Лекция: ЭМПИРИЯ И ПРЕДМЕТ РЕГИОНОЛОГИИ
Экскурс в социальное творчество нам нужен был не только для того, чтобы удостовериться в принадлежности регионообразования к творчеству, но и для общей ориентации в том круге проблем, с которыми пришлось бы столкнуться регионологии, стань она дисциплиной, исследующей акты регионообразования и способной теоретически обосновать как саму практику регионообразования, так и возможные пути ее оптимизации.
Из краткого знакомства со структурой процессов творчества и распространения нового становится более или менее очевидным, что предметом регионологии, поскольку она, подобна другой дисциплине, может опираться только на общее, повторяющееся в единичных выявлениях, может быть только “грамматика” регионообразования – та сумма универсальных правил, которой осознанно или неосознанно приходится руководствоваться в подготовке и реализации любого проекта региональной природы. При этом и сам сдвиг в грамматику регионообразования и мера этого сдвига будут производны не только от той действительной грани между универсальным правилом и содержательным различением (“словом” эмпирического процесса), но и от дидактических требований академической подготовки.
Регионообразование – процесс сложный и комплексный, включающий единицы различных порядков реальности (люди, вещи, знаки, социальные структуры) и операции с ними. Поэтому есть все основания предполагать, что и предмет регионологии получит комплексную “ступенчатую” структуру, предстанет чем-то вроде целостной, но разнородной по составу иерархией предметов в предмете. К примеру, значительную роль и на втором и на третьем этапах регионообразования играет строительство вообще и жилищное строительство в частности. В строительных институтах есть, как правило, факультеты промышленного и гражданского строительства и санитарно-технический. Есть и соответствующие дисциплины, так что создавать свои особые отрасли промышленного и гражданского строительства или сантехники регионологии вряд ли имеет смысл – текущее состояние дел в таких сопричастных регионообразованию дисциплинах будет, видимо, представлено в предмете на правах данности, независимого от регионологов тезауруса. Точно так же будет обстоять дело и с рядом других дисциплин экономического, математического, экологического, технического, геологического, биологического циклов. То есть предмет регионологии оказался бы опосредованным предметами других дисциплин именно в силу своей комплексности или, как чаще говорят науковеды, междисциплинарности.
Вообще-то междисциплинарность, идет ли речь об экологии или урбанистике или, в какой-то степени, о регионологии, сложная и запутанная проблема, которую пробуют поставить и решить самыми разнообразными способами как на уровне практического соучастия в единых исследовательских проектах ученых разных специальностей, так и на уровне академической подготовки. Особенно впечатляющих успехов ни в той ни в другой линии не обнаруживается. Получившим подготовку в разных дисциплинах трудно оказывается найти общий язык, а получающим междисциплинарную подготовку – привести разнопредметный конгломерат знаний к концептуальной целостности. Даже попытки специально готовить “междисциплинарные команды” в наиболее благоприятных для междисциплинарной коммуникации условиях (специальные колледжи штата Вашингтон с “оптимальной” численностью в 600-700 студентов и
с защитой коллективных междисциплинарных дипломов) пока не дают обнадеживающих результатов: закончив курс совместной подготовки и защитив коллективный проект, выпускники расходятся для продолжения карьеры по своим основным дисциплинам.
Но случай с гипотетической регионологией представляется все же несколько иным. В числе основных причин неудач наладить междисциплинарные исследования и академическое опосредование таких исследований авторы согласно называют отсутствие практического задела, с которого можно было бы начать теоретическое освоение накопленного опыта, и отсутствие “материнских дисциплин”, от которых можно было бы “отпочковаться” и на грани которых можно было бы концептуально оформить парадигму междисциплинарных исследований, превратив их в дисциплинарные.
И то и другое удерживает область междисциплинарных исследований, когда речь идет об экологии, урбанистике и о близких по смыслу попытках опосредования социальных проблем научным знанием, в состоянии именно “комплексности” – расчлененности на множество частных проблем, каждая из которых в отдельности, вообще-то говоря, решается с тем или иным успехом, но общности между этими проблемами и их решениями не обнаруживается. Независимо полученные решения, хотя каждое из них в отдельности и может оказаться в высшей степени эффективным, обнаруживают несовместимость и определенно теряют в качестве, когда их пытаются объединить в некое согласованное целое.
В регионообразовании положение несколько иное в том смысле, что здесь уж жаловаться на эмпирирический задел не приходится. Человечество всю историю, собственно, занимается регионообразованием, проделывая это иногда стихийно по модели, скажем, “золотой лихорадки”, но чаще с той или иной степенью преднамеренной и сознательной подготовки соответствующих решений. Полисы Древней Греции, к примеру, выводили свои колонии после дебатов на народном собрании и решений, определяющих и место нового поселения и состав переселенцев и их отношения с метрополией. В классическую эпоху, да и раньше, “регионологическая” характеристика рассматривалась как едва ли не самая существенная в оценках личности: все семь мудрецов Древней Греции прежде всего регионологи, занятые заботами о благе граждан, а затем все остальное. В эллинистическую эпоху уже не просто существовали отдельные регионологии, но и “практическое искусство” со своими правилами насчет выбора места, планировки, стандарта застройки новых городов, причем делалось это с размахом и на таком уровне, которым не грех позавидовать и сегодня. Выбранные специалистами тех времен места для поселений остаются от Средней Азии до Северной Африки и сегодня наилучшими из возможных с точки зрения водоснабжения, климатических, санитарных и множества иных “параметров”. Уже и тогда разбирались в экологической проблематике и пробовали ее решать. Эмпедоклу, например, в особую заслугу ставят улучшение климата родного Агригента. “Регионологические” примеры можно было бы приводить и из истории средних веков, и из нового времени. Достаточно вспомнить хотя бы регионологическую деятельность Петра и строительство Петербурга, чтобы понять, что регионологическая традиция имеет глубокие исторические корни и на нашей почве.
Примеров, прецедентов, эмпирического материала для гипотетической регионологии, ее истории и теории вполне хватает, как хватает поводов для опосредования наукой процессов регионообразования. И если регионообразование как форма социального творчества до сих пор остается скорее искусством, чем упорядоченой деятельностью по правилам, а с научной точки зрения -–междисциплинарной проблемой, частями которой занимаются многие дисциплины, а проблемой как целостностью – ни одна, то причины здесь могут обнаружиться и в сложности самого дела и в отсутствии четко выявленного интегрирующего основания. Наиболее вероятным нам кажется второе предположение. Специфика конкретного акта регионообразования часто заслоняет общее и универсальное в этих актах, так что судить о том, насколько грамотно сотворен тот или иной регион, оказывается возможным только по составу исторических экспликаций. И хотя само по себе выявление деструктивной проблематики на этапе после завершения не всегда убедительное свидетельство недостаточной грамотности или низкого стандарта решения – деструктивные следствия могут возникнуть и по другим причинам,- такая экспликация незапланированных следствий не может, естественно, считаться и достоинством решения.
Соотношение общего и специфического в процессах подготовки актов регионообразования нам представляется сравнимым с положением в технических дисциплинах, с учетом специфики и деятельности конструкторских бюро, разрабатывающих новые продукты. В самолетостроении, например, конструируют не только лайнеры и военную технику, но и целый набор машин самого различного назначения. Именно назначение, функция, условия и цели эксплуатации выявляют себя как специфичность, различающая самолеты и по форме и по исполнению и по техническим данным. Но стандарт решений, их “грамотность”,
если под нею понимать степень опосредования решения текущим тезаурусом научного знания, выдерживаются как нечто общее, имеющее равную силу для любых мыслимых решений. Отклонения могут, конечно, обнаруживаться -– междисциплинарная коммуникация процесс сложный и экспликация прикладного смысла нового знания требует усилий и времени, но стремление к высшим и единым значениям стандарта проектирования типично для деятельности по правилам любых технических дисциплин.
Тот же способ выявления общего в специфичном может обнаружиться и в регионологии, если в ее предмете четко будет выделено интегрирующее основание. Претендовать на роль такого основания может, по нашему убеждению, только человек в определенности его естественных и социальных характеристик. Человек не только творец, непременный участник и субъект всех процессов регионообразования, где бы и по какому поводу они ни возникли, но и мера этих процессов, их “всеобщий эквивалент”, позволяющий производно от собственной определенности внести структуру и определенность в реалии любой природы, участвующие в таких процессах. С этой точки зрения регионообразование принимает вид опосредования человеком многообразных связей с окружением, по ходу которого реалии окружения “очеловечиваются” и в этой очеловеченной, измеренной в человеке форме осваиваются и присваиваются человеком.
Если присмотреться к наличному набору дисциплин под этим углом зрения, то наибольший интерес должны вызывать дисциплины “контактного” цикла – эргоэкономика, дизайн, техническая эстетика, инженерная психология, основным предметом которых выступают системы “человек-Х”, где за Х может стоять орудие, машина, вещь, да и вообще реалия любого типа, оказавшаяся в долговременном контексте с человеком. В этих дисциплинах под Х-составляющей системы разумеются как правило нечеловеческие составляющие чаще всего “неорганического тела цивилизации”, которое воспроизводится человеком как условие осуществимости наличной формы производства. Вообще-то говоря, для регионообразования наибольшее значение имеют системы типа “человек-человек”, но дисциплинарное освоение человекоразмерности началось с систем “человек-машина”, а накопленный в контактных дисциплинах опыт может оказаться полезным.
В.Зинченко и В.Мунипов дают любопытный для наших целей анализ эволюции предмета эргоэкономики [6], подчеркивая смещение акцентов и переориентацию на человека как на основной источник определенности. Ф.Тейлор и Ф.Гилберт в начале века исследовали систему “человек-машина” на оптимальность, причем оптимальность понималась как приспособление человека к машине или орудию, то есть на правах исходной определенности бралась машина в ее механических свойствах, а человек, естественно, в такой системе определенной представал тоже как машина, изучался по механическим способностям и возможностям.
В таком подходе “максимально выхолащиваются интеллектуальное содержание здесь просто не затрагивается: в машине его нет, и если в качестве источника определенности берется машина, этому содержанию неоткуда появиться.
В 30-е гг. в работах Н.М.Добротворского формулируется концепция равносильности определения как требование “приспособления человека к технике и приспособления техники к человеку” [6.стр.39]. Это равносилие и у Добротворского и позже понималось в общем-то механически, и человек как равносильный элемент системы чаще всего рассматривался под формой “слабого звена”, так что приспособлять технику к человеку значило в основном ограждать технику от случайных неквалифицированных вмешательств, вызываемых усталостью, единообразием и другими причинами. Но все же эта равносильная постановка вопроса об оптимизации системы “человек-техника” открывала возможности более полного изучения человека как некой совокупности ограничений, наложенных на всю область технологических приложений науки. Ничего особенно неожиданного при этом, естественно, не произошло, техника в любых ее оформлениях всегда была человекоразмерной, учитывала возможности и способности человека на правах условия собственной эксплуатации, но ситуация изменилась в том смысле, что человек стал объектом систематических исследований по возрастающему числу переменных, включая и ментальные переменные.
На складывание новой ситуации значительное влияние оказывали те общие сдвиги и смещения, которые вызывались, с одной стороны, меняющимся способом подключения человека к технике — контакт все чаще стал опираться на ментальные способности человека, а с другой стороны, снижением срока жизни техники в результате ускорения технического прогресса и, соответственно, роста темпа морального старения любой наперед заданной техники. Если в начале века исследователи могли еще рассматривать машинную составляющую системы как достаточно устойчивую определенность, способную быть
источником определенности системы в целом, то уже к середине ХХ в такой подход начал и в растущем темпе терять почву, так что функция определителя системы неизбежно стала переноситься на человека.
Такой перенос функции определения сопровождался и размыванием исходной грани области локализации систем “человек-техника”, поскольку по связи с человеком в предмет контактных дисциплин вошли не только отношения людей по поводу технологических приложений науки, не только трудовые процессы, хотя они традиционно остаются основой предмета, но и отношения людей по поводу реалий окружения, не участвующих непосредственно в процессах труда, но принимающих участие в воспроизводстве субъекта деятельности. Системы “человек-машина, техника, Х” все чаще стали пониматься антропоцентрически как “рабочее место”, “интерьер”, то есть как некая устойчивая область контакта, определенность которого производна от человека, задач и целей присутствия человека в данном окружении, причем трудовые процессы как содержательные интеграторы и определители контакта стали осознаваться как поводы среди поводов, структурирующих такие контакты, где человек играет роль универсалии, диктующей и состав и длительность контакта, хотя, как мы видели на примере с Братском, контакты человека с окружением могут оказаться и далекими от оптимальных значений.
Осознание человека как универсалии, предъявляющей свою жесткую сумму требований к любым контактным системам “ человек-Х” открывает, по нашему мнению, возможность использования этой универсалии в качестве основания интеграции предмета регионологии, поскольку любой акт регионообразования есть не только подготовка к строительству и само строительство на предмет освоения и использования той или иной группы составляющих “неорганического тела цивилизации”, но и планирование и строительство многообразия контактов, универсальным определителем которых выступает человек в его естественных возможностях и ограничениях.