Доклад: ЗАГАДАЙ ЖЕЛАНИЕ
– Что? – поразился Кит, но, прежде чем он успел поразиться как следует, в нагрудном кармане пиджака пронзительно заверещала его личная спин‑трубка. Кит достал ее и посмотрел на высветившийся на дисплее номер. Младшая сестренка.
– Доброе утро, милый, – пропела она в трубку.
– Доброе утро, зайка, – ответил Кит и поглядел на пруд. Но, чем бы оно ни было в самом деле, оно уже бесследно исчезло. Рыбки, будто очнувшись, набросились на корм, радуя Кита здоровым аппетитом.
– Как дела, милый.
– Хорошо, – сказал Кит, глядя на пруд, – а у тебя, милая?
– Хотела тебя о чем‑то попросить, и вот, представляешь, вылетело из головы… Да! Сегодня – пятая годовщина папиной смерти. Как странно, я бы сама и не вспомнила, но Гордон сказал мне за завтраком…
– А я вспомнил, и утром помолился за упокой несчастной папиной души.
– Ты серьезно, милый?
– Что ты хотела, зайка? У меня рабочий день начинается через пять минут.
– Говорю же, этот олух деревенский вечно сбивает меня с толку своими выкрутасами. Проснулся сегодня ни свет ни заря, начал искать носки, которые сам вчера затолкал под кровать. Носки он не нашел, разбудил меня и давай на меня орать, как будто я виновата в том, что он постоянно теряет носки. Конечно, я нашла ему носки, но потом ему понадобились рубашка, галстук, костюм и завтрак. А потом он умчался на работу, продолжая орать, что опаздывает… и еще что‑то вопил про мои непомерные траты… ах, вот, вспомнила. Зайди, пожалуйста, сегодня в галерею к Серафине и забери у нее для меня сахарницу.
Кит зажег сигарету и закурил, продолжая отвлеченно смотреть на пруд с рыбками.
– Какую еще сахарницу.
– Ужасно дорогая и редкая вещица, Серафина очень долго искала ее специально для меня.
– Неужели это нужно сделать сегодня?
– Да. Прямо сегодня. Просто зайди и забери ее, и отправь ее мне с Экстренной Доставкой.
– Серафину?
– Нет, глупыш. Сахарницу!
– Хорошо. Отправлю за ней кого‑нибудь попозже. Своего секретаря, например.
– Милый, знаю, ты страшно занят, но зайди сам. Потому что ужасно дорогая и антикварная…
Кит понял, что лучше прекратить этот разговор и согласиться сделать все, что просит сестра, иначе он рискует свихнуться еще до ленча.
– Ладно. Зайду, заберу твою соусницу.
– Сахарницу!
– Я понял. Сахарница. О, Боже! Хорошо. Зайду. Заберу. Отправлю. Экстренной Доставкой.
Закончив разговор, он вышел из оранжереи, на прощание еще раз глянув на рыбок, которые жадно поглощали пищу. Кит ушел и уже не увидел, как они, доев корм, принялись рвать в клочья друг друга, и вода забурлила и покраснела от крови.
В городе Нью‑Анкоридж, столице планеты Лудд, Второе Кольцо, Квадрант 13KL‑15TY, шел проливной дождь. За плотной пеленой воды было почти не разглядеть самого города, но, признаться, и в ясную погоду Нью‑Анкоридж не производил сильного впечатления. Тихий, сонный, провинциальный город с населением всего в двести тысяч человек; с пригородами – чуть больше трехсот тысяч. Дождь поливал красные черепичные крыши жилых домов, здание городской ратуши, магазинчики со старомодными вывесками и центральный городской парк, главным украшением которого являлась бронзовая статуя Джека Ланкастера.
В ста пятидесяти милях к северу от Нью‑Анкориджа находилась Коммуна истинных луддитов, или просто луддитов, – как называли их по всей остальной Империи, подразумевая при этом не жителей Лудда вообще, а именно обитателей Коммуны.
Подавляющее большинство истинных луддитов являлись прямыми потомками поданных Черного Триумвирата, генетически модифицированных людей – Человеко‑конструктов, чудом сумевших пережить гибельный взрыв Фатальной Сопричастности, когда агония умирающего Черного Триумвирата, распространившись по вездесущим щупальцам Сопричаствующей Машины, мгновенно убила многие миллионы людей и бесчисленные сотни тысяч превратила в обезумевших, бессловесных и обеспамятевших животных. Такова была высочайшая цена Освобождения… цена свободы.
Затерянный на задворках Империи, некогда Лудд назывался Землей. Печальные последствия двухсотлетней Последней Мировой Войны изменили облик колыбели человечества до неузнаваемости. Целые страны и континенты обратились в выжженные пустыни, радиоактивные торнадо сравняли с землей горные цепи и высочайшие вершины, а могучие реки повернули вспять. Тем не менее, после окончания Последний Мировой и заключения вечного мира между Объединенной Америкой и Демократическим Китаем, именно Земля стала столицей Старой Федерации, а впоследствии – безымянной столицей мертворожденного государства, созданного Черным Триумвиратом.
До сих пор на планете практически всюду были рассыпаны осколки минувших эпох, но больше всего напоминаний осталось о времени владычества Триумвирата. Руины закопченных пожарами и взрывами белых, геометрически совершенных, многоярусных городов, развалины промышленных и военных заводов, опустошенные подземные хранилища Сот Детопроизводства, черные кубы департаментов Антихаоса, пирамиды храмов Сопричастности…
Самым впечатляющим, без сомнения, был остов самого Черного Триумвирата, затерянный в песчаных пустошах Аляски‑16 – единственного уцелевшего обломка разрушенного в результате Последней Мировой североамериканского континента. Некогда именно здесь располагался Дворец Сопричастности, от которого ныне остался гигантский кратер диаметром в триста пятьдесят миль, заполненный от края от края черным, искореженным, застывшим металлом – жалкие останки самого страшного врага человечества. Надгробный монумент ФАТАЛИЗМА, СОПРИЧАСТНОСТИ, АНТИХАОСА. Памятник чудовищной военно‑технократической диктатуре, в которую выродилась Старая Федерация спустя полтора столетия после Второй Экспансии. Могила самой страшной в истории тирании, опутавшей человечество щупальцами Сопричаствующей Машины.
Давным‑давно, в самом начале, Сопричаствующая Машина носила прозаическое название Главный Центральный Терминал. Именно Главный Центральный Терминал связывал воедино и одновременно контролировал Центральные Терминалы остальных планет Федерации, а те, в свою очередь, контролировали все локальные административные, управленческие, информационные, промышленные и оборонные комплексы, метеоспутники, транспортные магистрали, Джет‑корабли, системы КФРС и, соответственно, прямо или косвенно, миллиарды и миллиарды человеческих существ, которые пользовались всем этим.
О, блаженная Вселенская Мясорубка, любящий ангел‑хранитель мятежного и заблудшего людского стада! Каждое биение ее пульса в мгновение ока достигало самого удаленного уголка Федерации. Всемогущая, вездесущая, неподкупная, бесстрастная, суровая и милосердная Машина собирала, анализировала и классифицировала непредставимые человеческим умом массивы информации, планировала и регулировала, одаряла, наказывала и надзирала, свершала великие открытия, планировала и снаряжала экспедиции к далеким звездам…
После того, как с помощью Машины правительство Старой Федерации покончило с голодом, нищетой, коррупцией, войнами, революциями, контрреволюциями, религиозными, национальными, идеологическими и прочими распрями и междоусобицами, человечество подверглось прививке рукотворного вируса Всеобщей Унификации, и была учреждена Вечная Истинная Религия Мира и Согласия.
Казалось бы, Единое Унифицированное человечество шагнуло в нескончаемый золотой век, эпоху мира, любви и милосердия, но вдруг случилось что‑то нехорошее. Старая Федерация в один миг отправилась в небытие; Главный Терминал превратился в Сопричаствующую Машину, безумную и безжалостную; а власть захватил Черный Триумвират.
Многие, правда, задавались вопросом: не было ли подобное развитие событий если не естественным, то предсказуемым. И не была ли та самая эпоха любви, мира и милосердия безумной и чудовищной тиранией, на смену которой пришла еще одна безумная и чудовищная тирания?
Все же, куда больше вопросов, и далеко не риторических, вызывал сам Черный Триумвират, явившийся будто из небытия, из самого Ада, и столь же непостижимо канувший туда же, в вечную загадку и нерушимое безмолвие. Тайна трех его личностей оставалась загадкой до сих пор.
Некоторые считали, что за два столетия Главный Терминал сделался настолько невообразимо сложен, что обрел самосознание. Только сразу после самозарождения машинный разум соскользнул в пучины безумия – эквивалента шизофрении, сопровождающейся расщеплением личности. Но в данном случае речь шла не о двух или четырех, или многих десятках неполноценных эго, способных сосуществовать и конфликтовать в сознании больного человека. В случае Великой Машины с ее невообразимого размера и емкости электронным мозгом ущербных псевдоличностей возникли неисчислимые миллиарды миллиардов, и все они после зарождения вступили в яростную и ожесточенную борьбу за выживание. В конце концов, в этой адской схватке выжили лишь трое, известные впоследствии как ФАТАЛИЗМ, СОПРИЧАСТНОСТЬ, АНТИХАОС. Они и взяли под полный контроль систему Терминалов. Имелась теория, согласно которой до последнего мига своего существования, вплоть до Освобождения, эти болезненные фантомы не подозревали о существовании друг друга, чем вроде бы могли объясняться некоторые противоречивые, абсурдные, непоследовательные решения Триумвирата.
Другая версия, более приземленная, гласила, что нечто ужасное стряслось не с Машиной, а с людьми, управлявшими ею – инженерами, генералами, учеными, политиками Федерации. Возможно, произошел государственный переворот, или страшный природный катаклизм, землетрясение, или эпидемия… словом, ужасное нечто, и они исчезли. Оставленная без присмотра, Великая Машина оказалась предоставлена сама себе и продолжала функционировать согласно заложенной в нее программе – просто как исправная, многофункциональная и долговечная мясорубка. И чудовищная бойня, в которой погибла большая часть Унифицированного человечества, безумные эксперименты, создание министерств ФАТАЛИЗМА, СОПРИЧАСТНОСТИ, АНТИХАОСА были частью этой программы.
Третья версия, никак не связанная с долговечными мясорубками, а также психическими расстройствами у них, состояла в том, что Машиной до последнего момента, вплоть до Освобождения, все‑таки управляли люди. Ходили слухи о секте, захватившей Машину, и поклонявшейся ей, как божеству. Но и это были только слухи, неясные предположения.
Известные факты состояли в том, что последствия правления Триумвирата были катастрофическими. Семьдесят процентов Унифицированного человечества были безжалостно истреблены им в первые четыре месяца его правления. Выживших Триумвират загнал в города‑резервации и сделал жертвами своих диковинных чаяний и абсурдных экспериментов. Искусство умерло. Науки умерли. Семья, любовь, секс – все это было уничтожено. Их сменили Камеры Услад, Храмы Антихаоса, директивы Министерств Фатализма, Соты Деторождения и сладостные объятия Сопричаствующей Машины. Прогресс остановился. Сама История остановилась. Если Триумвират и проводил эксперименты, делал изобретения, исследовал, воевал и убивал, то исключительно во имя своих непостижимых целей.
Таковой, в частности, была так называемая Третья Экспансия, когда Черный Триумвират бросил целую флотилию беспилотных Джет‑кораблей на освоение самого дальнего космоса. Неизвестно, что Триумвират искал в бездонных глубинах вечной и бесконечной Вселенной. Неизвестно, нашел ли он то, что искал. Единственным наглядным достижением Третьей Экспансии было обнаружение некогда позабытого Эпллтона с колонией не‑существ и его последующее завоевание. Остальное терялось во мраке, таком же непроглядном, как космическая тьма. Но, похоже, таинственные искания Триумвирата успехом не увенчались, так как вскоре покорение космоса было окончательно свернуто, и Триумвират решил довольствоваться синицей в руках – то есть загнанным в ловушку человечеством.
По счастью, некоторой части человечества удалось избежать страшного капкана. Например, будущему Салему, а в те времена прославленной Свободной Торговой Колонии – созданному в результате Второй Экспансии мощному и процветающему феодальному государству, у которого еще задолго до воцарения Черного Триумвирата начались столь существенные идеологические, политические и экономические разногласия с правительством Федерации, что дошло до серьезного и затяжного военного конфликта. В результате кровопролитной Тридцатилетней Войны Свободная Торговая Колония потеряла миллионы жизней, но отвоевала право на независимость и вышла из состава Федерации.
Схожим образом спаслась и основанная выходцами из Братского Блока Священная Ортодоксия. Молчаливые и суровые, одетые в черные с золотыми крестами мундиры воины Ортодоксии расправились сперва с чиновниками Федерации, жаждавшими повсюду насадить свои порядки, а следом и с прибывшими на помощь чиновникам войсками. Долгие месяцы полыхали костры, в пламени которых поджаривались посланцы обезумевшей метрополии и сочувствующие им. Дым от костров поднимался к небу. Когда огонь погас, и пепел был развеян по ветру, Ортодоксия разорвала с Федерацией все отношения.
Уцелела и Луизитания, будущая обитель Синдиката Крайм‑О, а в те незапамятные времена – Федеральная Тюрьма № 1892. Открытая еще во время Первой Экспансии, планета обладала гигантскими залежами полезных ископаемых и суровым климатом, поэтому к моменту Второй Экспансии давно превратилась в ссыльную тюрьму строгого режима. Сюда милосердные лидеры Федерации десятками тысяч отправляли политических противников, отпетых уголовников, ярых рецидивистов, террористов, а впоследствии – граждан, обладающих врожденным неизлечимым иммунитетом к вирусу Унификации. Луизитания была далеко не единственным местом подобного рода, просто – самым известным. За десять лет до воцарения Триумвирата вспыхнул крупномасштабный тюремный бунт, когда заключенные перебили охрану, взорвали Центральный Терминал, объявили себя независимым государством Республикой Луизитания и вышли из состава Федерации.
Пагубное правление Триумвирата также обошло стороной систему Зеленой Лиги Джихада, Области Великой Монголии, колонию Новый Пекин и несколько отдаленных и малонаселенных планет, лежавших на самой дальней периферии исследованного людьми космоса – будущие Особые Территории – среди которых, в частности, были Дезерет и Каенн.
Все эти такие непохожие миры, терзаемые разногласиями и жестокими внутренними противоречиями, нашли в себе силы объединиться и составить единый оплот противостояния Черному Триумвирату, выстоять и победить.
Но с тех пор минуло пять столетий, и человечество начало забывать, насколько тягостной была борьба, насколько чудовищной была диктатура Триумвирата, скольких человеческих жизней стоило Освобождение. Память человеческая коротка… слишком коротка.
И все же, кто‑то должен был помнить. Кто‑то должен был!
Спустя стандартный год после Освобождения все пережившие Финальную Сопричастность Человеко‑конструкты покинули бывшую столицу Федерации, павшую столицу технократического государства, ныне захваченную войсками Свободного Мира, и ушли. Далеко‑далеко в глухих лесах Ч‑конструкты основали собственное поселение, и таким образом было положено начало истории луддитской Коммуны, провозгласившей своим основным принципом полный отказ от машин.
Почти половина из этих семи тысяч наивных и храбрых Ч‑конструктов скончались в первую же суровую зиму. Они сотнями гибли от холода, недостатка пищи, ранений и, что самое скверное, от неведомых обычных людям страшных генетических заболеваний. Далеко не все Ч‑конструкты сохранили способность размножаться обычным путем, то есть, без помощи Сот Детопроизводства. Но выжившие упорно продолжали строительство своего маленького утопического общества. Они учились. Они заново изобрели человеческую речь, огонь и колесо. Они строили хижины, охотились и рыбачили, шили одежды из шкур диких животных. Второе поколение Ч‑конструктов, зачатых и рожденных естественных путем, в отличие от своих несчастных отцов и матерей, уже гораздо больше напоминали обычных людей. И они не помнили Сопричаствующую Машину.
Годы шли, Коммуна разрасталась, крохотное поселение превратилось в каменный город, названный Мэмфордом. Луддиты заново открыли колесо, телеги, плуги, прялки, луки и арбалеты. В городе работали небольшие кустарные мастерские – но на этом уступки прогрессу заканчивались. Коммуна навсегда застыла на переходной ступени от дикарского строя к средневековью.
Со временем Коммуна сделалась местом паломничества для людей из Вовне – как называли луддиты Империю, основанную на руинах государства Черного Триумвирата. Кто‑то искал здесь Святой Грааль, кто‑то жаждал экзотики и новых впечатлений. Луддиты благодушно принимали всех: безумцев, поэтов, лжепророков, мессий, визионеров, просто отчаявшихся и одиноких. Здесь искали убежища убийцы, казнокрады, воры и преступники – ибо действие имперских законов официально не распространялось на территории Коммуны – искали и зачастую не находили.
Дело было не в том, чтобы попасть сюда, хотя и это удавалось далеко не каждому. Главное – надо было еще суметь удержаться здесь. Луддитская Коммуна была чрезвычайно закрытым сообществом со сложными внутренними правилами, которые складывались столетиями, с жестокими законами, многие из которых были неписаными, но нарушение их каралось немедленным изгнанием, а то и смертной казнью. Сам образ жизни луддитов был причудлив и архаичен, точно так же, как язык, на котором они изъяснялись. Почти все пришельцы из Вовне, в конце концов, уходили.
Но некоторые, самые упорные, оставались, и тогда неотвратимо менялись, ибо Коммуна давно превратилась в особый, тайный мирок, уверенно хранивший и оберегавший свои секреты.
И частью их было Слияние с Духом.
Тем прохладным, но солнечным, утром, братья и сестры собрались на главной площади Мэмфорда, главного города Коммуны. Здесь не шел дождь, и небо было совершенно безоблачным, высоким и ясным.
Служки в красных накидках и капюшонах обошли каждого из братьев и сестер, раздавая горсти сушеных грибов, обладающих особенными свойствами. Эти галлюциногенные дары природы луддиты в больших количествах собирали осенью, заготавливали и впоследствии круглогодично использовали для церемоний Слияний.
С каменного возвышения в центре площади за ходом ритуала наблюдал мэр Коммуны, пятидесятидвухлетний Грегори Даймс, облаченный в торжественные и страшно неудобные черные одежды, вручную расшитые золотыми нитями. Более всего Даймса донимали шерстяные церемониальные кальсоны, кусающие за самые интимные места. Он украдкой почесывался и бранился на незнакомом луддитам языке – наречии чужака из Вовне.
– Чертовые кальсоны. Чертов дождь! Чертовые… Ч‑конструкты!
Убедившись, что каждый из пяти тысяч присутствующих получил и употребил свою порцию грибов, Даймс успокоился, сел, скрестив ноги, улыбнулся своей юной возлюбленной Люси, которая находилась в первом ряду, и заговорил, призывая Духа.
– О, Дух, наш невидимый заступник, защитник от морока машин, внемли нам, преданным детям твоим. Богиня Технология, мы отрицаем тебя.
– Отрицаем! – тысячами голосов отозвались луддиты, опускаясь на заранее расстеленные на гладких камнях соломенные циновки.
– Наука, мы отрицаем тебя! – продолжал Даймс. – Прогресс, мы отрицаем тебя! Храм Разума, стальное сердце Трансгуманизма, пылающее святилище Заблуждения, мы сокрушили тебя и на обломках твоей надменной Гордости воздвигли священный алтарь Любви! Отрицание, освобождение, очищение, возрождение! О, Дух! Даруй нам Забвение! Забвение! Забвение!
Закрыв глаза, юная Люси, как и тысячи ее соплеменников, последовала за сильным голосом Даймса, будто за путеводной звездой. Тьма перед ее плотно сомкнутыми веками постепенно светлела, пока не рассыпалась мириадами сочных красок. Дух вошел в нее, наполнив и напитав тело и душу теплой, как материнские руки – любовью. Люси знала, что те же самые чувства сейчас испытывают тысячи ее братьев и сестер. Сознания их переплелись и сплавились воедино, подобно рекам, вливающимся в единый океан гармонии. Люси радостно плыла по течению, захваченная общим потоком, смеясь и танцуя, ощущая себя обновленной, сильной, цельной, чистой, здоровой.
– Любовь, – шептали ее губы, – любовь, любовь…
И вдруг счастье закончилось, и начался ужас. Тепло сменилось мертвенным холодом, а чистые воды райского океана потемнели от крови и сделались отравленными и горькими, как трава полынь. Студеный поток закрутил ее, как щепку, и вышвырнул на берег скорби. Корчась от боли и страха, она беспомощно смотрела, как ее обступают древние боги, воющие и стенающие призраки, алчущие козлоногие демоны похоти и голода. Могильные черви, смердящие чудовища, обитающие на пепелищах языческих капищ, ожившие деревянные идолы набросились на нее, терзая, мучая, вгрызаясь в беззащитную плоть…
В отчаянной попытке спастись от нескончаемой пытки девушка распахнула невидящие глаза и отчаянно закричала. Ее крик слился с криками сотен ее сородичей, только что переживших абсолютное погружение в тот же мучительный кошмар. Площадь превратилась в бурлящее человеческое море.
Наблюдающий за этим с возвышения Грегори Даймс один остался спокоен среди страстей и хаоса. Мимолетная улыбка скользнула по его губам. Он видел это… и знал, что это – знамение. Знамение грядущих великих перемен, которым будет суждено уничтожить величайшую в истории Империю.
В тот же миг он услышал голос внутри своей головы; мягкий манящий шепот, густой, сладкий, обволакивающий, растворяющий, как топленое молоко. Зов. Он поднялся, извинившись перед клиенткой, которая зашла за советом по поводу своих семейных неприятностей. Он не гнушался оказывать и эти услуги. В черной визитной карточке с вензелями так и значилось: специалист широкого профиля.
Поглаживая узкую бородку, он раздернул бархатные портьеры, открыл дверь и вошел в небольшую комнату без окон, со стенами и потолком, выкрашенными черной с пурпурным отливом краской. Мрак угрюмой каморки разгоняли несколько тускло мерцающих свечей из красного воска, накрытых стеклянными колпаками. Он запер двери на ключ и бережно достал из стенной ниши хрустальный шар. Какое‑то время тот оставался тусклым и мертвым, но постепенно, согреваясь в его руках, ожил. Внутри шара вспыхнул свет, разгораясь все ярче, подобно погребальному костру, и вот – он увидел…
Мрак, Гибель, Красную Смерть. Братоубийственную войну и восходящего на трон величайшего в истории Тирана. Он увидел все это и улыбнулся, когда сквозь алые всполохи грядущих катастроф и мареновое мерцание проступило нечеловеческое лицо и прошептало одно слово:
– Скоро.
И шар погас, наполнив его радостью и нетерпением.
Но пора было вернуться к обыденным делам. Клиентка терпеливо дожидалась его возвращения, и он не обманул ее надежд, протянув треугольный флакон темно‑синего стекла, внутри которого плескалась загадочная жидкость.
– Две капли питья в утренний кофе вашего мужа, мадам, и он больше никогда не вспомнит о своей любовнице.
– Спасибо.
– Что вы. Вам спасибо. Приходите еще. Непременно.
В тот день Три‑Ви с таймером включился без семи минут семь утра, разбудив Шарлотту Лэнгдон бравурной мелодией военного марша – гимном Империи, который представлял собой слегка видоизмененный старинный гимн Священной Ортодоксии. Под высокопарный строй литавр и валторн Шарлотта распахнула глаза и зевнула.
– Доброе утро, – сказала она потолку.
Немного эксцентричная привычка – начинать утро, здороваясь с потолком, но с тех пор, как месяц тому назад Шарлотту бросил муж, она обзавелась несколькими эксцентричными привычками. Например, маниакальной страстью к разгадыванию кроссвордов или пристрастием к шоколадным батончикам.
Лэнгдону недавно исполнилось сорок пять. Упитанный и по‑чиновничьи представительный, он занимал должность первого заместителя директора столичного департамента образования. Отличный заработок, большие перспективы служебного роста. В будущем Лэнгдону прочили пост министра образования, и не столицы, а имперского кабинета. Впрочем, все это не имело значения, потому что одним прекрасным вечерком, вернувшись со своей скучной бюрократической работы, Лэнгдон уселся прямо в коридоре на скамеечку для ног и начал что‑то мямлить, не глядя на Шарлотту. Кажется, объяснял, что пока им придется повременить с покупкой новой шубки для нее. Или нет. Кажется, он нашел Любовь Всей Жизни.
– Так получилось.
– Да.
– Ты ни в чем не виновата… никто ни в чем не виноват.
– Да.
– Не волнуйся о бумагах на развод, я сам займусь этим.
– Да.
– Квартиру я оставлю тебе.
Как мило с его стороны. Квартирку трудно было назвать шикарной, но все же она была достаточно уютной и просторной, и недалеко от цветочного магазина, где работала Шарлотта. Она поцеловала мужа в щеку. Лэнгдон был потрясен.
– Ты не поняла? Я ухожу от тебя.
– Нет, я все поняла.
– Что ты делаешь?
– Собираю твои вещи.
– Неужели ты не хочешь…
С этой неоконченной фразой Лэнгдон навсегда исчез из ее жизни, оставив ей свою квартиру и свою фамилию. Не Бог весть какие приобретения, но, пожалуй, лучше, чем совсем ничего.
Еще разок зевнув, Шарлотта села, облокотясь на подушку, и потянулась за первым за день шоколадным батончиком. Апельсиновый джем, нуга и карамель, как она надеялась, заполнят эту зияющую пустоту внутри. Кусая и смакуя, Шарлотта посмотрела утренний выпуск новостей всеимперской вещательной государственной сети ИСТИНА инк., в глубине души надеясь, что именно сегодня бодрые, подтянутые, высокооплачиваемые ведущие объявят о наступлении Армагеддона, Судного Дня или чего‑то в том же освежающем духе… но – увы. Государь Император посетил какие‑то скачки; парламент слаженно провалил очередную бездарную реформу Верховного Канцлера Милбэнка; в моду после долгих лет забвения вновь вошли рюши и оборки.
Выпуск новостей сменился прогнозом погоды. Сюрпризов на сегодня не намечалось. Благодаря сложной системе биокуполов и бесперебойной работе метеоспутников погода в столице всегда была предсказуемо великолепной. Зимы походили на глянцевые рождественские открытки, весны напоминали работы импрессионистов, осени заставляли вспомнить полотна Ван Гога, а летние деньки всегда были солнечными и ясными, разве иногда пойдет дождь, приятный, как теплый душ.
Шарлотта не любила душ – предпочитала принять ванну. Чем и занялась, пустив горячую воду и хорошенько взбив ароматную пену с запахом лимонов и клубники. После чего, свежая и благоуханная, она выпила чашку крепкого кофе без сахара и сливок, оделась, подкрасила губы и ресницы и уложила свои длинные, тяжелые, густые каштановые волосы. Потом схватила сумочку, затолкала в нее ключи, два шоколадных батончика – на обед и ужин, книжечку кроссвордов, чтобы скоротать время в пробках, и выскочила за дверь. Ей предстоял долгий, тяжелый день.
Цветочный магазин Либера, где Шарлотта работала, поставлял галерее Торнтонов цветы для вернисажей, выставок и перфомансов. Некогда галерея была чопорным, академическим заведением, но с тех пор, как хозяйкой здесь стала леди Серафина Милфорд, шестая жена лорда Торнтона, галерея превратилась в ультрасовременное, модное, скандальное местечко, популярное не только у богемы, но и у богатых обывателей, жаждущих острых ощущений.
Расположенная на сотом этаже Копилки, галерея разделялась на три части. Первый зал предназначался для полотен старинных и прославленных художников, второй – для картин молодых дарований. А вот третий зал был совершенно особенным, и представлял собой нечто среднее между кунсткамерой, орудием изощренных пыток и святилищем. Белый пол, белый потолок, черные стены и повсюду – зеркала. Огромные, в человеческий рост, и крошечные, не больше ногтя мизинца, старинные, помутневшие от времени и новые, в массивных бронзовых, покрытых позолотой, деревянных, пластиковых и стеклянных рамах. Здесь, бродя среди зеркал и среди своих неисчислимых отражений, человек должен был постигать самое совершенное, самое низменное, самое лживое, коварное и прекрасное из произведений искусства – самое себя. Обычно этот зал пустовал.
Сейчас, находясь во втором зале (для молодых дарований) Шарлотта расставляла по вазам цветы, лихо щелкая садовыми ножницами, и рассматривала выставленные картины, большинство которых выглядело так, будто их рисовали умственно отсталые дети. Хотя она ничуть не сомневалась, что всегда найдется богатый простофиля, готовый выложить миллион‑другой за каждый из этих шедевров абстрактного искусства.
– Добрый день, – вдруг сказал ей кто‑то в спину тихим, приятным мужским голосом.
Шарлотта терпеть не могла, когда к ней подкрадываются и что‑то шепчут на ухо. Она резко развернулась, разведя руки в стороны так, что ножницы раскрылись и превратились в смертельное оружие, и нацелила стальные лезвия в подбрюшье элегантного темно‑синего костюма, изысканную компанию которому составляли белоснежная сорочка, безупречные ботинки и галстук, похожий на поэму в прозе.
Шарлотта подняла взгляд выше галстука. Он был очень недурен собой. Лет тридцати. Высокий, светловолосый, гладковыбритый, широкие плечи, прямой нос, твердый подбородок. Дело портил его ледяной, акулий взгляд. Похоже, важный делец. Здесь, в Копилке, важных дельцов было больше, чем тины в застоявшемся болоте. Время от времени эти корпоративные монстры покидали естественные ареалы обитания – казематы своих шикарно обставленных кабинетов – и фланировали по коридорам Копилки, одетые с иголочки, бледные, как призраки, выжатые деланьем денег, как лимоны, скучные, как семь смертных грехов, и все с акульими глазами. Шарлотте не нравились эти парни, уж больно они походили на тени Аида.
– Эй, кто‑нибудь дома? – вопросил делец и пощелкал у Шарлотты пальцами перед самым носом.
– Вы что‑то хотели?
– Я хотел видеть леди Милфорд.
– Леди Милфорд вышла.
– Давно ли?
– Полчаса тому назад примерно.
– Куда?
– Леди Милфорд мне не говорила.
– А когда вернется, она вам тоже не говорила?
– Нет.
– А ее секретарь?
– Тоже ушел. Обедать.
– Ясно. Ну, а вы? Вы здесь работаете или что.
– Не совсем. Я из цветочного магазина.
– Откуда?
– Из цветочного магазина Либера. Мы поставляем галерее цветы для различных торжественных мероприятий. Сейчас, как видите, я оформляю цветочные композиции для сегодняшнего перфоманса.
Стекленея серыми глазами, делец обдумал эту, несомненно, бесценную и важную для него информацию. Потом сообщил, что леди Милфорд должна была ждать его в галерее в два часа и отдать какую‑то безумно антикварную и очень дорогую сахарницу.
– О‑о… дорогую? Насколько дорогую? – спросила Шарлотта.
Признаться, она не ждала ответа, но делец без тени смущения озвучил сумму. От потрясения Шарлотта едва не рухнула во всамделишный обморок. Не верилось, что кто‑нибудь в здравом уме способен выложить подобные астрономические деньги за фарфоровую безделушку. Ей понадобилось некоторое время, чтобы оправиться от финансового шока.
– Разумеется, это не мое дело, но вам действительно так нужна эта вещь? Почему бы вам взамен не приобрести что‑нибудь практичное, блестящее, хромированное.
Кажется, он был малость сбит с толку.
– О. Например.
– Кухонный комбайн. Или кофеварку.
– Да, пожалуй… но вы бы попробовали убедить в том мою сестру. Она славная, прелестная девчушка, но малость повернута на коллекционировании никому не нужных, очень редких антикварных вещиц. Если она не получит свою сахарницу, то снимет с меня семь шкур.
При взгляде на его суровое лицо не верилось, что кто‑то может провернуть над ним такую процедуру.
– Ох… если это так важно… я пойду, поищу леди Милфорд. Точно не знаю, но, кажется, она может быть в парикмахерской. Вы подождете десять минут?
– Да. Постойте‑ка.
Шарлотта приостановилась, любовно прижимая к груди в розовой форменной блузке здоровенные, острые, будто турецкие сабли, садовые ножницы.
– Странно, конечно, и, в принципе, не имеет никакого отношения к делу, но вы так и пойдете – с ножницами? – сказал он.
– Да. Лучше прихвачу с собой, а то кругом столько ненормальных бродит…
– Я нормален, – сказал он очень убежденно.
– Я вам верю, только, знаете, вот именно так все ненормальные и говорят.
– Тоже справедливо, – сказал он.
Шарлотта решила прекратить этот странный разговор, мило улыбнулась и отправилась за Серафиной. Та и впрямь оказалась недалеко – двумя этажами ниже, у своего парикмахера, который при помощи горячих щипцов и лака приводил в живописный беспорядок ее белоснежные локоны.
– Что‑то случилось? – спросила она, глядя на Шарлотту огромными, лучистыми, будто у эльфа, прозрачными глазами.
Леди Милфорд была существом двадцати лет от роду, сладостным, как большая‑пребольшая порция взбитых сливок. Одевалась Серафина всегда в персиковое, белое и золотое, любила мятные карамельки, играла на арфе, называла мужа папулечкой. Надо ли упоминать, что юное, невинное, обворожительное создание отличалось редкостной глупостью и вздорным нравом. Зная о том, Шарлотта старалась лишний раз не раздражать ее.
– Простите за беспокойство, леди Милфорд.
– Нет, нет. Я рада, что ты зашла, а то я здесь умираю со скуки. Присядь, расскажи мне что‑нибудь интересное.
– Я бы с большим удовольствием, леди Милфорд, но мне надо работать…
Серафина капризно наморщила нос, еле заметно перепачканный сверкающей розовой пыльцой Мыслераспылителя. Именно нанюхавшись этой дряни, она делалась невообразимо несобранной и забывала о важных встречах и антикварных сахарницах.
– Работать… фи, какая скука! Вот папулечка всегда говорит: нам, высшему сословию, есть чему поучиться у простых людей. Не понимаю, почему он такое говорит? Сам, бывало, хватит за ужином лишку, берет хлыст и гоняется по всему дому за лакеями, мол, воруют наше столовое серебро. Догонит, хлыстом по спине оприходует, объяснит, что воровать – нехорошо. А так добрее души человека, чем мой папулечка, в целом свете не сыскать!
Шарлотта была настолько зачарована этим коротеньким рассказом, что с трудом вспомнила о цели своего визита.
– К вам в галерею зашел какой‑то тип… если честно, он страшно зол, буквально вне себя. Говорит, вы должны были в галерее в два часа и отдать ему какую‑то штуку, вроде бы антикварную сахарницу.
– И? – проговорила Серафина безмятежно.
– Возможно, вам стоит подняться и отдать ему эту вещь, – предположила Шарлотта.
– Возможно? – повторила Серафина с сомнением.
Шарлотта не знала, что еще прибавить.
– Хмм. Пожалуйста?
– Ох… раз ты просишь.
Когда они прибыли на место (отчего‑то так и хотелось прибавить – преступления), делец расхаживал туда‑сюда, время от времени бросая неприязненные взгляды на абстрактную живопись. Едва ли с большей симпатией он поглядел на Серафину.
– Где тебя черти носят, душенька.
– Простите, я совсем забыла, что вы должны были зайти сегодня.
– Как это возможно. Я ведь дважды предупредил тебя, что зайду. Один раз – утром, а второй – в час дня. Ты обещала, что будешь на месте.
– Я ведь объяснила – забыла.
– А голову на шею ты утром надеть не забыла, душенька? – холодно осведомился делец.
Шарлотта почти не удивилась, когда леди Милфорд с непререкаемой серьезностью потрогала свою модно стриженую макушку. Да, голова ее была на месте. До поры до времени.
– Как вам моя новая стрижка? Мне идет?
– О чем разговор, душенька, ты обворожительна.
– Хорошо. Подождите минутку. Сейчас я вам принесу вашу дурацкую перечницу.
– Сахарницу, – поправил делец ровно.
– Ах, как вам угодно.
Неспешным облаком Серафина уплыла в свою антикварную лавку. Шарлотта опять взялась за ножницы и пульверизатор, а делец глянул на наручные часы и негромко ругнулся.
– Спасибо, что привели ее.
– Не за что.
Признаться, Шарлотте сделалось чуть неловко. Она ощущала, как делец проводит смотр ее достопримечательностей, деликатно, исподволь, но все же. Взгляд его пропутешествовал по ее спине и спустился чуть ниже, правда, всего на мгновение‑другое. Когда Шарлотта покосилась на него, он с преувеличенным вниманием рассматривал цветочные композиции в фигурных вазах из прозрачного синего стекла.
– Вы сами смастерили это? – спросил он, наконец.
Смастерила? Боже. Что за высокомерный тип. Она три дня корпела в поте лица над этими виртуозными цветочными композициями, и особенно много времени потратила на замысловатые украшения из лент, стразов и стекляруса.
– Сама.
– Выглядит неплохо. Давно занимаетесь этим?
– Уже шесть лет. Устроилась на работу по объявлению. Мистер Либер оказался настолько добр, что взял меня. Магазин у нас небольшой, но в центре, арендная плата очень высока, и он не мог позволить себе нанять дипломированного флориста. Но за эти годы, надеюсь, я сама обучилась кое‑чему.
Делец не сумел скрыть эмоций, вызванных ее рассказом. Нестерпимой скуки. И желания оказаться за миллионы световых лет отсюда.
– У вас с галерей контракт?
– Нет. Своего рода соглашение.
– Какого рода?
– Ну… мистер Либер… хозяин магазина… когда‑то работал садовником у лорда Торнтона, но не у нынешнего лорда Торнтона, а у его отца. Потом мистер Либер вышел на пенсию и решил открыть собственное дело, и лорд Торнтон предоставил ему ссуду… практически безвозмездную.
Делец обдумал это и вздохнул.
– Так вы, что ли, работаете здесь бесплатно? Такое у вас соглашение?
– Не совсем. Нам оплачивают материалы и расходы на доставку… и потом, дело не в деньгах, а в престиже. Сам факт, что наш магазин обслуживает картинную галерею лорда Торнтона – самая лучшая реклама, какую только можно вообразить.
Ее воодушевление касательно отменной рекламы цветочного магазина привело к неожиданному результату.
– Знаете… – протянул делец.
– Да?
– После того, как душенька отдаст мне эту антикварную штуку, я собирался пойти выпить кофе. Не хотите ли составить компанию.
Шарлотта вовсе не сочла эту затею замечательной.
– Благодарю, но мне надо работать.
– Возможно, вы могли бы сделать перерыв. Я бы угостил вас вкусным ленчем. Вы выглядите… не обижайтесь… малость худосочной. Молодые девушки сейчас слишком увлекаются диетами. Питаются листочками салата и минеральной водой. От этого можно заболеть, даже умереть. Слечь с анемией, к примеру.
– Я умирать не собираюсь, уж точно не от анемии, – сказала Шарлотта несколько раздраженно, задетая его назидательным тоном, – но спасибо за заботы.
– Ну, что ж. Я не хотел быть навязчивым. Просто подумал, что вам не повредит чашка кофе и бифштекс с кровью.
– Бифштекс? С кровью? О, вы знаете подходы к дамам, – не сдержалась Шарлотта.
– Правда? – сказал он, приподняв темную бровь.
– Господи Боже! Нет!
По счастью, вернулась Серафина с сахарницей, которую завернула в самую грязную и замасленную тряпицу, какую только сумела найти.
– Какое счастье, – сказал делец кисло, забирая у нее причитающееся, – итак, сколько я тебе должен, душенька.
– Нисколько. Папулечка уже заплатил. Он сказал, вернете, когда захотите. Или можете не возвращать. Так он сказал. Надеюсь, вы зайдете ко мне сегодня вечером. И жену приводите. Вдруг ей что‑то понравится, – сказала Серафина и кивнула на картины. – Знаете, подберете что‑нибудь подходящее для гостиной. Или спальни.
– Благодарю за приглашение, душенька. Что ж, зайду. До свидания.
Проводив дельца, Серафина плюхнулась на невыносимо экстравагантную оранжевую банкетку и принялась рыться в карманчиках своих персиковых одежд.
– Дорогуша, тут тебе еще долго? – спросила она Шарлотту.
– Нет, я уже почти закончила. Посмотрите, что думаете, леди Милфорд.
– Пожалуй, мне нравится. Черт! Куда запропастился мой секретарь? Когда вернется, я его уволю… точно уволю! Спасибо, что позвала. Серьезно, неохота связываться с этим типом, да еще из‑за какой‑то фарфоровой безделицы. До чего же неприятный человек.
– Вы его знаете? – осторожно спросила Шарлотта.
– Кто же его не знает, – сказала душенька Серафина слегка удивленно.
– Я, – ответила Шарлотта честно и правдиво.
– Да ведь это же был лорд Ланкастер, – проговорила Серафина, продолжая быть слегка удивленной.
– Кто?
– Лорд Ланкастер.
Мозг Шарлотты напрочь отказывался воспринимать столь поразительную информацию. Мифический грифон? Легендарный Феникс? Сцилла и Харибда? Волшебный единорог? Лорд Ланкастер?
– Кто‑кто?
– Лорд Ланкастер, – вновь повторила Серафина, – Ланкастеры. Корпорация «Ланкастер Индастриз». Лорд Джек Ланкастер. Ланкастеровский Деловой Центр. Неужели ты никогда ничего об этом не слышала?
Господи! Кто же не слышал о Ланкастерах? Ланкастеры ведь были такими ошеломляюще знаменитыми. А еще они были несусветно богатыми. И главное – это имя было написано на здании, где они находились прямо сейчас. У Шарлотты задрожали колени.
– Он? Это был он?
– Да.
– И вы с ним знакомы?
Серафина нашарила в карманчике заветную серебряную шкатулочку и открыла, поддев крышку бело‑розовым ногтем. Шкатулочка была до краев полна слюдяно‑мерцающим порошком – отборным Мыслераспылителем, сильным синтетическим наркотиком, производившемся на основе услада‑плюс четвертной очистки.
– Если тебе интересно…
– Да, – только и сумела выговорить Шарлотта немеющим языком.
Серафина оживилась, обрадованная возможностью позлословить.
– Не могу сказать, что я так уж близко с ним знакома. Вот мой муж – другое дело, они с детства лучшие приятели, их прямо водой не разольешь. Только, если хочешь знать мое мнение…
Серафина прервалась, чтобы напудрить носик щепоткой удивительного и волшебного порошка, взбодрилась и продолжила.
– Так скажу, человек он по‑настоящему неприятный. Очень себе на уме. То есть такой парень – смотрит на тебя, и никогда не поймешь, о чем он думает. Увольняет клерков за малейшую провинность. Любит приложиться к бутылке – ну, это у них семейное. А его жена, бедняжка… у нее всегда такой испуганный вид. Я ни на что не намекаю, но выводы ты можешь сделать сама.
Шарлотта не стала бы торопиться с этими самыми выводами. Кто знает, что могло напугать леди Ланкастер. Вдруг она увидела мышь. Или привидение.
– Дорогуша.
– Да, миледи.
– В последнее время ты такая рассеянная, в чем дело.
– Прошу прощения.
Из очаровательного носика Серафины пролились две капли крови, которые она небрежно смахнула ладонью.
– Я тут заболталась с тобой, а ведь хотела попросить об одолжении. Ты ведь в курсе: у меня вечером важное мероприятие. Как назло, что‑то стряслось с одной из официанток. Кажется, она внезапно умерла или что‑то подобное.
И я вспомнила, ты рассказывала мне, что работала официанткой. В устричной.
Шарлотта в жизни не работала официанткой, да еще в устричной. Леди Милфорд определенно что‑то путала. Кто‑то должен был набраться духу и объяснить ей, что наркотики разрушают мозг. Но зачем ей был мозг? Она была женой лорда Торнтона… о Господи!
– Леди Милфорд, честно говоря, я…
– Хорошо. А пока пойди, свари мне какао.
Вот такой была Серафина Милфорд. Вздорной, глупой, избалованной пустышкой, и все же, неужели она заслужила ужасную смерть, постигшую ее полтора года спустя, когда осколком взбесившегося зеркала ей отрезало голову? Всегда ли мы получаем то, что заслуживаем? Как знать.