Лекция: Аннотация 11 страница

– Просто скажи – она жива?

– Я хочу, чтобы ты сначала посмотрел, а потом я отвечу на твой вопрос, точнее та сам мне на него ответишь. Влад ушел. Он не чувствовал жалости, но и ненависти тоже не было. Только осознание, что сейчас они словно сообщники, которое вместе совершили преступление и отвечать им за него тоже вместе – в равной мере.

Ника не было больше двух часов, Влад все это время думал о том, что их ждет теперь, во что превратится их жизнь? Их семья? Как снова собрать себя по кусочкам и вернуть былую мощь королевской семьи? Всего два года назад они пришли к миру и каждый обрел свое счастье. Мир без войн, слез. Недолго он длился. Влад думал о том, что сейчас ему нужно будет собирать Ника по кусочкам, чтобы найти тайного врага. Князь зашел на веранду, Влад слышал его тяжелые шаги. Оба молчали. Тишина стала ощутимой, тяжелой, свинцовой и словно острой, как нож, она начала пульсировать, чтобы взорваться.

– Ты обещал ответить на мой вопрос, – голос Ника был хриплым, словно доносился издалека, – она жива?

– Если это можно назвать именно так, если ты спрашиваешь о теле, то возможно истерзанное, изнасилованное и разорванное на части, оно все же вернулось к способности функционировать. А ее душа? …Этого мы все еще не знаем, твоя жена, – Влад подчеркнул эти два слова, – все еще без сознания. Влад услышал скрип зубов, но даже не обернулся. Он знал, что это удар ниже пояса. Но не смог удержаться не смог не уколоть побольнее. Внезапно Ник резко развернул его к себе и прорычал:

– Убей меня! Убей меня сейчас! Руки князя дрожали, он сунул Владу кинжал и приставил лезвие к своему сердцу. Серое лицо исказилось до неузнаваемости, а в глазах дикая пустота, мертвая пустота… Влад отбросил руку брата:

– Нет! Живи! Я живу с этим, и ты живи! Слишком просто умереть и уйти от боли. Пусть она будет твоим спутником вечно. Твоим упреком! Твоим личным адом!

– Жестоко, но справедливо, – ответил Ник и уронил кинжал, – умереть слишком просто для такого чудовища как я. Влад почувствовал, как в нем закипает волна ярости, гнева на них обоих. Он вцепился в плечи брата:

– Я хотел тебя убить, когда увидел, что ты с ней сделал. Но это я виноват. Я позволил. Я дал ее тебе на растерзание, это я совершил самосуд, а ты был моим орудием и я живу с этим. Так что Марианне решать прощать нас или придать обоих забвению, и я приму любое ее решение, и ты примешь!

– Где она?

– Там где ты ее не найдешь, так же как и я! Не найдешь пока она сама не захочет тебя увидеть если захочет смотреть в лицо своего палача! А если не захочет, то ты никогда ее больше не увидишь, а посмеешь – тогда я убью тебя лично! Ник сжал запястья Влада.

– Я не буду искать. Я вообще больше не буду ее искать. Ей будет лучше без меня.

– Лучше без тебя? И это все? Это все что ты можешь мне сказать? Ты, как зверь, растерзал мою дочь, ты изорвал в клочья мою девочку, а теперь ты говоришь просто, что ей будет лучше без тебя? Ты думаешь, ей когда‑нибудь станет лучше? Ты, правда, так думаешь? Ник стиснул руки Влада и прорычал:

– А что ты хочешь услышать? Что мне больно? Что я сожалею? Что я хочу вымаливать прощение на коленях? Хочешь, чтобы я кричал, что мое сердце обливается кровью? Этого ты хочешь? Все это пустые слова и я тебе этого не скажу! Я не буду защищаться, я не буду оправдываться! Да, я зверь! И, я сделал это, потому что люблю ее! Я ее люблю! Тебе этого не понять! Ты думаешь, мне легко смотреть тебе в глаза?! Думаешь, я смогу жить с этим дальше, как ты сказал? Я буду не жить, а подыхать каждый день снова и снова, и ты знаешь, я буду наслаждаться этой агонией! Слова – воздух, ничего они не стоят! Я не посмею к ней приблизиться, я не посмею смотреть на нее, потому что для нее я – убийца и это ничто не изменит: ни слова о прощении, ни мои мольбы! Уходи, Влад, не можешь добить – просто уходи и оставь меня в покое! Это было похоже на истерику, без слез и криков, на сумасшествие и Влад ударил Ника по лицу, дал ему пощечину!

– Уходить? Чтобы ты жалел себя, принимал наркоту и погружался в свой дурман, наслаждался своим горем и самобичеванием?! Нет! Я не уйду! А ты, ты возьмешь себя в руки и поможешь мне отомстить тем, кто с нами это сделал! Слышишь?! Посмотри на меня! Наш отец мертв, и больше не кому помешать нам перегрызть друг другу глотки, и есть те, кто этого ждут! Я не хочу, чтобы они победили! Ник трясся от напряжения, казалось все вены полопаются на его лице, глаза стали черными без блеска, черными как ночь.

– Возьми себя в руки! Ради нее! Мы должны их найти и отомстить, найти по горячим следам и без тебя я не справлюсь.

Казалось, Ник его не слышит, он стиснул челюсти и весь трясся как в лихорадке. Влад тряхнул его, а потом снова ударил по лицу. И еще раз, пока Ник не упал на колени, потом на пол его рот открылся в немом крике. Влад склонился к нему и резко привлек к себе.

– Мы оба виноваты. Оба… оба виноваты. Посмотри на меня. Все… все кончено, она жива, а мы должны отомстить. Горевать потом будешь!

Ранее…

Он сидел в снегу, одинокое черное изваяние посреди белой пустыни. Его длинные волосы закрыли лицо, а пальцы мели ледяные комья.

– Что ты наделала?! Я думал, что большей боли ты мне уже не можешь причинить, я думал, что страдать сильнее я уже не способен. Ты убила меня, ты похоронила меня живьем. Ты содрала с моего сердца кожу до мяса. Ты превратила меня в безумного зверя в душе которого мрак и ненависть. Я знал, что убью тебя что рано или поздно. А сейчас? Что мне делать сейчас? – Ник закричал в темноту, а в ответ лишь шелест голых веток.

– Как я буду жить дальше без тебя? Как я буду смотреть на солнце, если ты его больше не видишь? Зачем все это без тебя?…Нет, я убил не тебя, я убил себя. Я спрашиваю, люблю ли я тебя? Нет, я тебя не люблю… я тобой живу, я тобой брежу, я болею тобой как самой жуткой смертельной болезнью. Любовь ничтожное слово, оно ничто по сравнению с тем, что я чувствую к тебе. Где ты сейчас? Подскажи мне…Давай! Мучь своего убийцу, стань моим проклятьем. Не смей меня покидать! Слышишь, не смей! Я не отпускал тебя! Он поднял глаза на небо и закричал:

– И не надейся, что я оставлю тебя в покое. Я достану тебя даже в аду! Ты мояяяяя! Одинокая фигура так и осталась на снегу до первых лучей солнца потом князь встал и шатаясь пошел в дом. Он поднялся в спальню и упал на постель. Им овладело странное оцепенение похожее на медленную агонию. Когда разум отказывается подчиняться, а тело все еще живет по инерции. Он перерезал все телефонные провода в доме, он уволил почти всех слуг и сжег комнату в которой держал Марианну. Теперь его боялись даже слуги‑вампиры. По дому бродил сам дьявол. Он обходил комнаты и везде зажигал свечи, а иногда когда слуги по обычаю заходили к нему в спальню навести порядок, он выгонял их звериным рыком. Николас запретил, кого либо пускать в дом. Все время он проводил или в спальне или в кабинете возле открытого окна, иногда он говорил сам с собой.

– Нет, ты не умерла… я чувствую, что ты жива, меня еще не тянет туда, за тобой, значит ты здесь. Тебя спрятали, укрыли от меня, увезли подальше и правильно сделали, я бы добил тебя, Марианна, рано или поздно обязательно бы добил. Когда пришел Влад, Николас уже не помнил, когда последний раз охотился или выходил из дома. Приезд брата его обрадовал. Может быть, Влад убьет его. Все станет по‑прежнему, и Ник сможет получить долгожданную свободу. И Влад убил. Не просто убил, он опустил его в чан с кипящим маслом. Николас смотрел на экран компьютера и не замечал, как режет собственные пальцы, все сильнее сжимая в руках лезвие кинжала. Непроизвольно, стараясь физической болью унять душевную. Жуткая картина складывалась сама собой, словно возвращала назад и заставляла вспоминать, повергая в пучину еще большей боли. Вот она, с маленьким ножом в дрожащих руках, приставила к горлу сверкающее лезвие, Ник скорее угадывал, что она говорит чем слышал. А потом лезвие полоснуло шею и Ник вскочил с кресла, застонал как от боли, словно почувствовав, как сталь входит в нежную плоть. Дальше он уже смотрел стоя, не в силах пошевелиться и оторвать глаза от экрана. Только один кадр сводил его с ума все больше и больше, он перематывал его снова и снова истязая себя читая по ее потрескавшимся пересохшим губам:. «Ник, где же ты? Не дай мне сломаться дай мне силы выдержать» Не дал… он сломал ее сам. С каким наслаждением он истязал ее, придумывая пытку поизощренней и слова побольнее, а потом распалялся еще больше видя как она страдает и сомневаясь в этих страданиях. Ник искал и искал способ причинить боль сильнее чем чувствовал сам. Мелисса, унижения, и итог он совершенно обезумел. Ник просмотрел пленку до конца. Сейчас он еще не понимал, что именно все это значит, он знал только одно что ЕГО Марианна не убивала Самуила и ЕГО Марианна не изменяла ему с Беритом. Тогда кто это адское создание, принявшее ее облик? Нику казалось он сходит с ума. Хуже стало, когда Влад ушел, а в голове пульсировали слова: «если ты спрашиваешь о теле, то возможно истерзанное, изнасилованное и разорванное на части, оно все же вернулось к способности функционировать. А ее душа?». Ее душу забрал Николас. Он рвал эту душу зубами, руками, он выжигал на этой душе кровавые шрамы. В ту страшную ночь он и сам не понял, как все произошло. Он помнил свои окровавленные руки, он помнил красную пелену перед глазами и извивающееся в агонии хрупкое тело, которое он пронзал своей раскаленной плотью как кинжалом. В ту ночь не было плотского желания, лишь желание унизить растоптать и уничтожить. Перед глазами другие кадры другая постель и там его юная, его любимая жена отдается демону, раскрываясь навстречу грубым ласкам. Если демону можно, то почему нельзя ему? Ник никогда и ни с одной женщиной не делал то что сделал с той, которую любил. Даже с жертвами, всегда по их согласию, пусть под гипнозом, но лишь в наслаждении. Он испытывал экстаз, когда мог управлять их телами, а здесь им управлял сам дьявол. Ник никогда не был склонен к содомии, он считал этот способ унизительным как для себя, так и для партнерши, но тогда зверь взял под контроль все его существо. Это был способ подчинить своей власти, оставить клеймо, оставить свою печать. Последнюю печать на ее теле.

У него нет сил, просить прощение…у него нет сил умолять, и пытаться вернуть. Такое не прощают. Он сам себе не простит. Нет, с Беритом и хамелеоном у него своя собственная война и Влад на эту войну не пойдет. Он сам. Сам ее казнил, сам казнит тех, кто сделал его палачом.

ГЛАВА

Я приходила в себя долго и мучительно, рваными кусками. Я слышала голоса, а потом снова закрывала глаза и погружалась в свой кокон боли. Нет, не физической, моя боль была похожа на черную дыру, она засасывала меня глубоко вовнутрь и закрывалась, погружая меня в свою пучину. А потом снова эти голоса, навязчивые и резкие, они мешали мне прятаться, они мешали мне в моем коконе, они постоянно звали меня наружу. И наконец‑то я открыла глаза, голоса стихли. Боль спряталась, затаилась как хищный зверь, но я знала, что она рядом. Я ее чувствовала ею пропахлось все вокруг. Я не понимала, где нахожусь, и мне не нравилась эта неизвестность. А потом я увидела лицо Фэй. Увидела так ясно, что у меня заболели глаза. Наверное, я все еще в бреду. Фэй нет, и никогда не будет рядом, а может я умерла? Ведь Фэй меня ненавидит. Она отказалась от меня как все…Как Ник…Все…Все вернулось, дикий зверь вырвался из укрытия и напал на меня безжалостно терзая когтями. В ушах стоял свист от хлыста. Нет, я все еще в подвалах Берита…Но голос Фэй звал меня обратно.

– Марианна, милая ты меня слышишь? Если не можешь ответить просто закрой глаза и снова открой. Я устало прикрыла веки и снова открыла.

– Криштоф, она вернулась, неси напиток, быстрее. Марианна посмотри на меня, посмотри, ты меня видишь? «Смотри на меня, Марианна! Смотри, я сказал!»

Ко мне кто‑то нежно прикоснулся, и я закричала, дернулась на подушках назад. Я кричала так громко, что мне казалось, я оглохну. Ад вернулся. Я хотела снова уснуть, я хотела в свою черную дыру, в мой кокон. Там меня ждала другая боль, моя личная. и я к ней привыкла, я даже начала ее любить. Ко мне нельзя прикасаться, я не позволю. Меня нельзя трогать. Пусть меня отпустят в мой кокон.

Я почувствовала, как в мою голову проникает горячая энергия, она вливалась в мое тело, постепенно успокаивая дрожь. А потом я легкий укол в вену и меня окутал покой. Теперь я приходила в себя очень часто. Каждый раз мне казалось, что я вот‑вот увижу горящие подвалы Берита или серый потолок моей каморки, а иногда мне казалось, что у меня на лице подушка и мне больше нечем дышать. Теперь я боялась спать, я их ждала. Ведь нельзя закрывать глаза, когда тебя придут убивать. Всего этого я не помнила, Фэй потом мне рассказала, спустя время. Когда я могла ее слышать, когда я вернулась. А тогда я металась между бредом и реальностью. Я никого к себе не подпускала, я царапалась и орала как дикая кошка, у Фэй получалось меня успокоить, только проникнув ко мне в голову и отключив мое восприятие реальности. Но она меня вернула. Фэй нашла способ заставить меня захотеть жить. Я помню, что в это утро снова открыла глаза и прислушалась, я уже знала, когда они придут и будут хватать меня за руки, что бы колоть их шипами. Но именно тогда я услышала иные шаги, совсем легкие, словно кто‑то маленький и невесомый зашел ко мне в комнату. Я повернула голову и замерла, на меня смотрел маленький мальчик. Он что‑то держал в руках. Мне показалось, что я уже где‑то его видела. Эти золотые кудряшки и голубые глаза, этот маленький упрямый ротик. На вид малышу было лет пять, может и больше. Он подошел ко мне и положил мне что‑то на грудь, а потом тихо прошептал:

– Это Туся. Я хочу подарить ее тебе. Она маленькая и очень ласковая. Я непроизвольно обхватила руками теплый комочек и чуть не вскрикнула от неожиданности, Когда шершавый язык существа лизнул меня в нос. Это было первое прикосновение, которое не повергло меня в ужас. В моих руках перебирал лапками пушистый щенок, я прижала его к себе, чувствуя странное успокоение, и инстинктивно погладила его между ушками.

– Ты Марианна? Я кивнула, и вдруг поняла, что говорить не могу. Очень хочу произнести хоть слово и просто не могу. Но мальчик, казалось, прочел мой немой вопрос и снова прошептал.

– Я? Мама Фэй называет меня Велесом, хотя, когда злиться – Константином, но злиться она не часто, так что наверное я все таки Велес. Велес? Этот малыш мой племянник? Значит, я и правда у Фэй? Но мне казалось ребенку Кристины должно быть намного меньше лет, года два… Хотя, Велес не самый обычный ребенок и скорей всего его взросление происходит иными темпами. В тот же миг я поняла, что ко мне вернулась способность думать. Тем временем мальчик забрался на стул и снова на меня посмотрел глазами Кристины. Теми глазами, которые я видела сколько помнила себя. Глазами из моего беззаботного детства.

– Ты понравилась Тусе, она спит. А вообще мама Фэй говорит, что ты очень больна и что она не знает как тебя вернуть обратно. Зачем вернуть, если ты здесь? Я слабо улыбнулась и почувствовала, что голос мальчика действует на меня успокаивающе. Теперь я с любопытством осмотрелась. Чистая комнатка, белоснежный потолок. Рядом с постелью капельницы и все они подключены к моим рукам, меня опутывают провода, датчики, странные приборы. Я сдернула иголки, прислушиваясь к своему телу. Боль отступила. Я даже привстала, придерживая одной рукой щенка.

– Я, наверное, позову маму Фэй. Я скажу ей, что ты вернулась, хорошо? Я увидела, как мальчик соскользнул со стула и бросился в коридор. Фэй вошла в комнату совершенно бесшумно, я даже поначалу ее не заметила. Я увлеклась Тусей. У меня раньше никогда не было собаки, я вообще не имела домашних животных, кроме лошадей. Я даже не знала, люблю ли я их. Наверное, люблю, потому что это существо, у меня на груди мне понравилось. Я приподнимала ее лапки, трогала пальцами розовый нос и смотрела, как животинка сладко дрыхнет на мне. Когда я подняла глаза, то увидела Фэй. Она не решалась войти. Она просто стояла и смотрела на меня, прислонившись к косяку двери. В ее глазах застыла печаль и чувство вины. Я не хотела, чтобы она себя винила, я слишком долго мечтала увидеть ее, я была счастлива. Мысленно я дала ей понять, что очень хочу чтобы она подошла ко мне, вложив в свой взгляд немую мольбу. Фэй села на краешек моей постели. Я видела, что она хотела коснуться моей руки, но не отважилась, тогда я сплела ее пальцы со своими и вдруг увидела, как она вздрогнула, смертельно побледнела. Ее глаза закатились и все хрупкое тело начала бить дрожь. Потом она закричала, она билась в истерике несколько минут, то закрывая лицо руками, то извиваясь как под напряжением электричества. Я поняла, что передала ей свои воспоминания, я выплеснула ей весь тот мрак, что пожирал меня изнутри, мне даже стало стыдно – я обрушила на нее волну дикой боли. А потом она заплакала. За нас за двоих. Я поняла, что у меня слез не осталось. Точнее мне хотелось плакать вместе с ней, но рыдания застряли в горле. Фэй привлекла меня к себе, и я позволила ей перебирать мои волосы. Она говорила со мной тихо, как с больным ребенком, а я слушала ее голос и потихоньку возвращалась обратно.

С этого дня я пошла на поправку. Хотя мое физическое здоровье восстановилось полностью через несколько дней, голос ко мне так и не вернулся. Я была уверенна, что могу говорить, но когда открывала рот не получалось выдавить ни звука. Тогда Фэй выделила мне тетрадь и ручку. Теперь я ей писала. С этого самого момента я начала писать. Потом я уже вставала с кровати и даже выходила на улицу. Фэй ничего мне не запрещала, единственное, на чем она настаивала так это неизменный пакет с живой кровью хотя бы раз в сутки. Она сказала, что именно это помогает восстановить мои силы. С Фэй я начала оживать. Только по ночам, когда становилось темно, мой дикий зверь по имени страх вылазил наружу. Он нападал внезапно и душил меня, заставляя метаться, покрываться холодным потом и кричать. В ушах все время стоял беспрестанный свист хлыста. Он отпечатался у меня в мозгах, и я вздрагивала при каждом громком звуке. Фэй нашла способ бороться и с этим. У меня всегда горел свет. Точнее свет горел днем и ночью во всем доме. Я знала, что Фэй терпеливо ждет, когда я смогу ей открыться, но этот момент не наступал. Я была не готова говорить о НЕМ. Я не могла даже произнести его имя про себя. Хотя я о нем думала, я думала постоянно, наверное, каждую секунду. Я так и не смогла его возненавидеть, я очень хотела, я призывала ненависть, но вместо нее приходило отчаянье. Дикое чувство безысходности и воспоминания. Я не думала о той страшной ночи. Я вообще запретила себе вспоминать ЕГО после моего возвращения из лап демона. Для меня это стало своеобразным табу и я поклялась себе, что научусь жить с этим дальше. Медленно, болезненно, но научусь. Придет время и я смогу показать Фэй свои записи, а пока что они спасали меня от отчаянья. Пока Фэй не подарила мне то в чем я так сильно нуждалась – любовь. Настоящую, светлую любовь.

Я узнала, что за эти два года Фэй многого достигла. Она окончила университет, с ее‑то способностями и умом ей удалось это сделать в кратчайшие сроки. Да и могло ли быть иначе, когда Фэй знала все что будет на экзаменах и успела отучиться заочно еще задолго до того как ее внешность изменилась. Я смеялась, когда она мне рассказывала о вытянутых от изумления лицах преподавателей. Фэй получила диплом детского врача‑педиатра и уже спустя месяц открыла свой центр альтернативной медицины, со своим штатом работников. Постепенно центр стал не просто больницей, а еще и пристанищем для бездомных и брошенных детишек. Через время пришлось достраивать новый корпус и набирать нянечек и педагогов. Фэй лечила всех, в независимости от размера кошельков. Ее не волновали деньги и, наверное, она работала бы себе в убыток, если бы не щедрые пожертвования спонсоров и благодарных родителей, чьих детей уже давно приговорили. В центре лечили детей со страшными диагнозами, детей которым оставалось жить считанные месяцы, а Фэй возвращала их к жизни. С деньгами нашей семьи было возможно все и скрыть странные методы лечения и закрыть рты чиновникам. А потом Фэй взяла меня с собой. Она нашла способ вернуть меня к жизни. Когда моя нога переступила порог центра, я поняла, что больше в моей душе нет дикого страха одиночества. Это была терапия любовью. Так как специального образования я не имела, то могла работать лишь нянечкой, и я работала, я даже оставалась там, на ночь и попросту не могла уйти. Очень часто так бывает, что чужая боль и слезы отодвигают твою на второй план. Я могла о ком‑то заботиться, я отдавала свою любовь и ласку, а она возвращалась ко мне втройне. С малышами не нужно было притворяться, с ними даже не нужно было разговаривать, да они и так понимали, что со мной что‑то не так. Нам хватало общения взглядами. Более старшим я писала сказки, и они читали их вслух своим маленьким друзьям. А потом со мной вместе в центр переехала Туся.

Тут у нее было раздолье ласки и игр. Я возвращалась домой лишь иногда, когда Фэй настаивала, чтобы я передохнула, а потом я рвалась обратно. Ведь меня там любили и ждали. Моя жизнь начиналась заново. Без НЕГО. Точнее, ОН всегда незримо присутствовал рядом, но я больше не позволяла ЕМУ делать мне больно, а с ЕГО присутствием я смирилась. Он жил в моем сердце, истерзанном покрытом шрамами сердце, и черт возьми, уходить оттуда не собирался. Пусть живет, ведь в мою жизнь ОН уже не вернется.

Криштоф. О нем я не сказала ни слова. Хотя, несомненно, именно он заслуживает моего внимания больше всех. Ему удавалось оставаться незамеченным, невидимой тенью, которая рядом, но остается словно бесплотной. Первое время я не замечала его именно потому, что не хотела замечать. Он был для меня живым напоминанием кошмара и моего позора. Он знал то, о чем ни одна женщина не может и не любит рассказывать, если эта женщина пережила то же, что и я. Он видел меня растоптанной, облитой грязью, он видел мое голое тело, на котором тогда не осталось живого места. Он был свидетелем того, что со мной сделал тот, кого я люблю. Я, наверное, никогда не смогу сказать «любила». Хотя я очень бы этого хотела, но не могу. Криштоф делал то, что ему всегда прекрасно удавалось – он охранял. Меня Велеса и Фэй. Была ли я ему благодарна? Нет. Не была. Может быть, это кого‑то удивит, но у меня свое мнение на этот счет. Ему не стоило вмешиваться, по всем законам я должна была остаться в той комнате навсегда. Это избавило бы меня от боли и воспоминаний, их бы просто не было. А он заставил меня жить и переживать весь кошмар снова и снова, день за днем, ночь за ночью. Этого я ему простить не могла. Я не злилась. Просто мне хотелось, чтобы он исчез. Не ходил возле меня, как постоянное напоминание обо всем что произошло.

Не смотрел на меня с сочувствием и жалостью. Меня не нужно жалеть. Это нехорошее чувство. Я ощущаю себя ничтожеством или неполноценной. Поэтому я его избегала. Криштоф хорошо это понимал и тоже старался не попадаться мне на глаза. Так мы и жили. Каждый в своем мире, в своем личном кошмаре. Только Фэй разбавляла это серую унылость и Велес. Вот где неиссякаемый источник энергии. Велес совсем необычный ребенок у него оказалось столько способностей – я диву давалась. Фэй говорила, что пока в нем не проявилась ни сущность ликана, ни вампира. Зато Велес прекрасно читал чужие мысли и творил всякие колдовские пакости, за что Фэй его наказывала. Тогда он прибегал ко мне в комнату и прятался у меня в шкафу. Мы все знали, что он там сидит, но я неизменно говорила Фэй, что не видела мальчишку, а она делала вид что верит мне.

Думала ли я о родителях? … Да, я думала о них постоянно, но к встрече с ними еще не была готова. Фэй иногда спрашивала, хочу ли я позвонить кому‑то из них или встретится, а я не могла. Не потому что я их не простила, а именно потому, что знала, что они сами себя не простят. А еще я не хотела говорить о том, что случилось. Не хотела и не могла. Но, наверное, я уже созрела, чтобы говорить об этом сама с собой. Я много думала о том, что произошло за то время, как я вернулась из адского плена Берита. Я все время думала о том, что у каждого из моих родных была причина меня ненавидеть. А со временем я снова стала вспоминать. День за днем, час за часом. Я впустила Ника в свою память. Сначала это было больно. Невыносимо больно, словно кто‑то режет меня живьем, потом я все же справилась. Теперь я думала о нем постоянно. Наверное, я должна возненавидеть моего палача, я должна желать ему смерти, я должна мечтать о том как он будет корчиться в агонии, но ничего этого не было. Я просто с горечью понимала, что он никогда меня не любил. Я была его игрушкой, милой доброй мягкой игрушкой, его куклой. Он сам меня создал для себя, он ваял меня месяцами, чтобы насладится своим шедевром, а когда понял, что кукла еще и живет своей жизнью, он решил меня сломать. Ник ни разу не спросил меня, правда ли то, что он видел? И хоть я и понимала, что все доказательства на лицо, но я …я бы никогда не поверила. Я бы боролось, искала и докапывалась до правды, а он приговорил и привел приговор в исполнение. После всего, что он со мной сделал, я все еще его любила. Я не просто его любила, я сходила по нему с ума, а еще я боялась. Я боялась его как самое жуткое создание ада. Не за то, что он насиловал мое тело и драл его в клочья, я боялась его за то, что он сжег мою душу и мое сердце, все покрыл пеплом, уничтожил, просто стер меня с лица земли. О насилии я старалась не вспоминать, мне вообще казалось, что той ночью в мою комнату пришел не Ник, а сам дьявол. Но я никогда не забуду – он меня предупреждал, я знала, на что я иду. Точнее я думала, что знаю, а на самом деле я попала в лапы чудовища и люблю я тоже чудовище. Когда он бил меня я не видела его лица, но я слышала его голос, он звучал в моей голове по ночам, мне напоминали его любые фразы. Те ругательства, что он выкрикивал, те оскорбления, те мерзкие слова, которые он говорил мне, когда разрывал мое тело. И все же ненавидеть я не смогла. Меня убивало другое, что я никогда не знала, в какой момент он мог превратиться в зверя. Я больше ему не доверяла, и никогда бы не смогла доверять. В моей душе поселился страх. Панический липкий страх, что он причинит мне боль снова, что найдет меня и будет терзать. А иногда, мне стыдно даже в этом признаться, я хотела, чтобы он меня нашел. Я хотела его увидеть. Один раз. Чтобы понять смогу ли я выздороветь и жить дальше без этой одержимости. Я лгала самой себе. Ведь на этот вопрос уже давно известен точный ответ. Я не смогу его простить, я не смогу пустить в свою жизнь, я не смогу даже видеть его и слышать его голос, но так же я никогда его не забуду, и никогда не буду любить никого, кроме него. Фэй видела, как я страдаю, она ждала, когда я смогу об этом заговорить. Нет, не заговорить, а написать ей о том, что я чувствую – голос ко мне так и не вернулся. Фэй применяла гипноз, магию, все что угодно, но на меня ничего не действовало, кроме того я набралась прежней силы, я вновь стала тем непонятным существом в которое меня превратил Майкл Вудворт. Существом, не имеющим названия. Тогда я попросила Фэй узнать все о таких, как я. Узнать хоть что‑то. Ведь я не человек, но чувствую боль, и у меня бьется сердце, я дышу и у меня теплая кожа. Я – вампир, но я еще не разу не видела своих клыков и не испытывала жажду крови, я падший ангел, но кроме шрамов на спине я больше не обладаю никакими способностями падших. Тогда кто я? Фэй обещала, что спросит об этом у древних рун, и я ждала, когда она исполнит свое обещание.

ГЛАВА

Ник посмотрел покрытые морозным узором окна, на легкое колебание свечей за стеклом и все же решился войти. Хотя он знал в доме брата не все ему рады. И возможно его ждут горькие упреки и даже оскорбления. Но он должен был прийти и поговорить с ними со всеми. Все что они скажут, он, несомненно, заслужил, но они его выслушают. Прошло несколько дней с их последнего разговора с Владом. Брат дал Нику возможность самому выбрать дальше свой путь, и он выбрал. Хотя наверняка, Владу его решение не понравится. Теперь с ними нет хладнокровного и спокойного Самуила, они должны сами делать выбор и пытаться спасти свою семью. Без отца.

Влад вышел ему навстречу и Ник понял, что тот удивлен переменами, которые произошли в его внешности. Ник обрезал длинные волосы, полностью сбрил щетину. Он даже сменил стиль одежды. На прежнего себя он походил довольно мало. Без извечной шевелюры и разгильдяйской одежды он выглядел совершенно иначе. Теперь они с Владом даже стали похожи внешне. Те же волевые подбородки, овал лица, густые брови. Влад сразу понял, что предстоит серьезный и долгий разговор, он увел Ника в дальнюю комнату для гостей. В кабинете их могли слышать.

– Ник, ты в своем уме?! – Влад даже ударил кулаком по столу – Ты понимаешь на что ты идешь?!

– Прекрасно понимаю. Это единственный способ добраться до Берита и хамелеона. Другого способа нет. Мы не можем идти на них войной. Каждый из них сильнее сотни, таких как мы. Здесь нужна хитрость и стратегия. Послушай, Лючиан ненавидит своего брата… Влад ухмыльнулся:

– Мне это знакомо.

– Не перебивай. Лючиан ненавидит Берита, они соперники не только в своей семейке, если их вообще можно назвать таковой, но и в борьбе за власть в мире людей. Лючиан собирает армию. Непростую армию. Ему нужны вампиры‑каратели, как любому демону. Как Аонэсу в свое время. Эдакие смертники контрактники. Те, кто пойдут против Берита. Если я попаду в эту армию, я смогу добраться до верховного демона. Лючиан учит свое войско их убивать. Что мы сейчас знаем о демонах? Ничего. Только, что они бессмертны и сильнее нас, но ведь их можно уничтожить и кто об этом знает лучше, чем сам демон? Влад смотрел на Николаса и наверняка понимал, что конечно план хоть и рискованный, но единственный возможный.