Доклад: Десять сигм и другие невероятные истории 4 страница
– Нет. Слишком мрачно.
– «Зловещий Пинцет»? – Нет.
– Ага! «Злодей Хирург»!
Весь штат Огайо и половину Индианы они захватили с помощью бескровного социалистического переворота, используя агитацию среди широких слоев населения и аппаратуру для промывания мозгов. Курт убедил партнера не применять кобальтовую бомбу. Спрут орудовал излучателем, настроенным на волну мозга, а Злодей Хирург следил за тем, чтобы по возможности не причинять вреда людям, и отражал атаки супергероев. Если знаешь их образ мыслей, это совсем нетрудно. Скармливаешь криминальным компьютерам ложную информацию, отвлекаешь похищением губернаторов, и дело в шляпе – ты уже живешь в Социалистической Республике Конского Каштана.
Некоторое время Злодею Хирургу нравилась жизнь суперзлодея. Очень легко издавать законы, когда вся исполнительная ветвь власти состоит из тебя самого и болтливого головоногого моллюска. Никто не спорит – он изменял общество насильно, без какой‑либо демократии, и все‑таки перемены есть перемены, и Курт искренне верил, что они к лучшему. Он помогал фермерам и городской бедноте, по‑царски журил большой бизнес. Обошлось почти без жертв.
Три месяца все шло отлично – поначалу Курт был так занят составлением однолетнего, трехлетнего и пятилетнего планов, что не заметил подступающей депрессии. Он начал пропускать парады гусиным шагом и церемонии сожжения книг. План захвата Мичигана при помощи ультраправой милиции уже не казался таким забавным, как месяц назад. Клонирование потеряло всякую привлекательность. Три сотни сверкающих мраморных статуй его самого и Спрута, украшавшие капитолий Спрутополиса, уже не радовали глаз.
С Куртом по‑прежнему было что‑то не так.
Ему очень хотелось поговорить по душам. С тем, кто поймет, как скучно быть суперзлодеем. Разумеется, он не мог довериться Спруту, от которого не скроешь малейшее проявление слабости. Простые люди не понимали его проблем, все они полагали, что быть диктатором – предел мечтаний. Однажды, когда Злодей Хирург несколько часов лично наблюдал за зимней поставкой товаров в долину Огайо, он вдруг вспомнил о других замороженных продуктах.
Он нашел Леди Ледышку в концлагере на острове Келли, куда сослали всех психически больных. Она сидела у окна женского барака и наблюдала за прыгающими на волнах птицами. Из уголка рта стекала струйка слюны. Несмотря на холодный мартовский день, она была одета в шорты и футболку.
Он опустил маску.
Несколько секунд Леди Ледышка пристально вглядывалась в Злодея, потом заморгала и улыбнулась.
– Привет, док.
– Привет, Ледышка. – От нее исходили волны холода. – Как ты?
Она не ответила, и хотя он просидел рядом целых полчаса, женщина больше не произнесла ни слова.
Вернувшись в столицу, в Спрутополис, Курт подписал закон о ликвидации концентрационных лагерей. Затем выпустил из Спрута его синюю кровь, а тело в гигантском панцире омара отослал в районное отделение Гильдии в Питтсбурге. Маску и хирургический халат он выбросил в мусорное ведро и устроил себе долгие каникулы на западе, наблюдая, как медленно рассыпается его диктатура, и Огайо вновь занимает свое место в Союзе.
– Я подозревала, что это ты, – сказала женщина. – Вот, значит, под каким именем ты прячешься.
Курт смотрел на беременную женщину на каталке. Черные и прямые волосы вместо запомнившихся ему кудрей С синеватым отливом. Она прибавила несколько фунтов, на лице играл румянец.
– Ледышка?
– Гвен Йо‑хо, – с улыбкой поправила она. – Прости, я не хотела раскрывать твою тайну.
Он покатил ее в смотровую и сам измерил ей давление, отстранив медсестру.
– Я больше этим не занимаюсь.
– Тоже лишился своих способностей? – Она протянула руку и потрогала его бицепс.
– А ты больше не замораживаешь? – удивился он и сунул термометр ей в рот. Тридцать шесть и шесть.
Она пожала плечами.
– Я нашла врача, который согласился удалить термопоглощающий блок. Теперь он у меня в холодильнике. Нам даже не нужно включать аппарат в сеть.
– А где твой… – Он указал на ее живот. – Миссис Йо‑хо? Ты?..
– Я замужем за Йо‑хо‑хо Кидом. Он внизу, привязывает лошадь. – Ледышка покраснела. – Кид был очень добр ко мне, когда рухнула Ужасная Спрутопия.
– Это хорошо. – Сердце у него упало.
– Ой! Ой! Ой! – вскрикнула она. Курт отметил время схватки.
– Когда была последняя?
– Минут десять назад. Кид записывал. В парке – мы развлекали там детей. Я изображала корову, а он набрасывал на меня лассо.
– В твоем‑то состоянии?
– Ну, я была не бегущей коровой, а скорее, прогуливающейся. – Ледышка засмеялась и погладила свой большой живот. – Порой мне кажется, что суперзлодеем быть легче.
– Думаю, ты станешь хорошей матерью, – сказал он. – А Кид хорошим отцом.
– Боюсь, я не умею заботиться о ребенке. Мне всегда было на всех наплевать.
– Неправда, и мы оба об этом знаем.
Она провела ладонью по лицу и посмотрела на него.
– Я помню, что видела тебя на острове. Фу! На том пляже много чего появлялось. Титаник. Джим Кэри. Духовой оркестр пожарников. Но тебя я тоже помню.
Курт промолчал.
– Привет, дружище! – с порога крикнул Йо‑хо‑хо Кид. – Как поживает наша маленькая леди, док?
Он стиснул руку Курта, и тот ответил крепким рукопожатием.
– Ого! Ну и хватка у тебя, дружище. Послушай, а мы раньше не встречались?
Курт пожал плечами и посмотрел на Гвен.
– Это мой старый знакомый, – с улыбкой сказала Гвен. – Ты ведь тут интерном, так?
– Да.
– Доучился, наконец?
– От тебя ничего не скроешь.
– Ты умеешь найти подход к пациенту.
– Думаю, здесь от меня будет больше пользы.
– Ты счастлив?
– Я… ну… – Он не знал, как ответить на вопрос, потому что не задумывался об этом. – Не счастливее, чем прежде, зато мудрее. Мне так кажется.
Она улыбнулась, потом крепко зажмурилась. Курт посмотрел на часы.
– Шесть минут. Пора тебя готовить.
Он подождал прихода акушера‑гинеколога и вернулся к своим обязанностям. Никто заранее не знает, сможет ли он заботиться о таком беззащитном и беспомощном существе, как ребенок, но обычно все утрясается. Курт подумал, что супругам Йо‑хо выпал хороший шанс это проверить. И мысленно пожелал им удачи.
– Доктор Курт! Там мальчик просунул голову между прутьев лестничных перил. Пожарные привезли целый пролет!
– Иду!
Он больше не Доктор Силач. Но стальные бицепсы могут пригодиться и врачу.
Инопланетянин моей мечты[4]
Я все время мысленно повторяю слова, которые скажу инопланетянину, когда он будет забирать меня с собой. Именно «когда», я не оговорилась. Понимаете, у меня было озарение. Рано или поздно это обязательно произойдет: я поднимаю голову от бумаг, разложенных на моем столе в офисе банка, и вижу серебристую гриву наподобие львиной, которая колыхается над перегородками. У меня нет никаких сомнений.
Думаю, я сумею сохранить хладнокровие – как будто инопланетяне каждый день подходят к моему письменному столу и предлагают межгалактический флирт. Я поправляю очки на носу и спрашиваю самым что ни есть официальным тоном: «Чем могу вам помочь?» Он отдает должное моей, скромности, хотя мы оба знаем, зачем он здесь. Инопланетянин улыбается, обнажая крупные клыки, откидывает гриву влево и спрашивает: «Не хотите ли присоединиться ко мне на борту корабля‑матки, Дженнифер?» «Не сегодня, – отвечаю я. – Мне нужно забрать Габриэллу из балетной школы».
Нет, не так.
Я всегда собиралась взять Габриэллу с собой. У инопланетян должны быть какие‑то условия для детей: игровые площадки, школы и все такое. Подросткам нелегко приспосабливаться к смене обстановки – новые друзья, отсутствие солнца. Впрочем, дети никогда не унывают. Пока я училась в школе, мои родители переезжали семь раз.
Или я могу оставить ее с Ником. Но привыкать к жизни на корабле‑матке лучше, чем жить с отцом. В последний раз, к примеру, Ник швырнул мне в лицо стакан с кока‑колой. Что он будет делать с Габби? И вообще – он нас бросил. Ему нельзя доверять.
Я собрала две сумки: маленькую все время носила с собой, а большую оставила дома, в шкафу в коридоре. Меня устроила бы любая, но в той, что хранилась дома, лежали два комплекта одежды, зимний и летний. Пришельцы удивительно немногословны, когда речь заходит об их родной планете, и я понятия не имела, как одеваться.
В каждую сумку я упаковала несколько старых книг, подростковую фантастику Хайнлайна. Не знаю зачем – ведь больше всего времени, если не считать ток‑шоу, инопланетяне проводили в библиотеках, копируя все книги для архивов корабля‑матки. Наверное, мне эти книги не понадобятся – у них в заархивированном виде имеются все библиотеки Земли. Но я буду скучать по запаху переплетов и пожелтевшим страницам. Габриэлла это оценит.
Не подумайте, что я могу заставить ее хоть что‑нибудь прочесть. У современных детей другие интересы. Хотя я сама до встречи с Ником могла весь день просидеть в кресле, уткнувшись носом в книгу.
День закончился без происшествий, то есть Сильвия не требовала от меня отчета за время, проведенное в мире грез.
Я умею работать – просто не люблю. Больше всего мне нравится дорога домой на автобусе из центра города. Ни обязанностей, ни клиентов, ни начальника, ни воплей дочери‑подростка, которая не может найти трико.
Когда мы проезжали по мосту над Мононгахилой, я увидела экскурсионный корабль, зависший над Инклайном. Не самый большой – меньше, чем тот, в Вашингтоне, – но все же размером с небоскреб.
Может, сдержанность не лучшая тактика? А если так: сначала с трудом скрываемое удивление, потом нерешительность, затем полное согласие. «Корабль‑матка? Ну, не знаю. Я достойна быть представителем своей расы? Неужели? Тогда, конечно, берите меня с собой! Я ваша!»
– Извините. – Я невинно улыбаюсь мужчине, которого случайно толкнула.
Черт. Кажется, путь между нерешительностью и полным согласием должен быть чуть длиннее.
Дома собака жует балетное трико Габриэллы и только после пинка понимает, что я не играю с ней в перетягивание каната.
– Габби! Габби! Спустись сюда! – кричу я наверх.
Она появляется на лестнице, уперев руки в бока и изобразив на лице презрение. Так и хочется съездить ей по физиономии, чтобы стереть эту самодовольную ухмылку. Я размахиваю трико.
– Смотри, что жует Космо. – Ну?
– Оно дорогое. Разоришься каждый раз покупать новое.
– Я не хочу заниматься балетом, мать, – говорит Габриэлла. – Сэкономлю тебе кучу денег, если не буду туда ходить.
– Габби!
– Мама!
Я вздыхаю, и злость внезапно проходит, уступая место усталости.
– В твоем возрасте я была точно такой же.
– Только я не беременна, – отвечает она, и у меня вытягивается лицо.
– Марш к себе! – ору я.
Габриэлла исчезает за дверью своей комнаты. Остаток вечера мы не разговариваем.
Сегодня вечером на ток‑шоу Л еттермана приглашен командир планетолета лабинтинян Ос‑Морр‑Шор. Многие утверждают, что для них все пришельцы на одно лицо. Я умею их различать. И все благодаря озарению, которое меня посетило. У лабинтинян еще более величественный вид, чем у других пришельцев – серебристые пряди в гриве, угадывающаяся под одеждой мощная мускулатура. Для расы, средний рост которой не превышает четырех футов, они выглядят весьма внушительно.
– Итак, до меня дошли слухи о возможности скрещивания людей и инопланетян.
Леттерман поворачивается к пришельцу, обнажив в улыбке редкие зубы; в его тоне сквозит намек. На мгновение мне становится неловко за лабинтинянин.
– Да. Наши расы могут скрещиваться.
– Тогда расскажите, откуда вы это знаете. Лабинтинянин наклоняет голову и невозмутимо произносит, глядя прямо в камеру:
– Знаю, можете мне поверить.
В студии повисает тишина, потом слышится женское хихиканье, за которым следуют раскаты смеха.
Леттерман вновь улыбается и взмахивает рукой, успокаивая зрителей.
– Подозреваю, что рост не имеет значения, а?
– Рост? Нет, – отвечает лабинтянин, и на его лице мелькает слабая улыбка. Или это не улыбка? Не знаю. – Значение имеет размер гривы. А такой нет ни у одного мужчины на вашей планете. – Он встает и поворачивается. Камера следует за ним, сначала нерешительно, затем быстрее. Инопланетянин демонстрирует гриву во всей ее красе – она закрывает спину и вьется кольцами у самых лодыжек. Зрители восхищенно аплодируют.
– Минуточку, лабби. Даже мне известно, что у инопланетян и людей не может быть общего потомства.
– Неверная постановка вопроса, – отвечает тот. – Ошибка кроется в термине «инопланетянин». Ваши писатели‑фантасты давно догадались, что у нас общий предок.
– Должно быть, моя тетушка Виолетта.
– Это случилось чуть раньше: приблизительно семьсот тысяч лет назад. Исходным материалом служил генофонд другой пролетавшей мимо расы, тоже наших родственников, более дальних. С тех пор мы подверглись модификации и приобрели некоторые новые генетические признаки.
– А вы обсуждали это с Ватиканом?
– Ватикан представляет собой геополитическую организацию, которая, по всей видимости, не поймет, о чем я говорю.
Леттерман криво улыбается в камеру.
– Ха‑ха. Дай инопланетянину волю… – встревает Пол.
– Итак, – продолжает Леттерман, – у представителя вашей расы и землянина могут быть дети. На кого они будут похожи?
– Женщина моего вида не сможет родить такого ребенка естественным образом. Голова не пройдет через родовые пути. Если ребенка извлечь хирургическим путем, трудностей не возникнет. Все особи женского пола, родившиеся в результате такого союза, будут бесплодными. Сперма метисов мужского пола жизнеспособна в отношении обеих рас.
– Это даже лучше, чем бисексуальность: целых две расы женщин.
Лабинтянин слабо улыбается, и тут звучит звуковой сигнал рекламной паузы. Достоинство пришельца непоколебимо. Зря я волновалась.
– Когда мы вернемся, вас ждет сюрприз – горячая десятка! «Десять заповедей: что делать утром после того, как вы вернулись из ночного клуба вместе с инопланетянином».
Я засылаю, не дождавшись окончания рекламы.
Утром я чувствую себя разбитой и очень надеюсь, что через несколько минут появится инопланетянин. Его нет, и я вынуждена как‑то справляться с неприятностями – Габби поднимает крик, отыскивая чистые джинсы, а я опаздываю на автобус, поэтому в следующем приходится стоять.
Мужчины моей расы тупы, неразговорчивы и невнимательны. Я сверлю взглядом каждого, кто не догадывается уступить мне место, потом вдруг замечаю корабль, висящий над Инклайном. Вокруг него снуют маленькие реактивные скутеры, словно мошки вокруг гнилого яблока; в каждом скутере инопланетянин.
Стоящая рядом женщина тоже смотрит на них.
– Ужасная суета – готовятся к отлету. Выражение моего лица красноречивее всяких слов.
– Вы не слышали новости? Пришельцы улетают и обещают вернуться через тысячу лет. Ну и скатертью дорога! Забирают все наши знания, ничего не дают взамен, «чтобы не нарушать традиции высокоразвитых гуманоидов» – знать бы, что это такое! – и опять исчезают. Настоящие родственники могли бы погостить подольше и вести себя повежливее. А то вроде моей золовки…
– Когда они улетают?
– Сегодня вечером. Вот моя золовка, к примеру…
По дороге на работу я успеваю перебрать тысячу вариантов, но никак не хочу признавать очевидного. Женщина что‑то напутала. Наверное, инопланетяне просто улетают из Питтсбурга, хотя это тоже плохо. Как же они заберут меня с собой, если собираются покинуть город, где я живу? Однако мой «Уокмен» подтверждает новость об отлете инопланетян, и к горлу подступает тошнота – совсем как тогда, в семнадцать лет, когда я узнала, что беременна Габби.
Потрясение оказалось слишком сильным – я замечаю Сильвию только после того, как она возникает перед моим столом и спрашивает, почему я бессмысленно пялюсь в пространство, а не ввожу в базу данных сведения о клиенте.
– Мне… нехорошо, – бормочу я, надеясь, что растерянный взгляд придаст убедительности моим словам.
– Ты позволила Нику вернуться? – спрашивает Сильвия. – Он опять присосется к тебе, и тогда…
– Нет, нет. – Я перебиваю ее, смущенная сочувствием начальницы. – Просто что‑то с желудком.
Сильвия кивает и берет с моего стола пачку анкет.
– У меня сегодня мало работы. Можешь идти домой, а я все тут закончу.
Я киваю, пытаясь изобразить ответственного сотрудника, который был готов рискнуть жизнью ради работы, а теперь смирился, что придется весь день проваляться в постели.
– Да, Сильвия. Спасибо. – Я хватаю пальто. У дверей мои ноги сами переходят на бег.
* * *
Совершенно очевидно, что пришло время решительных действий. Нельзя больше ждать, когда инопланетяне придут за мной. Я появлюсь там сама. «Наконец‑то», – скажет пришелец, прислоняясь к стальному люку своего корабля.
– Не стойте столбом, дамочка!
Меня толкает бегущий по улице парень. Он исчезает в дверях банка, а я спотыкаюсь и теряю туфлю. Каблук сломан.
– Проклятие! – Я прислоняюсь к прохладному камню здания. Утренняя толпа начинает редеть.
Туфле конец, и я снимаю другую. Осторожно переступая ногами, подхожу к газетному киоску на углу.
– Скажите, где останавливается автобус до Саут‑Сайда? Морщинистый старик отрывает взгляд от «Эсквайра».
– Вон там. Тридцать седьмой номер.
– Спасибо.
Смотрю на часы. Опоздала.
– Черт!
Внезапно у меня кончаются силы, и я сажусь на бордюр. Время старта – десять часов. Лабинтиняне объявили, что челнок причалит к материнскому кораблю над Вашингтоном, а затем они покинут Солнечную систему. Исчезнут на тысячу лет.
Волна отчаяния прокатывается по телу и концентрируется где‑то в животе. Дура. Я пребывала в выдуманном мире. Нужно быть полной идиоткой, чтобы мечтать об инопланетянах и о том, как они возьмут меня с собой. Жаль, что нельзя заново прожить эти шесть недель. Жаль, что нельзя заново прожить жизнь.
Эти невеселые размышления прерывает нарастающий звук, похожий на чириканье, и до меня наконец доходит, что ко мне приближается одноместный скутер пришельцев. Я поднимаю голову и вижу висящий в воздухе аппарат с маленьким серым инопланетянином. Он пристально разглядывает противоположную сторону улицы, и я вскакиваю, чтобы махнуть рукой и крикнуть ему, что я здесь.
Потом спохватываюсь, поворачиваюсь и бреду к остановке автобуса, который увезет меня домой.
Можно быть дурой, но лицемерие – это уж слишком.
– Эй! Женщина‑человек!
Обернувшись, я вижу, что инопланетянин бежит ко мне, и во мне вспыхивает радость.
– Я готова. Только захвачу сумку. Я оставила ее у стола. Нужно пойти и забрать ее. И потом я пойду с вами. Дайте мне минутку. Подождите, ладно?
Инопланетянин – невысокий, но симпатичный – морщит лоб и качает головой.
– Вы не должны ни к чему готовиться. Мне требуется только образец.
– Что?
– Образец от желтоволосой женщины человеческой расы.
– А‑а. Значит, живая женщина вам не нужна?
– Нет. Я не уполномочен брать живой экземпляр. Только жидкость. – Он запускает руку в рюкзак и достает маленький прозрачный цилиндр.
Наконец я замечаю потрепанную одежду инопланетянина, его неухоженный вид и желтый символ на рукаве, указывающий на ранг стажера. Какой‑то ботаник. Вот уж повезло. Пришельцы улетают, и это его последний шанс выполнить домашнее задание.
– Пошел ты!
Я отворачиваюсь. По щекам текут слезы, внутри все кипит от ярости. Я злюсь на весь мир. Потом бегу прочь.
Впрочем, в чулках далеко не убежишь – через квартал он догоняет меня и одним прыжком перегораживает дорогу.
– Остановитесь!
– Что? Мне нужно на работу! – рявкаю я.
– У вас синдром расставания, как на других планетах. Обычное дело. На каждой планете.
– Синдром расставания? Пришелец пожимает плечами.
– Синдром беглеца. Страсть к путешествиям. – Он слабо улыбается и похлопывает меня по руке. – Там ничуть не лучше. Не больше надежды, чем здесь. Даже меньше.
Теперь уже я пожимаю плечами и поворачиваюсь, чтобы уйти.
– А образец? – окликает меня пришелец. – Мне нужно возвращаться.
Я задумываюсь на мгновение, затем киваю.
– Ладно. Вот моя рука.
Инопланетянин прижимает пластиковый цилиндр к моей коже. Я чувствую тепло, и цилиндр начинает наполняться красной, пузырящейся кровью.
– Хотя бы часть меня попадет в космос. – Другой рукой я вытираю слезы.
– Небольшая часть.
– Может, вы меня клонируете. Тогда я как будто побываю у вас. Я вырасту в вашем обществе, и…
– Нет. – Он медленно качает головой. Его глаза печальны. – Вы не понимаете. Ваше место на этой планете, и больше нигде.
– Понятное дело, – вздыхаю я.
Инопланетянин сует руку в рюкзак и вытаскивает маленькие ножницы.
– Я взял кое‑что у вас, а взамен оставлю часть себя. – Он отрезает прядь от своей серо‑голубой гривы и протягивает мне.
Волоски грубые и жесткие. Я счастлива и порывисто обнимаю пришельца; застигнутый врасплох, он не успевает отстраниться.
– Спасибо.
Я вынуждена нагнуться, но мне все же удается ткнуться лбом в его плечо. Откуда‑то из глубины его тела доносится тихое мурлыканье. Он гладит меня по голове.
– Мне пора, женщина‑человек. – Инопланетянин отстраняется, поворачивается и бежит по улице к своему скутеру. – Удачи!
Ошеломленная, я бреду к автобусной остановке; в руке зажата маленькая прядь волос. Я провожу кончиком пряди по щеке, чувствуя приятное покалывание жестких волосков. Их хватит, чтобы сплести ожерелье, а может, и два, и я решаю, что сделаю одно для Габриэллы, а другое для себя.
Лето с семеркой[5]
Летом того года, когда нам исполнилось четырнадцать, мы провели не одни. На ферму Матушки Рэдд в Уортингтоне приехала погостить семерка.
– После ленча приведите в порядок дальнюю спальню, – распорядилась в то утро за завтраком Матушка Рэдд.
Одна из них жарила яичницу у плиты, вторая выжимала апельсиновый сок. Третья накрывала на стол. Мы только что вошли, закончив с повседневными обязанностями – нарвали алмазных цветов, нащипали овечьей шерсти, а также втихаря надоили несколько унций светлого пива с пивного куста, – и теперь праздно сидели за кухонным столом.
Меда, моя настоящая сестра и интерфейс нашего кластера, вслух выразила общие мысли:
– Кто у нас будет жить?
Гости не просто останутся на ночь. В таких случаях мы не прибираемся в спальне, а вытаскиваем постели из дивана в кабинете и предоставляем в распоряжение гостя весь первый этаж. А если гостей несколько, раскладываем подушки и одеяла в зале.
Матушка Рэдд бросила на нас недовольный взгляд, и мы поняли, что задаем слишком много вопросов.
– Гость.
Мы пожали плечами.
Утро было посвящено занятиям физикой. Мы решали мировые проблемы: если выстрелить ядром из пушки, установленной на неподвижном вагоне, и ядро попадет в другой неподвижный вагон, то с какой скоростью вагоны будут удаляться друг от друга через пять секунд после выстрела? Вот такие задачи.
И кому это придет в голову затаскивать пушку в вагон? – передала я.
Стром рассмеялся. Бола, интуитивно чувствовавший силу и движение, мгновенно передал нам изображение пушечного ядра и элегантной траектории его полета. Потом учел воздушные потоки, гравитационные возмущения и другие силы второго порядка. Как только он добавил влияние приливного эффекта и притяжения Юпитера, Кванта выдала результат: семь с половиной сантиметров в секунду.
– Подожди с ответом, дай мне хотя бы записать решение. – В руке Меды был карандаш, а Кванта производила все вычисления в уме.
– Зачем?
– Ради тренировки!
– Зачем?
Меда застонала. Моя сестра всегда отличалась эмоциональностью; все ее – то есть наши – чувства тут же выплескивались наружу. Именно поэтому она была нашим интерфейсом.
– На экзаменах придется сдавать письменные работы! Нельзя просто записать ответ.
Кванта пожала плечами.
Кванта не всегда будет с нами, передала я.
Мойра!
Я почувствовала удивление и мгновенный испуг Кванты. Мы были вместе почти четырнадцать лет и только в страшном сне могли представить себя отделенными от остальных. И если этот ночной кошмар посещал одного из нас, его переживали все.
– Ладно тебе.
Я послала Кванте ободряющий сигнал и улыбку. Успокоившись, она сосредоточилась на следующей задаче. Мы записали остальные решения на бумаге. Кванта вела нас от уравнения к ответу, который ей был уже известен.
После ленча мы потащились наверх, в гостевую спальню и принялись разбирать коробки. Очень хотелось просто выбросить весь хлам в окно, а потом отнести на помойку, но мы не решились. Мануэль нашел набор лабораторных пипеток, а в некоторых коробках попадались фотографии, в рамках и без.
– Что это? – спросила Меда, доставая снимок в старой пластмассовой рамке.
Мы видели изображение ее глазами, однако я сразу узнала Матушку Рэдд, более молодую, чем теперь, и вчетвером. Ее каштановые волосы были коротко пострижены, а теперь она их отрастила. И на снимке она гораздо стройнее – совсем не похожа на ту дородную, пухлую женщину, которую мы знали.
– Это было до того… – произнесла Меда. Да.
Хотя теперь Матушки Рэдд состоит из трех индивидуумов, когда‑то, очень давно, ее кластер создавался как квартет. Она была врачом, причем очень известным. Мы прочли несколько ее статей и почти ничего не поняли, несмотря на порядковое превосходство – секстет – и специализацию на математике и естественных науках. Потом одна из ее составляющих умерла, и от прежней Матушки Рэдд осталось три четверти.
И вновь нас охватил страх разделения, чувство, которое мы обязаны сдерживать. Стром задрожал, и я коснулась его руки. Потерять одного из нас, стать квинтетом…
Меда пристально вглядывалась в фотографию. Я знала, о чем она думает, хотя улавливала лишь ее любопытство. Какая из составляющих Матушки Рэдд погибла? Вряд ли нам удастся ответить на этот вопрос: квартет Матушки Рэдд состоял из однояйцовых близнецов. Меда отложила фотографию.
– Смотрите. – Кванта держала в руке старый, потрепанный учебник биологии. Внутри мы прочли год издания – 2020.
– Вот это древность! – воскликнула Меда. – Старше, чем кластеры. И какой от него толк?
Кванта провела большим пальцем по срезу страниц, и книга раскрылась на цветной вкладке с изображением женского тела в разрезе.
– Очень сексуально, – прокомментировал Мануэль. Я уловила смесь возбуждения и смущения. У мужских компонентов нашего кластера всякие глупости вызывают физическое желание. Иногда я жалею, что нас создали не однополым женским кластером, как Матушка Рэдд, а поровну поделенным секстетом.
Мануэль перевернул страницу, и мы увидели лягушку в разрезе, с наложенными друг на друга слоями‑страницами, так что, листая их, видишь сначала кожу, потом мускулатуру, потом внутренние органы.
– Селезенка не на месте, – заметил Бола.
В прошлом году на уроках биологии мы создавали лягушек. Наши прыгали лучше всех.
Складывая последние коробки на чердаке сарая, мы услышали завывание реактивного двигателя.
– «Фолсом‑5Х», – на слух определил Бола. – Шесть стоек, водородный двигатель.
На самом деле это оказался «Фолсом‑ЗМ», модифицированный старый скайбус, но мы не успели подразнить Болу за его ошибку. Скайбус приземлился на посадочной площадке за домом, и мы побежали к нему.
Матушка Рэдд замахала руками, останавливая нас, и мы увидели, в чем дело. Скайбус уже высадил пассажира и с ревом взмыл в небо. Рядом с Матушкой Рэдд стоял еще один кластер, и их интерфейсы обменивались рукопожатием.
– Привет, я Аполло Пападопулос, – представилась Меда. – Добро пожаловать в…
Гость повернулся к нам, и мы посчитали: кластер из семи человек, септет. Слова приветствия застряли в горле у Меды. Мы таращили глаза, пораженные этим зрелищем. Ведь нас было всего лишь шестеро – кластер шестого порядка.
Всем известно, что чем выше порядок, тем сильнее кластер, заявила Кванта.
Неправда, возразила Меда.
Нам все же удалось обрести дар речи и вежливо поздороваться с Кэндис Тергуд. Меда пожала руку лидеру септета, одной из шести девочек‑близнецов – тощих зеленоглазых блондинок. Седьмым был мальчик, ростом повыше, но такой же худой, белокожий и светловолосый. Наш кластер состоял из трех мальчиков и трех девочек; мы с Медой были двойняшками, а остальные создавались из другого генетического материала.
Затем Стром вдруг вспомнил о неоконченных делах в сарае, и мы поспешно ретировались, а семеро Кэндис и три Матушки Рэдд направились к дому.
Нет, правда!
Нет, неправда!
Я заставила их замолчать детским феромоном, который напомнил о несерьезности их поведения.
Мы знали историю своего появления. Первые кластеры, созданные почти пятьдесят лет назад, были дуэтами, и цель их создания – использование химической памяти и феромонов для передачи эмоций между двумя отдельными человеческими существами. С тех пор порядок кластеров увеличился, а химические сигналы стали гораздо сложнее. Мы были секстетом – самый высокий порядок, с которым когда‑либо приходилось встречаться. Все наши одноклассники тоже. Участников космической программы отбирали среди секстетов.