Доклад: Добролюбов о Катерине

Говоря о том, как «понят и выражен сильный русский характер в „Грозе“, Добролюбов в статье „Луч света в темном царстве“ справедливо подметил „сосредоточенную решительность“ Катерины. Однако в определении ее истоков он полностью ушел от духа и буквы трагедии Островского. Разве можно согласиться, что „воспитание и молодая жизнь ничего не дали ей“? Без монологов-воспоминаний героини о юности разве можно понять вольнолюбивый ее характер? Не почувствовав ничего светлого и жизнеутверждающего в рассуждениях Катерины, не удостоив ее религиозную культуру просвещенного внимания, Добролюбов рассуждал: „Натура заменяет здесь и соображения рассудка, и требования чувства и воображения“. Там, где у Островского торжествует народная религия, у Добролюбова торчит абстрактно понятая натура. Юность Катерины, по Островскому,- утро природы, торжественная красота солнечного восхода, светлые надежды и радостные молитвы. Юность Катерины, по Добролюбову,- „бессмысленные бредни странниц“, „сухая и однообразная жизнь“. Подменив культуру натурой, Добролюбов не почувствовал главного — принципиального различия между религиозностью Катерины и религиозностью Кабановых. Критик, конечно, не обошел вниманием, что у Кабановых „все веет холодом и какой-то неотразимой угрозой: и лики святых так строги, и церковные чтения так грозны, и рассказы странниц так чудовищны“. Но с чем он связал эту перемену? С умонастроением Катерины. „Они все те же“, то есть и в юности героини тот же „Домострой“, „они нимало не изменились, но изменилась она сама: в ней уже нет охоты строить воздушные видения“. Но ведь в трагедии все наоборот! „Воздушные видения“ как раз и вспыхнули у Катерины под гнетом Кабановых: „Отчего люди не летают!“ И, конечно, в доме Кабановых Катерина встречает решительное „не то“: „Здесь все как будто из-под неволи“, здесь выветрилась, здесь умерла жизнелюбивая щедрость христианского мироощуще-(*64)ния. Даже странницы в доме Кабановых другие, из числа тех ханжей, что „по немощи своей далеко не ходили, а слыхать много слыхали“. И рассуждают-то они о „последних временах“, о близкой кончине мира. Здесь царит недоверчивая к жизни религиозность, которая на руку столпам общества, злым ворчанием встречающим прорвавшую домостроевские плотины живую жизнь. Пожалуй, главной ошибкой в сценических интерпретациях Катерины было и остается стремление или стушевать ключевые монологи ее, или придать им излишне мистический смысл. В одной из классических постановок „Грозы“, где Катерину играла Стрепетова, а Варвару — Кудрина, действие развертывалось на резком противопоставлении героинь. Стрепетова играла религиозную фанатичку, Кудрина — девушку земную, жизнерадостную и бесшабашную. Тут была некоторая однобокость. Ведь Катерина тоже земной человек; ничуть не менее, а скорее более глубоко, чем Варвара, ощущает она красоту и полноту бытия: „И такая мысль придет на меня, что, кабы моя воля, каталась бы я теперь по Волге, на лодке, с песнями, либо на тройке на хорошей, обнявшись...“ Только земное в Катерине более поэтично и тонко, более согрето теплом нравственной христианской истины. В ней торжествует жизнелюбие народа, который искал в религии не отрицания земли с ее радостями, а освящения и одухотворения ее.