Лекция: Глава 1 4 страница

— Варя Панина. Поет замечательно. И голос див­ный...

Впрочем, Федор Шаляпин и Варвара Панина не были конкурентами, оба они вписывались в сонм звезд русской эстрады. «Очи черные» Шаляпин взял из репертуара Паниной.

Другой звезде эстрады, исполнительнице рус­ских песен Надежде Плевицкой, сам Шаляпин да­рил свои песни. «Не забуду просторный светлый покой великого певца, светлую парчовую мебель, ослепительную скатерть на широком столе и ро­яль, -• рассказывала певица...- За этой роялью Федор Иванович в первый же вечер разучил со мной песню «Помню, я еще молодушкой была...». На прощанье Федор Великий охватил меня своей богатырской рукой, да так, что я затерялась у него где-то под мышкой. Сверху над моей головой поплыл его незабываемый бархатный голос, мощный соборный орган:

— Помогай тебе Бог, родная Надюша. Пой свои песни, что от земли принесла, у меня таких нет, я слобожанин, не деревенский.

И попросту, будто давно со мной дружен, он по­целовал меня».

В пении Плевицкой заметно влияние Шаляпина. «Какими-то особенными шаляпинскими значитель­ными… вокальными штрихами иллюстрирует она свои «сказания», дополняя вокальное исполнение чрезвычайно выразительной мимикой и жестикуля­цией», — писал композитор, музыкальный критик А. А. Затаевич.

«Звездные часы» деревенской девушки Надежды Плевицкой, чудесное превращение безвестной хори­стки в певицу феноменальной по масштабам славы.Анастасию Вяльцеву— все это напоминало судьбу Шаляпина. Критик А. Р. Кугель называл их пение языком сердца», он же связывал любовь к цыган­скому пению с исторической «тоской русского чело-зека по цыганскому житью». Не случайно одним из любимых героев Шаляпина был пушкинский Алеко в опере С. В. Рахманинова.

Петербургское окружение Шаляпина составляли художники, артисты, писатели. Частым гостем в ломе был Александр Иванович Куприн. Одна из по­пулярных карикатур изображала друзей за столом; бутылка с не внушающей доверие этикеткой «Квас», опрокинутая рюмка, дремлющий Куприн и что-то рассказывающий ему Шаляпин. С Куприным за раз­говором и закуской Шаляпин подчас засиживался до утра. Их жизненные пути схожи. Увлекательные рассказы артиста писатель потом «трансформирует» в прозу. Куприн набрасывает словесный портрет певца, подчеркивая прежде всего то, что особенно до­рого ему самому: «Он полон здоровья, внутреннего пыла и кипения, беззаботный и проказливый, бро­дит он, подобно всем талантливым мятежным рус­ским людям, по городам, рекам и дорогам своей ве­ликой несуразной родины, все видит, всему учится и точно разыскивает сам себя».

Рассказывая о Шаляпине, Куприн повествует прежде всего о себе. Раздраженный бессмысленнос­тью, однообразной убогостью армейского быта, Александр Иванович бросил службу ради вольных скитаний, сменил множество занятий, служил акте­ром в провинции, был землемером, газетчиком-ре­портером. Мятежная русская натура его сочетала в себе отчаянность, гордость, вспыльчивость, «ку­раж», почти детскую доверчивость, отзывчивую доб­роту и простодушие. «Он… объяснялся в своей посто­янной любви к собакам, к рыбакам, к цирку, к Ду­рову, к Поддубному — и к Пушкину, к Толстому… и еще к Киплингу», — писал о нем И. А. Бунин, кото­рого удивлял бурный темперамент и та легкость, с которой Куприн относился к обрушившейся на него славе.

Авантюрный характер, страсть к приключениям, к острым ощущениям сообщала характеру Куприна особую притягательность, делала его душой разных самых пестрых компаний. Он летал с Уточкиным на воздушном шаре, спускался с водолазами на дно Черного моря, буянил с Дальским, дружил с циркачами — клоунами, акробатами, дрессировщиками. Когда Шаляпин работал над ролью Дон Кихота, клоун Жакомино, повсюду сопровождавший Купри­на, учил певца «падать» на сцене.

На спектаклях Шаляпина Куприн бывал часто. Его сильно занимала тайна перевоплощения. В рассказе «Гоголь-моголь» Куприн писал: «Исподтишка… я наблюдал этого изумительного артиста. Большой,

мускулистый, крепкий, белотелый, с видом просто­го складного русского парня… Наружность сначала как будто невыразительная, ничего не говорящая, но всегда готовая претвориться в самый неожиданный сказочный образ. Только час тому назад из театральной ложи я видел не его, а подлинного Ивана Грозного, который под звон колоколов, при реве огромной толпы въехал на площадь города Пскова… И странен был вид легендарного тирана. Маленький, сухонький старичок, с козлиной бородкой, с узкоглазым подозрительным, изжеванным татарским лицом, в серой кольчуге… интриган, трус, умницa, ханжа, безбожник… «Каким чудом, — думал я, — может человек, обыкновенный смертный чело-век достигнуть такой силы перевоплощения. И где граница между восторгом искусства и муками иска­ний».

Встречу Куприна и Шаляпина описывает в газе­те «Солнце России» П. Н. Тавричанин.

«— А помнишь мою песню «Кавалерийский эсарон»?

— Ротмистр скомандовал, дернул усами, — радостно говорит Шаляпин, вспоминая что-то былое.

— Вот именно, — подтверждает Куприн, усаживаясь за рояль. — Ну, настраивай свой контрабас. О моих вокальных способностях одна дама сказала: « Бывший голос», — говорит Куприн. — Ну, да ниче­го, сойдет — начинай.

И редкий по соединению дуэт поет:

Едет, едет наш лихой драгунский кавалерийский эскадрон,

Барышни, барышни взором отчаянным вслед уходящим глядя-я-ят.

Ротмистр скомандовал, дернул усами, — ребята, сидеть веселей,

Справа повзводно сидеть молодцами, не горячить лошадей...

Шаляпин воодушевился и сейчас же изобразил лихого ротмистра, распустил клок белых, прямых волос, принял горделиво-воинственную осанку...

В передней, когда приятели целуются, растроган­ный Александр Иванович говорит:

— Я этого дылду семнадцать лет знаю, а вот не слушается меня, — оттого и скверно поет.

Шаляпин добродушно хохочет».

ВЕЧЕРА В ПОДВАЛЕ И НОЧИ ПОД КУПОЛОМ

Проведя полгода в гастрольной поездке по Се­верной и Южной Америке, Шаляпин вернулся в Москву и в первый же свободный вечер отправился на «Синюю птицу» в Художественный театр, 14 ок­тября 1908 года МХТ отмечал свое 10-летие. Труппа во главе с К. С. Станиславским и В. И. Немировичем-Данченко занимает первые ряды партера, сцена на этот раз отдана гостям. На портале портрет А. П. Че­хова; его «Чайка» — символ театра — украшает зана­вес, афиши, программки, билеты...

На сцену поднимаются депутации, на столе рас­тет стопка поздравительных телеграмм. Болгарскую актрису сменяет седой грузинский актер, певцы Большого театра во главе с Шаляпиным исполняют кантату А. Т. Гречанинова «Слава», потом Федор Иванович поет музыкальное письмо Сергея Василь­евича Рахманинова. Композитор прислал из Дрезде­на ноты и текст, торжественный мотив «Многая лета» вплетен в веселую польку Ильи Саца из «Синей птицы». «Дорогой Константин Сергеевич, — поет Шаляпин, — я поздравляю Вас от чистого сердца, от самой души. За десять лет Вы шли вперед, все вперед и нашли синюю птицу. Я очень сожалею, что не могу вместе со всеми Вас чествовать, Вам хлопать, кричать на все лады — многая лета». Даже под­пись в этом письме — «Ваш Сергей Рахманинов. Дрезден. 14 октября 1908 года» — была «музыкаль­ной», так же как и постскриптум — «Жена моя мне вторит».

Письмо Рахманинова Шаляпин исполнил на бис. А затем снова читались телеграммы и приветствия из столиц и из глухих уголков России, от зрителей раз­ных сословий и профессий, поступило даже теплое поздравление от «представителей контор и прилав­ков» — так любим был Художественный театр.

Шаляпин связан с «художественниками» давней дружбой, вместе они проводят вечера в артистичес­ком кабаре «Летучая мышь», недавно открывшемся в подвале «дома Перцова». Затейливые барельефы, оригинальное сказочно-былинное оформление окон, балконов, подъездов, созданных по рисункам С. В. Малютина, сразу сделали этот дом достопри­мечательностью Москвы. Сама же «Летучая мышь» обязана своим рождением озорным капустникам Художественного театра и задумывалась как своего рода клуб, место отдыха артистов. «Каждый спускав­шийся под свод, — писал театральный критик H. E. Эфрос, — оставлял в прихожей вместе с кало­шами печаль, снимал с себя вместе с пальто и за­боты… Обязан был там, за порогом, оставить и обидчивость, способность уязвляться шуткой».

Хозяин кабаре, актер МХТ Н. Ф. Балиев, блестя­щий конферансье, зачинщик веселых представле­ний, гостеприимно приглашал в «Летучую мышь» артистов других театров, музыкантов и художников. Поначалу вечера проходили импровизационно. Юная мхатовка Алиса Коонен демонстрировала с Р. Болеславским пародию на модный «Танец апа­шей». В игру включился Сергей Рахманинов и, как одним махом своей дирижерской палочки… превратил эстрадную безделушку в произведение искусства». Артуру Никишу предложи­ли стать капельмейстером маленького духового орке­стра, вместо палочки ему вручили живую розу на длинном стебле. Никиш лихо взобрался на столик, взмахнул розой, и зазвучал вальс из «Веселой вдо­вы».

Кабаре Никиты Балиева представляло артистов в неожиданном качестве. Мэтр Станиславский не счи­тал зазорным преобразиться в фокусника и виртуоз­но снимал у ассистировавшего партнера сорочку, оставив неприкосновенным пиджак. Шаляпин, Со­бинов и режиссер МХТ Леопольд Сулержицкий, игнорируя очевидное различие в весовых категориях, проводили показательный «сеанс французской борь­бы». Шаляпин прекрасно владел импровизацией, с ходу принимал условия игры. В «Летучей мыши» та­нец Шаляпина и Москвина «Вьюшки» был гвоздем программы: напевая нехитрый мотив, они вели аб­сурдный диалог полкового писаря и приказчика из галантерейной лавки.

Через несколько лет «Летучка» переехала в Милютинский переулок и стала доступна не только ар­тистической братии, но и ее поклонникам. Понача­лу для них ставили столики, а когда «Летучая мышь" в 1915 году перебралась в Большой Гнездниковский переулок в подвал «небоскреба» Нирнзее, от столи­ков отказались, выгородили сцену и зрительный с партером и боковыми ложами.

В «Летучей мыши» нередко устраивались благотворительные вечера и остроумные аукционы в пользу «братства актеров». Выступления знаменито­стей и распродажа их реликвий позволяли иногда рать значительные суммы в помощь тем, кому изменялa капризная театральная судьба. В один из таких вечеров было оглашено письмо Шаляпина с просьбой выставить на аукционе его портрет. «Порт­рет Шаляпина продали за 1180 рублей, — сообщала «Театральная газета».— Значительно дешевле прошел принесенный г. Провдиным воротничок Шаляпина. Воротничок купил за 2 рубля г. Алыпванг, владелец известной прачечной фирмы.

— Я этот воротничок в витрине выставлю, объяснил г. Альшванг цель своей покупки».

Певец — живая достопримечательность Москвы. «У нас три чуда, — шутят москвичи, — Царь-пушка, Царь-колокол, Царь-бас». Жизнь Шаляпина, столь заметной и колоритной фигуры своего времени, -непременная мишень репортеров, фельетонистов, куплетистов. В программе театра Зон (бывший «Буфф»), что находился на Садовой-Триумфальной улице, номера на злобу дня посвящались члену Го-сударственной думы А. И. Гучкову, Леониду Андрееву— автору пьесы «Екатерина Ивановна», имевшей; кандальный успех, и, конечно, артистическим звездам первой величины — Надежде Плевицкой и Федору Шаляпину.

… Популярность артиста доставляла ему много хлопот. Вот почему он так ценил свой дом, где мог укрыться от назойливых глаз. Фотографы бойко торгуют его портретами, огромными тиражами выходят открытки, изображающие его в жизни и в ролях. Га­зеты и журналы публикуют карикатуры, шаржи, за­рисовки, интервью.

Есть как бы два Шаляпина. Один — реально су­ществующий: вдохновенный артист, требовательный художник, отец семейства, обаятельный собесед­ник, желанный гость театральной богемы. И второй, мифологический, придуманный газетчиками, обы­вателем в соответствии с их представлениями о звез­де, о присущих ей капризах, скандалах. Когда нет сенсаций и даже повода к ним, их придумывают, украшают подробностями, запускают в оборот, рас­пространяют. И вот газеты пестрят сообщениями: Шаляпин пишет музыку «под Мусоргского», сочи­няет оперу «Анатэма», беспробудно пьет, назначен послом в Китай и пр. Артисту приходится время от времени опровергать нелепые выдумки, они услож­няют жизнь, искажают репутацию. «Помилуйте, гос­пода, — обращается певец к репортерам через газе­ту, — можно ли так врать на живого человека… Я бы очень просил тех господ, которые про меня желают писать, оставить мою частную жизнь в покое и го­ворить лишь о моей сценической деятельности… Газеты выражают мнение общества, они не должны писать небылиц — ведь интерес должен заключаться в том, как поет артист и как он занимается своим искусством, а не в том, почему он ходит в баню по субботам, а не по пятницам».

В интервью «Биржевым ведомостям» Шаляпин возмущался бесцеремонностью публики, сетовал на то, что назойливые поклонники не дали ему спо­койно погулять в Летнем саду, у Лебяжьей канавки: «Даже в большом городе нельзя смешаться с тол­пой, скрыться от почитателей таланта. Дайте мне спокойствие вне сцены!» — взывал певец.

С появлением второй семьи прибавились новые заботы. Необходимы были и большие средства для содержания теперь уже двух семейных очагов. Когда году Шаляпин вновь приехал в Петербург, он милея на набережной Крюкова канала по соседним Мариинским театром, у Торгового моста, украшен был изящными фонарями на узорчатых чугунных кронштейнах, по каналу сновали небольшие лодки, буксиры, тяжело пыхтя, тащили баржи с дровами, в воде отражалась стройная легкая колокольня Никольского собора, рядом — старинный Никольский двор с многочисленными лавками.

Начиная с 1903 года в Петербурге большим успехом пользовались концерты Александра Ильича Зилоти, в которых часто принимал участие и Шаляпин. Зилоти был родственником и старшим наставником Рахманинова. Блестящий пианист, педагог, дирижер, он видел свое призвание в широком музыкальном просвещении аудитории и увлек этой идеей многих музыкантов. Желая поддержать Зилоти, Собиновотказался от платы за выступления у него: Шаляпин в контрактах с Дирекцией императорских театров оговорил исключительное и непременное право участия в концертах Зилоти. Певец справедли­во считал: Александр Ильич приглашает его не для больших сборов, а руководствуясь высокими худо­жественными соображениями. Действительно, Зилоти хотел, чтобы слушатели уходили от него «более образованными, чем шли в концерт». Кроме того, Шаляпина привлекал и нетрадиционный репертуар, возможность петь ранее не исполнявшиеся произве­дения.

Петербургский пианист Михаил Бихтер был приглашен аккомпанировать Шаляпину. Он вспоми­нал о своем визите к певцу: «Несколько человек ожидали Федора Ивановича, подобно тому, как в древности ожидали выхода царя… Говорили тихо. Но вот отворилась правая дверь, и к нам вышел моло­дой великан-славянин. Одет он был в утреннюю одежду, ибо только что поднялся с постели. Сквозь распахнувшийся халат видна была длинная, до пят, рубашка с великолепно расшитым в манере Рериха подолом. И тут все иное перестало существовать для нас, и глаза все мгновенно устремились к вошедше­му. Некоторое время Шаляпин разговаривал с ожи­давшими. Но вот посетители разошлись, и мы оста­лись одни. Он подвел меня к роялю и сел рядом сле­ва. Шаляпин готовил песни Мефистофеля (разных авторов: Берлиоза, Гуно, Бойто. — Авт.) к выступ­лению в симфоническом концерте Зилоти и «Дон Кихота» Массне — для гастролей, кажется, в Пари­же. Сердце мое сильно билось, руки дрожали, когда я услышал шаляпинский голос. Как описать его? Он не был звучен, наоборот — звучал глуховато, сипло­вато и изредка напряженно. Но оттенок голоса, в ос­новном окрашенный в трагические тона, всегда слышавшийся из глубины его существа многоцвет­ной, желанной правдивостью, заключал в себе как бы массу разнородных голосов, воплощающих тра­гическую сторону бытия русского народа. Он звучал то трубным звуком, то жалобой, то примирением, то ужасом, непреодолимым влечением захватывал слушателя, не оставляя ему хотя бы частицы внима­ния ни для чего другого. Очевидно, этим свойством дарования, которое воплощало творческий синтез родников народного (недеревенского) пения, Ша­ляпин и привлекал к себе стремительный вихрь вни­мания».

В Петербурге Шаляпина окружают старые това­рищи, знавшие его в начале сценической карьеры.

По-прежнему одним из самых близких друзей Шаля­пина остается руководитель оркестра русских народ­ных инструментов В. В. Андреев. Певец любил бывать у Василия Васильевича на Пантелеймоновской ули­це. Хозяин и гость соперничали в остроумии, пере­брасывались шутками, рассказывали анекдоты...

К началу 1900-х годов В. В. Андреев приобрел из­вестность не только в России, но и в Европе. В 1892 и 1900 году он гастролировал во Франции, в 1908— 1911 годах — в Англии, Германии, Америке. Выступ­ления Русского народного оркестра имели столь большой успех, что зарубежные пианисты стали включать в свои программы фантазии на темы про­изведений из андреевского репертуара. Французские, английские, американские певцы выступали с ис­полнением русских песен, а в Англии во многих клубах появились курсы игры на русских народных инструментах.

2 апреля 1913 года в Мариинском театре, на кон­церте, посвященном 25-летию деятельности В. В. Андреева и его ансамбля, юбиляр получил те­леграммы со всех концов света— от Леонкавалло, Пуччини, Никиша, Тосканини, Сен-Санса, Ермо­ловой, Куприна, Савиной, Варламова, Горького, Глазунова, Направника и многих других музыкан­тов, писателей, художников. Шаляпин приветство­вал своего друга вместе с профессорами Петербург­ской консерватории, артистами Мариинского и Александрийского театров. Он сказал: «Ты пригрел у своего доброго теплого сердца сиротинку-балалайку. От твоей заботы, любви она выросла в чудесную русскую красавицу, покорившую своей красотой весь мир».

Мамонт Дальский безрассудно и щедро тратил свой талант в провинции. Объявившись внезапно в Петербурге, он тут же наведывался к Шаляпину. Впечатлений и замыслов у обоих было предостаточ­но. В 1907 году, если верить «Петербургской газете», друзья думали создать на паевых началах новый те­атр.

Дни Шаляпина в Петербурге насыщены рабо­той: «С тех пор, как нечистая сила, заседающая e кулуарах зданий императорских театров и нами грешными, правящая, послала меня в вертеп, на­зываемый Петровым градом, я мечусь, подобно кузнецу. Побриться времени не нахожу— то репе­тиции, то спектакли, то депутации, то концерты — прямо светопреставление, да и только, стакан вина — и то не проглотишь сразу, а все по капель­ке, как гофманские капли», — писал Шаляпин московским друзьям.

Среди многих забот — позирование художникам. Из петербургских живописцев ближе всех ему был Александр Яковлевич Головин. Шаляпина Головин впервые увидел еще в Частной опере. Позднее он оформил в Большом театре «Ледяной дом» и «Пско­витянку». В Милане певец покорил публику своим Мефистофелем: костюмы Головина в немалой сте­пени способствовали успеху. В одном из них худож­ник и запечатлел Шаляпина.

Фон картины выдержан в холодных серебристо голубых, как бы мерцающих тонах. Обнаженное пле­чо, крепкая мускулистая рука придерживает мерт­венно-серый плащ. Другой рукой, вытянутой вперед Мефистофель как бы угрожает Богу. Лицо отливает синеватой бледностью, глаза почти без блеска, в них фанатичная сила, уверенная жестокость. Многие считали, что Головин изобразил Шаляпина в мо­мент, когда Мефистофель бросает небесам дерзкий вызов: «Он будет мой!»

Другой портрет — шаляпинский Мефистофель в опере Ш. Гуно «Фауст». Яркость пурпурного пла­ща, камзола особенно выделяется на бледно-голу­бом фоне. И такого же голубоватого оттенка лицо — значительное, одухотворенное жестокой огненной силой, чуть искривленное дьявольской улыбкой.

Многие портреты Шаляпина Головин писал но­чью, в декорационном зале. Когда художника при­гласили в Мариинский театр, работать ему, в сущ­ности, было негде. Костюмы делались полукустар­ным способом, часто дома у Теляковского при со­действии его жены. Головин построил под куполом театра просторную художественную мастерскую, расширил штат оформителей.

«У Шаляпина было в то время обыкновение пре­вращать ночь в день, а день в ночь, — вспоминал Л. Я. Головин. — Он выразил желание позировать мне после спектакля, если угодно до утра, но с тем чтобы портрет был закончен в один сеанс. Пришлось согласиться и писать портрет при электрическом освещении. Работа шла у меня почти без перерывов, мне хотелось во что бы то ни стало окончить ее, и это удалось, но помню, что устал я ужасно, и когда я клал последние мазки внизу картины и нагибал­ся, с меня буквально лился пот, стекая со лба на пол, — до такой степени я изнемог».

В одну из ночей 1908 года под сводами огромной мастерской Головина создавался портрет Шаляпина в роли Олоферна. В убранном коврами шатре на ас­сирийской скамье возлежит восточный владыка с чашей в руках, в экзотичных одеяниях. Длинная чер­ная в колечках борода, тяжелые серьги, глаза чуть навыкате. Поза значительна, монументальна, вели­чественна.

Еще в Мамонтовской опере Шаляпин и Серов много работали над образом Олоферна, вниматель­но всматривались в ассирийские, египетские рисун­ки, искали особую пластику, мимику, жесты, по­ходку. За разговорами в дружеском кругу постепен­но вырисовывался сценический образ. Однажды в гостях у Т. С. Любатович Серов взял со стола полос­кательную чашку и обратился к Шаляпину:

— Вот, Федя, смотри, как должен ассирийский царь пить, а вот, — указывая на барельеф, — как он должен ходить, — и, протянув руки, прошелся по столовой как истый ассириец.

Серов тогда не просто писал эскизы костюма для спектакля Мамонтовской оперы — он подсказывал Шаляпину рисунок роли, ее характер.

Спустя десять лет, 27 сентября 1907 года, Шаля­пин впервые выступил в роли Олоферна в Мариинском театре. Спектакль имел грандиозный успех. Зри­тели, утомленные рукоплесканиями, покидали зал, а Шаляпин в полном облачении и гриме поднимал­ся в мастерскую Головина.

На сеансы живописи приходили жена Шаляпина Мария Валентиновна, его друзья: Исай Дворищин, дирижер Даниил Похитонов, певцы Дмитрий Смир­нов и Александр Давыдов, карикатурист Павел Щербов. Художник работал всю ночь. До утра не смолкали беседы, Смирнов и Давыдов пели, Похи­тонов играл на рояле.

Среди портретов Головина — шаляпинский Фарлаф из «Руслана и Людмилы», одна из лучших ро­лей в репертуаре артиста. В ней в полную силу про­явилась мощная комедийная, сатирическая грань его дара. Головин восхищался своей «моделью». «Придет часа в три ночи и простоит до семи-восьми часов утра. Удивительно умеет позировать. Редкая выносливость и поразительное терпение. Стоит как вылитый по нескольку часов. Я писал его в роли Олоферна, Демона, Мефистофеля с поднятой рукой. Трудная была поза… Артист не просто сидел в заданной позе, но все время был в образе».

Александр Яковлевич Головин не писал Шаляпи­на «в жизни», его интересовали сценические шедевры певца, его «перевоплощения». Головин и Серов, Коровин и Врубель, чьи полотна Шаляпин внима­тельно изучал, были единомышленниками и соавторами певца в создании его сценических характеров. Демон Шаляпина близок врубелевским картинам. Готовин в своем портрете Шаляпина — Демона передал самобытный колорит коровинских декораций, воссоздающих пейзаж Кавказа, суровый и сказочный одновременно. Демон у Головина как бы распят среди заснеженных скал, на его лице лежит тень одино­чества, отрешенности, вселенской печали. Головин был одним из немногих, кто разделял художественную требовательность артиста к оформлению спектакля и сам бесконечно доверял его вкусу, его портретах внешние аксессуары, все окруже­ние подчеркивают внутреннее состояние Шаляпина, духовную кульминацию образа.

Борис Годунов изображен в полный рост. Одной рукой царь властно держит посох, другая прижата к груди, жест естественен, выразителен — кажется, как

-то Борис непроизвольно схватился за сердце. Блестящие парчовые одежды, усыпанные драгоценными камнями, горящие перстни на руках не отвлекают

внимания от лица— умного, сильного, властного. Годунов — Шаляпин стоит около багрового занавеса, подсвеченного таинственным светом театральных софитов. Это самый поздний из шаляпинских портретов Головина, он написан в 1912 году.

«ВРАГ РУТИНЫ»

Сезон 1910/11 года начался в Большом театре с шумного конфликта. На спектакле «Русалка» дири­жер И. А. Авранек затянул темп, Шаляпин стал за­дыхаться и ногой принялся отбивать темп. В антрак­те в ответ на возмущение певца режиссер В. С. Тютюнник подмигнул и улыбнулся Авранеку, демонст­рируя презрительное отношение к «скандалисту». Шаляпин разгримировался и уехал домой.

Стали звонить Теляковскому в Петербург: как быть? Спектакль продолжался, а между тем испол­нителя Мельника не было в театре. Владимир Арка­дьевич отправил домой к певцу В. А. Нелидова — того самого, который десять лет назад уговаривал Федора Ивановича в «Славянском базаре» перейти в Большой театр, и В. П. Шкафера, приятеля Шаляпи­на со времен Частной оперы. Когда они приехали на Новинский бульвар, то увидели тягостную карти­ну — артист лежал на диване и плакал...

Вскоре все трое вернулись в театр. И может быть, никогда с такой драматичностью Шаляпин не ис­полнял сцену сумасшествия Мельника. Зрители уст­роили певцу овацию и простили ему затянувшийся антракт.

Пресса тут же раздула закулисный скандал, Ша­ляпина порицали певцы H. H. Фигнер, А. Дидур, за­щищали А. М. Давыдов, критик Э. А. Старк (Зигфрид). Поддержал друга и Рахманинов — он в то время на­ходился в Вене. В защиту Шаляпина выступил Сер­гей Мамонтов, сын Саввы Ивановича: «Давно сле­дует освежить оперную атмосферу, окружающую ху­дожественную работу нашей Большой оперы, об этом в Москве толкуют уже давно… Человек исклю­чительного художественного чутья с нервно-повышенной творческой энергией, Шаляпин не может не протестовать против рутины...» Журнал «Рампа и жизнь» писал: «Изгнать Шаляпина из Большого театра, не допускать сильного и беспокойного человека к казенному пирогу — вот заветная мечта ретроггадов...»

Этого не произошло: ушел, к радости всех — от швейцаров до премьеров, — режиссер В. С. Тютюнник. В журнале распоряжений по театру появилась запись: отныне Шаляпин, а также Собинов будут считаться режиссерами всех спектаклей, в которых они участвуют. Авранеку же певец по просьбе Теляковского написал примирительное письмо, особо подчеркнув, что в своих требованиях он руководствовался только творческими мотивами. Конфликт был исчерпан, и пресса на какое-то время перестать надоедать артисту назойливым вниманием. С приходом на императорскую сцену Шаляпина культура спектакля в Большом и Мариинском театре заметно повысилась. Опера стала популярным жанром у широкой публики. О ее возросшем престиже достаточно убедительно свидетельствует принятое Теляковским постановление, категорически запре­щавшее после начала оперных спектаклей входить в зрительный зал. «Благодаря распоряжению дирекции закрытии дверей во время действия беготня в партере, слава Богу, прекратилась», — прокоммен­тировал эту акцию журнал «Студия». Примечатель­но, что на балетные представления запрет не рас­пространялся.

Однако бытовавшие в театре постановочные и исполнительские традиции, рутинные штампы сни­жали художественность постановок, разрушали их стилевую целостность. Так, во всех спектаклях на сцену выставлялся один и тот же «вечный камень».

На него присаживались во время исполнения арий, около него пели дуэты Онегин и Ленский, в «Демо­не» на камне лежала Тамара, а в «Русалке» Наташа; ставили камень и в «Борисе Годунове». Как-то Шаляпин предложил Коровину:

— Слушай, да ведь это черт знает что — режис­серы наши все ставят этот камень на сцену. Давай после спектакля этот камень вытащим вон, ты по­зовешь ломового, мы увезем на Москву-реку и бро­сим с моста.

Но режиссеры не дали Шаляпину утащить ка­мень.

— Не один, — говорили они, — Федор Иванович, вы поете, камень необходим для других.

В своих ролях артист тщательно выверял ритми­ку, пластику, интонации, жесты. И от режиссеров Шаляпин ждал не только словесного объяснения ак­терской задачи, но и конкретного показа сценичес­кого характера — «за словами тотчас же должен следовать наглядный пример». Репетируя «Хованщину». Шаляпин изумлял артистов великолепным показом их ролей. «Шаляпин — враг рутины, все, что он по­казывает, просто, жизненно, правдиво… Работать с ним-- наслаждение,-- рассказывал журналистам тенор А. М. Лабинский, — и не только потому, что он великий художник. Шаляпин — прекрасный това­рищ, ласковый, любезный, простой. При всем вели­чии своего авторитета Шаляпин нисколько не стес­няет исполнителя в проявлении индивидуальности. Он первый искренне радуется, когда артист хочет доказать, почему так задумал то или иное место».

Артистке В. П. Веригиной Шаляпин рассказывал о своем видении раскольницы Марфы: «Начал петь тихо, покачиваясь: «Исходила, младешенька, все поля и покосы...» В голосе слышалась неизбывная тоска русской женщины, мерещились выжженные солнцем поля, но, все больше и больше увлекаясь, певец усилил звук и как-то внезапно почти во весь голос запел «Силы потайные». И не стало пассивной женщины, возникла могущественная волшебница, и казалось, что волхвованием своим она, несомнен­но, может всех зачаровать и все превратить в очаровательный сон. Такое сотворить мог только Шаляпин! Ни один женский голос, кажется мне, не обладает в такой степени чарами волшебства… Федор Ивано­вич ходил и пел без всяких жестов. Все передавалось голосом и внутренней интонацией».

Могучие характеры народной драмы, увиденные на крутом изломе русской истории времен стрелец­ких бунтов и кровавых расправ, увлекли певца сво­ей масштабностью, трагическим накалом судеб на­родных.