у плиты.
– Кстати, как там твоя затея с готовкой? Знаешь, ты просто ненормальная.
– Это я‑то?
Салли подавилась смешком.
– Да уж.
– А может, заедешь и поужинаешь с нами? Посмотришь новую квартиру. Для троих у меня слишком много еды.
– Было бы здорово. О! И знаешь что? Я могла бы пригласить того парня, с которым недавно познакомилась. Мне кажется, он тебе понравится. У него рыжие волосы и мотоцикл, а зовут его – приготовься Дэвид!
– Издеваешься, Салли? Это уже болезнь какая‑то, ты и твои Дэвиды.
– Ага, знаю. И знаешь что? Он просто сексуальный маньяк. Поэтому я не сплю по ночам. Ну так что, можно его пригласить?
– Конечно. Чем больше народу, тем веселее.
– Ладно. Увидимся в восемь. Вина принести?
– А то. Позвони, если заблудишься.
На плите закипела вода. Я отварила картошку, свеклу, очистила и нарезала картофель и свеклу кубиками, перемешала то и другое с нарезанным луком и заправила соусом «винегрет» из оливкового масла, уксуса, соли, перца и горчицы. Салат был готов. Часы показывали почти час. Потом я принялась давить сахарные кубики вилкой. А это не так‑то просто, скажу я вам, потому что кубики отскакивают, выскальзывают из‑под вилки и улетают, а зубцы скребутся по дну миски, и от этого звука волосы встают дыбом.
Процесс прервался телефонным звонком.
– Привет.
– Привет. Как мыло продается?
– О, прекрасно. – Иногда по телефону голос Хитклифа бывает трудно отличить от голоса нашего папы. – Послушай, можно я приглашу Брайана на ужин? – Брайан был старым другом Хитклифа, они дружили с первого класса. Толстощекий улыбчивый ботаник в больших ботанических очках. Он чем‑то похож на Нейта, из нашей правительственной компании, только в отличие от злого гения Брайан – гений добрый. Хитклиф сказал, что Брайан учиться в Нью‑Йорке и должен получить какую‑то высшую степень по математике в Колумбийском университете, вдобавок я не видела его тысячу лет.
– Конечно, можно. Салли тоже придет – хочет познакомить нас со своим новым парнем.
– У нее новый парень? Времени не теряет.
– Угу. – Я прислушалась, надеясь уловить в голосе брата тоску по упущенным возможностям, но ничего такого не услышала.
– Ну ладно, тогда мы придем часиков в семь‑восемь. Вина принести?
– Было бы неплохо.
– Ну ладно. До скорого.
Пропитанные апельсиновым соком сахарные кубики наконец раздавились, и я продолжила счищать с апельсинов цедру, выдавливать сок, замачивать желатин. Я отделяла белки от желтков точь‑в‑точь, как Мерил Стрип проделывала это в фильме «Часы», – слегка покручивая скорлупку в руке, чтобы белок стекал сквозь пальцы в приготовленную посудину. И чувствовала себя при этом заправским поваром – Джулия наверняка делала так же. Ощущение «заправского повара» не покидало меня до тех пор, пока не понадобилось «нарисовать ленточку». Звучит как древнеазиатский эвфемизм, пригодный для какого‑нибудь сложного вида водного спорта, но на самом деле имеет отношение к яичным желткам и сахару. Желтки должны стать «кремово‑желтого цвета и загустеть настолько, что, когда вынимаете венчик, смесь стекает в миску, рисуя на поверхности медленно исчезающую ленточку». Больше взбивать нельзя, «иначе в желтковой смеси образуются гранулы».
Гранулы? Звучит как страшный диагноз.
Я взбивала и взбивала, пытаясь определить наугад нужную консистенцию, затем добавила кипящего молока и перелила смесь в кастрюлю. Дальше требовалось нагреть смесь до ста семидесяти градусов, и ни в коем случае не больше, а то яйца «свернутся». (Не приведи господь!) Трудно определить по виду температуру горячего молока, но я старалась как могла. Затем я сняла кастрюльку с плиты и подмешала желатин с апельсиновым соком. Белки взбивала, пока те не стали похожи на сугробы, и аккуратно ввела в желтково‑апельсиново‑желатиновую смесь, добавив кирш и ром. Вообще‑то, надо было добавить апельсиновый ликер, но его у меня не было, и я решила, что капля спирта она и в Африке капля спирта. И наконец, поместила все это в морозилку. Сделала я это с тяжелым сердцем.
Я не слишком много знаю о желатине, но зато хорошо знаю, что значит «плохое настроение». Если бы баварский апельсиновый крем мог испытывать чувства, я бы ему подсказала верный способ испортить настроение. Все, что для этого требуется, – это прохладным днем принять душ в нашей квартире и вымыть голову.
– Аааа! Чччерррт!
– Дорогая? Все в порядке?
– Горячую воду отключили!
– Что?
– Чертова горячая вода. ПРОПАЛА!
Я с воем выскочила из ванной с остатками шампуня в волосах и тщательно растерлась полотенцем для согрева. Затем надела облезлый фланелевый халат в клетку, купленный Эрику, когда мы еще учились в колледже и когда мне казалось, что фланель – это изысканно и вполне в стиле Новой Англии. Дрожа от холода, я снова отправилась на кухню, где взбила охлажденные жирные сливки до плотной консистенции, вмешала их в апельсиновый крем, перелила полученную смесь в форму для выпечки – единственную в нашем доме посудину, мало‑мальски напоминающую форму для крема, – и снова поставила в холодильник. Спокойствие и собранность улетучились, и, может, поэтому сливки к крему я добавила слишком рано, прежде чем тот успел застыть хотя бы наполовину. Теперь вообще ничего не получится. Ну да ладно. Десертная похлебка тоже неплохо.
Пора было приступать к пот‑о‑фо, но тут опять зазвонил телефон.
– Привет, Джули. Это Гвен.
(Гвен всегда представляется, когда звонит, как будто она не уверена, вспомню ли я, кто она такая.)
– Привет, дорогая.
– Какие планы на вечер?
– Будем есть пот‑о‑фо с Хитклифом, его другом Брайаном, Салли и ее новым приятелем. У Эрика сегодня один из критических дней, даже не знаю, сможет ли он встать с кровати.
– Салли уже успела завести нового парня? Ну и скорость!
– Не говори.
– Мне бы у нее поучиться.
– И мне.
– Мне нужен мужчина, Джули.
– Понимаю. Не хочешь зайти?
– Конечно. Вина принести?
– А как же. В восемь?
– Договорились.
Я повесила трубку и, прежде чем взяться за мясо для пот‑о‑фо, заглянула к Эрику, он по‑прежнему лежал, распластавшись на кровати, прикрывая рукой глаза.
– Тебе лучше?
– Бубу.
– На ужин гости придут.
– О? – Он изобразил радость.
– Гвен, друг Хитклифа Брайан и Салли с новым парнем.
– У нее новый парень?
– Все придут в восемь. А в полпервого ночи грузчики из Хорватии приедут за диваном.
– Это шутка?
– Нет.
– Они вроде собирались в двенадцать дня?
– Салли перепутала.
– И вроде они чехи?
– Салли перепутала.
– Ясно. А сейчас который час?
– Два часа.
– Ясно.
С новым рвением Эрик приступил к борьбе с головной болью, оставаясь при этом абсолютно неподвижным, а я с неменьшим рвением приступила к приготовлению пот‑о‑фо. Итак, сначала мясо. Почти полчаса я сдирала толстую пористую свиную кожу с огромной свиной лопатки, а когда, наконец, закончила, в руках у меня оказался отвратительного вида муляж.
– Полюбуйся, Эрик! – предложила я, приподнимая драный клок свиной кожи. – «Положи лосьон в корзинку!»[27]
– Хмм?.. Что? – Он по‑прежнему прикрывал глаза руками.
– Эрик! Да ты глаза открой! «Положи лосьон в корзинку!»
– Что это?
– Кожа со свиной лопатки.
– Да нет, что ты там говорила про лосьон?
Знаете это неприятное чувство, когда разговариваешь с человеком, который словно с Луны свалился – ни слова не понимает из того, что пытаешься до него донести? Терпеть не могу, когда такое происходит.
– Ты что, не смотрел «Молчание ягнят»? Не может быть!
– Надо сфотографировать эту шкурку и разместить в Интернете! – впервые за день он оживился. Впрочем, достижение не столь уж велико.
Разобравшись с кожей, я разрубила лопатку надвое, кусок с костью завернула в шкуру и убрала в морозилку, а предназначенное мясо для пот‑о‑фо обвязала бечевкой, так оно не слишком напоминало нечто, разодранное в клочья бешеными собаками. Затем кухонными ножницами разрезала пополам цыпленка и половинку его тоже обвязала веревочкой. (Я готовила вдвое меньше, чем было указано в рецепте, оттого и все эти манипуляции.)
Потрошеные цыплята похожи на жертв сексуальных преступлений: бледные, потрепанные, со связанными ногами. Оказалось, половинки потрошеных цыплят выглядят и того хуже.
Пот‑о‑фо хорошо тем, что хоть и готовится часами, делать особенно ничего не нужно. Я сложила мясо в самую большую свою кастрюлю, залила куриным бульоном и довела до кипения. В этом рецепте Джулия проявляет несвойственную ей дотошность, которая меня несколько встревожила, – предлагает обвязать каждый кусок мяса веревкой, привязав другой ее конец к ручке кастрюли, чтобы готовность мяса можно было легко определить. Я проделала все, что она советует, но мне это не понравилось.
Потом я сделала перерыв и проверила почту. Слушая душераздирающий вой модема в ожидании сигнала «вам письмо», я подумала, насколько более сносной стала бы моя жизнь, если бы мы могли позволить себе выделенную линию.
Едва установленную связь оборвал телефонный звонок. Звонила Салли.
– Только что дошло, что вы теперь живете не в Бэй‑Ридж! Как к вам доехать?
Модем снова завыл и тут же снова прервался звонком. На этот раз это была Гвен.
– Привет. А как добраться до вашей новой квартиры?
Пока я объясняла ей, что к чему, наступило время снова отправляться на кухню и добавлять в кастрюлю овощи – морковку, репку, репчатый лук и лук‑порей. (Джулия пишет, что пучки порея нужно завернуть в марлю, но… нет, это не для меня.) А‑а… баварский крем! Его же нужно периодически помешивать, а я совсем забыла! Я бросилась к холодильнику, но было слишком поздно. Застывший крем стал твердым, как камень. Ну это по крайней мере не похлебка, хотя и выглядит не очень – вздулся посередине.
– Черт, – выругалась я.
– Что случилось, дорогая?
– Ничего, черт возьми, ничего!
За проверкой готовности мяса методом тыка, за чтением почты и волнениями, получился ли десерт, время пролетело и наступило семь вечера. Эрик вылез из кровати, пошел в душ и нарисовался на пороге ванной с видом человека, который если и умрет, то не в ближайшие пять минут. В тот момент, когда я добавляла в кастрюлю нарезанную колбасу, явился Хитклиф с двумя бутылками итальянского вина и со своим другом Брайаном.
– Брайан? О господи, Брайан! – Я крепко обняла его – крепко, чтобы убедиться в том, что он действительно существует. Наш Брайан превратился в настоящего Адониса. Мускулистый, с низким голосом супергений, рождающий одну теорию за другой, великолепный Адонис‑гей. Я бы его и не узнала, если бы не его улыбка. Когда он улыбался, он снова становился пятилетним. На людей с такой улыбкой невозможно сердиться; глядя на них, кажется, что они никогда в жизни не бывают несчастными. Возраст его не изменил, разве что добавил чуточку сексуальной харизмы его мальчишеской внешности. И все это его улыбка.
Скоро должны были прийти остальные. Но… о боже, я забыла сделать майонез для свекольно‑картофельного салата! Наверное, застывший баварский крем придал мне смелости, и я решила сделать майонез вручную. Прежде мне никогда не доводилось готовить домашний майонез, но в «Искусстве французской кухни» целых девять его рецептов, поэтому я и решила: пора начать. Ведь не так уж это и сложно, наверное.
Хитклиф, Брайан и Эрик наблюдали за тем, как я взбиваю яичные желтки и дрожащей рукой из стеклянного мерного стаканчика с носиком подливаю оливковое масло. Я орудовала венчиком, добавляя масло по капле, в точности как наказывала Джулия Чайлд… ну, иногда, конечно, из‑за дрожи в руках проливалось больше. Когда смесь загустела, я добавила горячей воды («антикоагулянт»), и майонез снова стал жидким. Вкус у него получился так себе, как у оливкового масла. Я добавила соус к свекле и картофелю, который к тому времени окрасился в кислотно‑розовый цвет. Потом и майонез стал такого же цвета.
Гвен и Салли со своим дружком Дэвидом пришли почти одновременно. Гвен тут же принялась смешивать для всех водку с тоником – она по этой части эксперт, а я носилась с тарелками и вилками и раскладывала пот‑о‑фо. Я старалась, чтобы блюдо выглядело аккуратно: по четырем уголкам большой квадратной тарелки должны лежать овощи, а в середине выситься горка мясного ассорти. Но есть блюда, которые не могут выглядеть изысканно, и вареное мясо с овощами – как раз одно из таких. Все мои усилия привели к тому, что на тарелке образовалась первобытная мясная гора, а аккуратно выложенные овощи по углам лишь подчеркивали варварскую природу этого блюда.
Нет, определенно, вареное мясо придумали не для того, чтобы им любоваться, а для того, чтобы его есть. Как только еда была разложена по тарелкам, все оглядели ее, обнюхали и принялись за дело, заляпывая рубашки мясным бульоном, что, как известно, объединяет людей.
Свекольно‑картофельный салат приобрел совершенно неестественный розовый оттенок.
– Думаю, человеку как особи вообще несвойственно есть пищу розового цвета, – с сомнением заметил Брайан, положив себе самую малость. – Меня охватывает прямо‑таки первобытный страх.
– А как же сахарная вата? – возразила Гвен, отважно наваливая на свою тарелку гору салата.
– Да ладно тебе… розовая и мокрая еда…
– А клубничное мороженое? – смело возразил Дэвид, новый приятель Салли, хотя при виде салата и он слегка позеленел.
– Пища, и вдруг розовая, мокрая и в придачу соленая.
Но когда все попробовали салат, то признали, что первобытные страхи следует преодолевать.
– Удивительный продукт – свекла. Почему ее все ненавидят? – поинтересовался Эрик, подкладывая себе в тарелку изрядную порцию.
– Как и брюссельскую капусту.
– Обожаю брюссельскую капусту!
– Я тоже!
– Да, конечно… но факт остается фактом: брюссельская капуста считается отвратительной.
– Я в детстве ела консервированную свеклу, – сказала я. Годами об этом не вспоминала. – Мама считала, что у меня не все дома. Потом, конечно, перестала, потому что никто не ест свеклу, верно? Но знаете, что в свекле самое интересное? Это красивый овощ. Стоит отварить ее, почистить и нарезать, и оказывается, внутри она такая красивая – малиновая, с мраморными прожилками. А кто бы догадался.
Позднее, когда стаканы были опустошены, а гости, сидя кто на диване, кто на нераспакованных коробках, уже подъедали остатки, меня охватило странное чувство в нашей темной и паршивой конуре на окраине. Тут была Салли со своим новым парнем, задумчивым красавцем с отменным чувством юмора, который не мог от нее оторваться. Был красивый до невозможности Брайан с улыбкой до ушей, который старательно объяснял свою очередную супертеорию Эрику, а тот словно и не болел вовсе. И Хитклиф, который собирался вернуться к своей девушке в Аризону завтра, а что будет послезавтра – одному богу известно; он отчаянно кокетничал с Гвен, как кокетничают только друзья, которые знают, что никогда не станут парой. И Гвен, со своим хриплым смехом; отодвинув тарелку, она закурила первую за вечер сигарету.
– Эй, – сказала она, указывая на потолок, – это мне кажется или у вас кто‑то ходит по потолку?
– Да, это кошка.
– Какая из них? Купер?
– Ага.
– Ненормальная.
Я вдруг почувствовала себя героиней романа Джейн Остин (за исключением того, что ее героини никогда не готовят). В конце этого романа никто ни на ком не женится и никакого хеппи‑энда – у него вообще не будет конца. Только шутки, дружба, любовь и чудесное чувство освобождения. И поняла, что сегодня мне все равно, созданы мы для семейной жизни или нет; как все равно, создана ли для этого я. Откуда нам знать? Никто не знает, для чего мы созданы, но до тех пор, пока мы можем вот так сидеть и прекрасно проводить время, ничего знать и не нужно.
И наверное, это доказывает, что званые ужины, как и многое на свете, не так уж сложно устроить, как кажется.
Баварский крем получился… хмм… из ряда вон. Вытряхнув его из формы, я обнаружила, что он расслоился: верхний слой воздушный и похожий на мусс, а нижний – ярко‑оранжевый и желеобразный. Но порезанный и разложенный по тарелкам, он выглядел очень симпатично, как будто так и было задумано. Вместо единства воздушного крема и желе у меня получились два отдельных слоя, две разные, но дополняющие друг друга вариации на апельсиновую тему. Крем по рецепту Джулии должен был получиться совсем другим. Но, наверное, так и должно быть, что у меня он вышел иначе.
~~~
Май 1945 года
Кунмин, Китай
– Еда тут намного лучше, и на том спасибо.
– В этом ты права. В воскресенье мы славно поужинали, верно?
– Замечательно. – Пол сидел на кровати и при свете свечки дописывал письмо к Чарли – электричества опять не было. Будь то Цейлон или Китай – есть вещи, которые никогда не меняются.
Сидя на стуле, Джулия читала «Тропик Рака», потягивая из стакана китайский джин.
Глубоко вздохнув, она потянулась. Полу казалось, что за год их знакомства она стала спокойной и задумчивой. Ему нравилось быть рядом с ней тихими вечерами. И это несмотря на то, что от звуков ее смеха по‑прежнему дрожали стекла.
– Здесь на каждой странице слово «член», – заметила она.
– Наверное. – Ее стеснительность в вопросах секса слегка его нервировала, но вслух он никогда бы не признался. Это не ее вина, дело просто в неопытности, да и для своих лет она кажется сущей девчонкой.
– И все же это потрясающая книга. Спасибо, что дал почитать.
– Не за что, – рассеянно пробормотал он. Он никак не мог сформулировать фразу в письме. Чарли написал ему о новых предсказаниях гадалки Бартлман касательно его личной жизни: вскоре его ожидали большие перемены. Безумные надежды сменялись холодным цинизмом, и он был не в состоянии разобраться в собственных мыслях.
– Пол, а когда мы сходим в тот ресторан, о котором говорила Джейни? Кажется, он называется «Хо‑те‑фу». Я бы прямо сейчас съела пекинскую утку целиком!
– Может, мне удастся отпроситься в воскресенье хотя бы на полдня.
– Было бы здорово. И давай съездим в какой‑нибудь монастырь, ты не против? Как раз погода, наладилась. – В тусклом свете она снова склонилась над книгой.
Неровным почерком Пол писал, как нуждается в любви. Через много лет, перечитав это письмо, он сделает сердитую приписку на полях, сетуя на свою тупость за все те годы, что из‑за слепоты потратил впустую, хотя счастье его сидело прямо там, у него перед носом, и читало «Тропик Рака».
Но тогда он просто лизнул полоску клея на конверте и аккуратно заклеил его.
ДЕНЬ 108, РЕЦЕПТ 154
Проценты от вложений
– Привет. Ты на месте?
– Угу.
– У меня проблема.
– У тебя проблема?! Да у меня тут психбольница на проводе!
День не предвещал ничего хорошего. Заказы, республиканцы, психи на проводе – мне уже стало казаться, что звонки в моей кабинке слились в один беспрерывный звонок, когда вдруг услышала этот чудесный, замечательный звук и в центре экрана выскочило окошечко. Это была Гвен, благодаря которой я научилась обмениваться сообщениями по Интернету. Благослови ее Господь.
– И что говорят?
– Мужик. Предлагает сделать футбольное поле на месте башен‑близнецов. С трибунами и ложей для родственников пострадавших. Как тебе?
– Улет.
Трудно представить, насколько легче служить нуждам всяких чокнутых, если одновременно имеешь возможность язвительно обсуждать этих чокнутых по Интернету.
– Так что у тебя?
– Помнишь, я рассказывала тебе про Митча из лос‑анджелесского представительства?
Гвен работает в Трайбеке в продюсерской компании, которая снимает музыкальные клипы и рекламу. Звучит круто, и до некоторой степени так оно и есть. Гвен вечно мотается по киносъемкам и слушает такие группы, у которых даже названия для меня звучат слишком модно, а как‑то раз обозвала Джимми Фэллона[28]«умственно отсталым» прямо в лицо – вот это, наверное, было круто! С другой стороны, она целыми днями отвечает на звонки и бегает под дождем в гастрономические бутики, когда кто‑нибудь из ее офиса возмущается, что в холодильнике всего один вид соевого соуса: «Киккоман? Это что, издевательство?» Ее босс невротик и тайный кокаинщик, но в принципе довольно милый парень, хоть и отчебучивает время от времени всякие штуки, когда склоняется к Гвен и кусает ее за плечо, а потом заявляет: «О боже, ты же не подашь на меня в суд за сексуальное домогательство?» Но это ее совсем не волнует. Митч – это единственное, что ее волнует. Митч работает в лос‑анджелесском представительстве; он там какая‑то шишка. Я ничего о нем не знала, кроме того, что они с Гвен прекрасно общаются через Интернет. Так утверждает Гвен.
– Конечно, помню. А что?
– Все плохо. Он приезжает. В так называемую командировку.
– Ух ты! Здорово!
– Да… только вот…
– О боже. Что?
– Ну… Он старше меня. Ему тридцать пять.
Гвен вовсе не намекала на то, что я старая клюшка, нет. Ей‑то всего двадцать четыре. Но иногда она ведет себя как третьеклассница, которая спрашивает, можно ли забрать себе сдачу с моего билета в кино, купленного по пенсионной скидке. Я стараюсь не обижаться.
– Ну, в общем, не такой уж и старый…
– Да, но есть кое‑что еще.
– И что же?
– Ну… в общем, выяснилось, что он женат.
Подумаешь. И это все?
Видимо, Гвен думала, что от этой новости у меня земля задрожит под ногами. Но при общении по Интернету происходит забавная вещь: все события, о которых идет речь, словно случаются где‑то далеко‑далеко (это успокаивает) и вместе с тем кажутся притягательно порочными. Кроме того, тот парень ведь из Лос‑Анджелеса. А разве там все не спят с кем попало? Мне казалось, в этом и заключается вся прелесть Эл‑Эй, ну и еще, конечно, в роскошных бассейнах и во всяких там кинозвездах.
И все же мне не хотелось показаться безнравственной. Гвен действительно запала на этого парня. Она была огорчена.
– Какой придурок! И когда ты узнала?
– Да я с самого начала была в курсе.
Ну да. А я еще боялась оскорбить хрупкую нравственность своей подруги.
– Но если он приедет к нам, мне придется заняться с ним сексом, Джули. А после этого ты меня возненавидишь, да?
– Что за бред? С какой стати мне тебя ненавидеть?
– Потому что тогда я стану гнусной разрушительницей семей!
И давно меня считают ходячей рекламой святости семейных уз? Лишь потому, что я обручилась раньше, чем Гвен получила право голоса, все мои незамужние подруги почему‑то считают меня моральным авторитетом. Но святость и я несовместимы. И кто‑кто, а Гвен должна это знать.
– Заткнись, и пусть он сам заботится о своем браке. Если ему хочется вести неприличную переписку по Интернету с кем‑то еще, кроме жены, это его проблемы.
Знаю, знаю. Я никудышная подруга и попираю институт брака. Если бы я вела в газете колонку советов, я прослыла бы худшим психологом в мире. Мне нечего предложить в свою защиту, кроме признания того, что я колебалась почти целую минуту, прежде чем дать этот сомнительный совет. Я спросила себя, что бы сделала я, если бы ту же рекомендацию дал Эрику кто‑нибудь из его друзей. Это было довольно сложно, так как я не могла представить, что:
а) Эрик способен на супружескую неверность;
б) посмеет признаться кому бы то ни было, что изменил мне; и
в) у него есть друг, способный дать такой совет.
И все же я старалась. И не почувствовала ни капли угрызений совести. Разве что капельку позавидовала Гвен. Ну почему мне никто и никогда не делает неприличных предложений по Интернету?
– Ну что ж. Все равно у нас ничего не выйдет.
Ну конечно. Теперь Гвен пойдет на свидание с тем парнем, займется с ним диким животным сексом, потому что я ей дала добро, а потом скроет это от меня, потому что решит, что мне стыдно, мне, старой замужней клюшке с ее скучным супружеским сексом.
Супер. Просто класс.