Лекция: Глава 14. 60 страница

 

Снейп издал яростный смешок.

 

— Ненавидишь? Ты? Копия Джеймса Поттера, — с ненавистью выплюнул Снейп. — Крестник Сириуса Блэка. Не знаю, зачем ты всё это говоришь, но ты лжёшь, Поттер. Вон из моего кабинета!

 

Гарри шагнул вперёд, к Снейпу — тот отшатнулся, словно ожидая нападения.

 

— Я не лгу, — беспомощно возразил Гарри. — Вы знаете, что я совсем другой. Я слизеринец. Я… я никогда никого не травил. Простите, пожалуйста… простите меня за то, что он делал...

 

— Почему бы мне это делать? — снова оскалился Снейп. — Назови мне хоть одну причину, по которой я должен всех простить и залиться слезами умиления в обнимку с мыслесливом?

 

— Вы не должны… — возразил Гарри, делая ещё шаг; Снейп не двинулся с места. — Я прошу Вас… профессор… я не хотел оскорблять Вас...

 

— Докажи, что не хотел, Поттер, когда влез без разрешения в мой мыслеслив. Докажи, что не хотел, наблюдая за своим отцом и его дружками, — угол рта Снейпа подрагивал от ярости.

 

Гарри сделал ещё шаг, решительно не зная, как он собирается что-то кому-то доказывать.

 

— Простите, сэр… — прошептал он и накрыл сухие, обветренные губы Снейпа своими.

 

В этом поцелуе не было ничего сексуального — по крайней мере, для Гарри; это был поцелуй-извинение, поцелуй-подчинение, поцелуй-раскаяние. И когда руки Снейпа проникли под мантию Гарри, он не отстранился, но вздрогнул.

 

— И кто же рассказал тебе об этом? — вкрадчиво прошелестел Снейп на ухо Гарри. — Блэк? Люпин? Кто посвятил тебя в наш с ними общий маленький грязный секрет?

 

— К-какой секрет? — голос Гарри дрожал; к своему ужасу, он понял, что собирается расплакаться.

 

Общество Снейпа вообще действовало на Гарри самым что ни на есть слезоразливательным образом. Быть может, здесь просто такая атмосфера от тысяч зелий, сваренных в этом кабинете за долгие годы?..

 

— Ты ещё интересуешься этим, Поттер? — промурлыкал Снейп, и Гарри стало страшно по-настояшему. Чувство опасности взвыло, требуя мчаться отсюда со всех ног; Гарри дёрнулся, но руки Снейпа держали, как стальные. — Ты хочешь знать те мои секреты, которых ещё не видел?

 

— Нет, сэр… — слабо запротестовал Гарри; глаза горели изнутри, но он усилием воли заставлял себя оставаться более-менее спокойным. — Я просто прошу прощения за моего отца...

 

Мантия Гарри треснула, разрываемая руками Снейпа; Гарри вскрикнул и попробовал отшатнуться.

 

— Сэр… я никогда не загляну больше в Ваш мыслеслив...

 

— Охотно верю, Поттер, — Снейп дёрнул края рубашки Гарри — пуговицы отлетели, со стуком запрыгали по каменному полу, раскатившись по всему кабинету. — Охотно верю...

 

— Сэр, что Вы делаете?.. — Гарри рванулся, пытаясь освободиться; бесполезно. В объятиях Снейпа было всё равно что в тисках. Чувство опасности орало дурным голосом, холодок в позвоночнике Гарри, казалось, должен был уже покрыть инеем волосы на затылке.

 

— Угадай с трёх раз, Поттер? — к ярости Снейпа прибавилась вкрадчивая, безумная весёлость, и именно это было самым опасным. Гарри не разбирался в психологии, но ему думалось, что банки с чем угодно были бы лучше, чем то, что собирался сделать Снейп в таком состоянии.

 

— Сэр!.. — Гарри забился в его руках, когда Снейп рывком сдёрнул его джинсы.

 

— Ты просишь прощения за то, что твой отец делал со мной, Поттер? — Снейп лизнул шею Гарри. — Ты не знаешь, за что именно извиняешься… ты понятия не имеешь, что они все сотворили со мной...

 

Удар спиной о стол вышиб из Гарри весь воздух; Снейп раздвинул колени Гарри и вошёл в него одним резким движением прежде, чем он успел отстраниться, убежать. Гарри захлебнулся криком боли, и так долго сдерживаемые слёзы потекли из глаз сами — и продолжали течь с каждым разом, когда Снейп вколачивался в него, раня, разрывая. Глаза слизеринского декана были безумны… совершенно безумны, затянуты мутной плёнкой сумасшествия.

 

— Мне снился сон… — прошептал Гарри; какая-то звериная, парализующая боль лишала сил и воли. — Я был змеёй во сне...

 

Снейп вздрогнул и остановился.

 

— А ты мангустом, яростным и диким… — губы Гарри двигались почти помимо его воли; виденные раз в жизни слова. — Я обвивал тела больших камней… а ты летал по веткам карим бликом...

 

Член Снейпа выскользнул из Гарри; зельевар отступил на шаг. Гарри приподнялся на локтях, смаргивая слёзы, мутной пеленой закрывавшие обзор; глаза Снейпа прояснялись, становились осмысленными.

 

«Так вот что такое состояние аффекта», — отстранённо подумал Гарри, слыша, как кровь вытекает из него и гулко капает на пол.

 

— Устав, ты голову склонял на спину мне… по чешуе твой мех, скользя, шуршал… — шептал Гарри и никак не мог остановиться. — Закат купал нас в ласковом огне… ты пламенел в лучах, а я сверкал...

 

Глухой стон Снейпа прервал Гарри; зельевар закрыл лицо руками. Его плечи дрожали. Гарри соскользнул со стола и трясущимися пальцами выудил из кармана палочку.

 

— Reparo, — одежда не стала выглядеть, как новенькая, но в этом уже можно было безбоязненно пройти по коридору.

 

Гарри посмотрел на Снейпа, неподвижно стоявшего посреди комнаты, хотел было что-то сказать, но передумал.

 

Он сказал сегодня уже всё, что хотел.

 

И даже, пожалуй, больше, чем хотел.

 

Глава 24.

 

Послушаем, что скажет нам Бернардо.

 

Уильям Шекспир, «Гамлет, Принц Датский».

 

До пасхальных каникул оставалось два дня, когда близнецы решили наконец взяться за свой прощальный подарок Амбридж.

 

Звук взрывов; чьи-то крики — скорее, удивлённые, чем испуганные. Гарри без особого интереса пошёл на шум. Его обгоняли десятки человек, с куда большим энтузиазмом устремлявшихся к месту, где опять что-то происходило.

 

Голос Фреда очень чётко выговорил какое-то заклинание — Гарри не потрудился запомнить, какое; яркая вспышка — и болото накрыло целый коридор. Самое настоящее болото.

 

Амбридж, рвущая и метущая, была везде; по крайней мере, её голос врезался Гарри в уши со всех сторон сразу. Фред и Джордж, смеясь, запускали остатки петард, навозные бомбы, бомбы с соком Мимбулюс Мимблетонии — на редкость вонючая вещь, хуже навоза, и отступали постепенно в холл.

 

Там собралась толпа; все ученики и все учителя. Амбридж была на верхней ступеньке лестницы, готовая лопнуть от злости; Фред и Джордж плечом к плечу стояли в центре холла, в окружении всей толпы — спокойные, светлые, залитые солнечными лучами; Гарри на миг показалось, что широкий карман мантии Фреда оттопыривает что-то прямоугольное, большое и твёрдое… как рамка фотографии. Картину довершал висящий высоко в воздухе над близнецами Пивз.

 

— Итак, — протянула Амбридж самым зловещим тоном, на который была способна. — Вы считаете это забавным — превратить школьный коридор в болото?

 

— Вы знаете, да, — отозвался Фред.

 

— Ну что же… вы двое скоро узнаете, как во вверенной мне школе поступают с теми, кто не умеет себя вести.

 

— Вынужден Вас огорчить, — Джордж церемонно-шутовски поклонился, — но вряд ли.

 

— Братец Фордж, тебе не кажется, что мы засиделись за партами? — задумчиво сказал Фред.

 

— Ты абсолютно прав, братец Дред, — кивнул Джордж. — Пора проверить...

 

—… себя во взрослой жизни, — беззаботно закончил Фред.

 

— Accio мётлы! — хором воскликнули близнецы.

 

Две метлы, буквально растолкав школьников, зависли перед своими хозяевами.

 

— Едва ли мы встретимся снова, — обратился Фред к Амбридж. — Так что не трудитесь нам писать.

 

— Не то чтобы мы плакали по этому поводу, — добавил Джордж. — Постарайтесь уж и Вы держать себя в руках после разлуки с нами.

 

— ВЗЯТЬ ИХ! — завизжала взбешённая Амбридж.

 

Близнецы одновременно взмыли в небо, оставив с носом членов Инспекционной бригады. Молчаливая толпа школьников следила за каждым движением близнецов.

 

— Желающих приобрести портативное болото, выставленное в коридоре наверху, милости просим к нам: Диагон-аллея, дом девяносто три, «Ужастики Умников Уизли»,— громко объявил Фред. — Наш магазин шуток!

 

— Специальные скидки учащимся Хогвартса, которые поклянутся, что с помощью наших товаров попробуют выжить из школы эту старую жабу, — прибавил Джордж, небрежно указывая на Амбридж. Из рукава близнеца вылетела навозная бомба и приземлилась прямиком на лбу Амбридж, не преминув взорваться.

 

— Ах, простите, я так неловок, — развёл руками Джордж.

 

Фред, зависнув рядом с полтергейстом, поглядел вниз.

 

— Выдай им за нас по полной, Пивз.

 

И Пивз, издевавшийся над всеми и каждым, никогда никого не слушавший, с готовностью отсалютовал близнецам своей несуразной шляпой-колокольчиком.

 

Близнецы оглянулись, и Гарри хотелось бы верить, что они искали в толпе его. Он поднял руку и качнул ладонью в знак прощания.

 

Под оглушительные рукоплескания Фред и Джордж совершили над залом круг почёта и двумя рыжими, сияющими на солнце молниями вылетели в огромное окно под самым потолком. Они растворились в буйствующем, невероятном закате, словно специально расцветившем сегодня вечером небо для близнецов, и у Гарри болезненно защемило в груди.

 

Когда он брёл по коридорам в подземелья, среди гомонящей толпы, ему казалось, что школа опустела.

 

 

* * *

Занятия Эй-Пи, разумеется, прекратились с того самого дня, как Амбридж вызнала у Гермионы про существование «тайного ученического сообщества». Но Гарри всё равно часто приходил в Выручай-комнату, потому что сомневался, что Амбридж сумеет войти. Для того надо, как минимум, знать, кто и зачем в данный момент комнату использует. А Амбридж вряд ли додумалась бы до того, что Гарри Поттер является в Выручай-комнату тосковать.

 

Комната становилась для него маленькой, не больше общей спальни в подземельях; она давала ему те самые подушки, на которых близнецы частенько ласкали Гарри, окружала его приглушёнными неяркими тонами — бежевые обои, светлый потолок. Так ему было проще вспоминать близнецов. Жаль, что комната не могла предоставить ему их — хотя бы на час-другой. Но… «хорошенького, — твердил себе Гарри, кусая губы, — понемножку». С него хватало и одиночества, которое комната давала ему в избытке, и горечи, которая была с ним всегда.

 

Он приносил с собой учебники и делал домашнее задание в Выручай-комнате — делал, как всегда, скрупулёзно, тщательно, точно. Учителя с марта ставили Гарри всем в пример безо всяких оговорок; после интервью они вообще как-то подобрели к нему. Быть может, пытались загладить то, что тоже сомневались в нём. Хотя он заслуживал все те баллы, что они ему начисляли, и все те похвалы, что раздавались в его адрес; учиться было легко, куда легче, чем жить. Один только Снейп не начислял Гарри баллов и не хвалили — он вообще игнорировал его после… после инцидента с мыслесливом. Гарри, собственно, не стремился, привлекать внимание своего декана, поскольку действительно сказал всё, что хотел; и ещё потому, что его снова затягивала апатия.

 

Малфой пытался как-то наезжать на Гарри, пытался что-то сделать и сказать — Гарри, не слушая, отбрасывал блондина заклинанием в сторону и проходил мимо. Ему было неинтересно. Его ничто не привлекало в этом долбаном мире, где каждый, стоит тебе остаться беззащитным, так и спешит сделать тебе гадость. И чем ты беззащитнее — тем больше размеры гадости.

 

После изнасилования — иногда Гарри называл про себя вещи своими именами, иногда нет, потому что здесь тоже не было никакой разницы — у него всё болело несколько дней. Ходить было трудно, хотя он залечил порванное и пользовался обезболивающим; безбожно растянутые вторжением мышцы ныли, несмотря на все зелья и заклинания. Гарри ходил с некоторым трудом, а тренировка по квиддичу и вовсе была ужасна, хотя снитч Гарри ловил даже быстрее, чем обычно — исключительно затем, чтобы как можно скорее приземлиться и спрыгнуть с метлы.

 

Здесь, в Выручай-комнате, никто не мешал ему уткнуться лицом в подушку и лежать так часами, пытаясь ни о чём не думать. Но попытки эти обычно не увенчивались успехом. Он вспоминал прощание с близнецами, вспоминал последнее занятие окклюменцией, вспоминал свою кровь на полу холла — пятно так никто и не сумел убрать, вспоминал боль, досаду и бессилие — воспоминания всплывали сами, окутывая его душным покрывалом прошлого. Он понимал, что этим губит себя; всё чаще, вставая после нескольких часов лежания на полу, он чувствовал головокружение и слабость, а однажды умудрился упасть в обморок. Но выбираться из апатии, встряхиваться у Гарри не было никакого желания. Зачем?

 

«Ты просишь прощения за то, что твой отец делал со мной, Поттер? Ты не знаешь, за что именно извиняешься… ты понятия не имеешь, что они все сотворили со мной...» С самого начала пасхальных каникул эти слова жгли Гарри. Что они могли сотворить с человеком, чтобы довести до такого? У Гарри не хватало фантазии вообразить зверство такой степени; и эта неизвестность, неопределённость, мучила его даже больше изнасилования. Оно, в конце концов, произошло с ним не впервые, и он, наверное, мог принять как данность, что люди, желающие унизить его и отомстить ему за что бы то ни было, выбирают именно этот способ.

 

Был только один способ узнать, что произошло тогда, двадцать лет назад, такого: поговорить с теми, кто там был. Снейп в качестве источника информации был отвергнут Гарри без раздумий. Оставались Сириус и Ремус; и если Гарри понятия не имел, где оборотень и как с ним можно связаться, то с крёстным он мог поговорить.

 

Прощальный подарок Сириуса на Рождество, тот самый странный свёрток, содержал в себе маленькое квадратное зеркало; по виду очень старое. На его оборотной стороне рукой Сириуса было нацарапано: «Это двустороннее зеркало, второе — у меня. Если захочешь со мной поговорить, погляди в него и назови моё имя; ты появишься в моём зеркале, а я в твоём. Мы с Джеймсом всегда так переговаривались, когда отбывали разные наказания».

 

Гарри не хотел копаться в грязном белье двадцатилетней давности; но коль скоро вышло так, что это бельё внезапно стало его собственным грязным бельём… если он вынужден был расплачиваться за ошибки, которых не совершал… если он уже принял на себя долги своего отца… то он имеет право знать чуть больше о том, во что ввязался. Кто, если не он?

 

— Сириус Блэк! — громко и чётко сказал Гарри.

 

Зеркало замутилось на пару минут; Гарри уже начал подозревать, что что-то сделал не так, когда оно внезапно прояснилось, и в нём появилось лицо Сириуса.

 

— Привет, Гарри! — крёстный улыбался. Гарри выжал из себя какую-то псевдорадостную гримасу. — Что-то случилось?

 

Гарри быстро пересказал то, что увидел в мыслесливе Снейпа — не упоминая, конечно, чем всё в итоге закончилось.

 

— Я надеюсь, ты не судишь Джеймса по тому, что видел… — Сириус тщательно подбирал слова. — Понимаешь, Джеймс и Снейп ненавидели друг друга с самой первой секунды, знаешь ведь, как это бывает? У Джеймса было всё то, чего не было у Снейпа: его любили, он хорошо играл в квиддич, ему многое хорошо удавалось. А Снейп был такой, знаешь, придурок, и потом, он увлекался чёрной магией, а у Джеймса — каким бы отвратительным он тебе ни показался — на этот счёт была очень строгая позиция.

 

— В том случае, что я видел, Снейп не использовал никакой магии, — негромко возразил Гарри. — Отец напал на него только потому, что ты сказал, что тебе скучно...

 

Сириус покраснел; при его смуглости это выглядело так, будто у него под кожей разлился свекольный сок.

 

— В этом, конечно, хорошего мало...

 

— Он игрался со снитчем напоказ, — горько сказал Гарри. — И всё время ерошил волосы...

 

— Я и забыл, — нежно пробормотал Сириус. — Это было так давно...

 

— И он выглядел таким идиотом, — буркнул Гарри. — Таким самодовольным...

 

— Мы все тогда были идиотами! — оптимистично заверил его Сириус. — Пожалуй, только Луни не был… в какой-то мере...

 

— Но он ничего не делал, чтобы остановить тебя и отца, — угрюмо напомнил Гарри.

 

— Но иногда ему удавалось нас пристыдить, — вздохнул Сириус.

 

— И мама ненавидела Джеймса! — в отчаянии сказал Гарри. — Она терпеть его не могла, в грош не ставила! Вы даже шутили над этим… ты сказал: «Читая между строк, приятель, я бы предположил, что она о тебе не самого высокого мнения». Как она могла выйти за него замуж?

 

— На седьмом курсе они начали встречаться. К тому времени мы все стали серьёзнее… война уже развернулась вовсю. Джеймс перестал воображать и посылать в людей заклятия ради забавы...

 

— И в Снейпа?

 

На лице Сириуса крупными буквами было написано: «Дался тебе этот Снейп...». Определённо, крёстному не хотелось вспоминать о тех временах, когда они «были идиотами».

 

— Снейп — это особая тема, — неохотно признал Сириус. — Он и сам не упускал случая напасть на Джеймса...

 

— Что после нескольких лет, в течение которых Джеймс сам на него нападал, было более, чем естественно, — пробормотал Гарри.

 

— Вот что, — хмурясь, сказал Сириус, — твой отец был моим лучшим другом и очень хорошим человеком. В пятнадцать лет многие делают глупости. Потом он стал умнее.

 

Гарри кивнул; в это хотелось верить.

 

— Кстати, что сказал Снейп, когда застал тебя у своего мыслеслива?

 

— Сказал: «Остроумный человек был твой папаша, правда?», — Гарри прикусил нижнюю губу. — В общем, он был очень зол. Очень.

 

— Но он ведь не отказался учить тебя окклюменции? — допытывался Сириус.

 

В последний месяц Гарри не снились сны с коридором, ведшим в Департамент тайн; шрам не болел. Поэтому он счёл себя вправе сказать:

 

— Я уже научился.

 

— Значит, отказался?.. — Сириус стиснул зубы, на висках вздулись жилы. — Послушай, Гарри, ты должен с ним поговорить… нельзя так быстро научиться окклюменции.

 

— А ты учился окклюменции? — заинтересовался Гарри.

 

— Да. В нашем чокнутом роду всех детей обучали защищать разум ещё до школы. Правда, у меня особых успехов не было; у меня вообще к ментальной магии практически нет способностей.

 

— Ну а вот я научился, — упрямо сказал Гарри. — Я ведь и анимагом стал быстро.

 

— Анимагия и окклюменция — совсем разные вещи, — несколько нравоучительно заметил Сириус.

 

Гарри невольно улыбнулся.

 

— Тем не менее, я уже могу защищать свой мозг от Вольдеморта. На самом деле.

 

— Гарри, это всё равно не дело, — Сириус выглядел обеспокоенным. — Если бы ты на самом деле уже научился, Снейп прекратил бы занятия нормальным образом, а если только из-за мыслеслива...

 

— Всё нормально, Сириус, — терпеливо уверил крёстного Гарри. — Я только хотел поговорить с тобой об отце, больше меня ничего сейчас не беспокоит...

 

— Жаль, что ты увидел Джеймса в… неудачном ракурсе, — Сириус тряхнул головой. — Он был храбрым и искренним… настоящим гриффиндорцем.

 

— И сын у него слизеринец, — мазохистски сказал Гарри. — Послушай… Снейп сказал, что вы сделали с ним ещё что-то ужасное… то есть, ничего конкретного он, конечно, не говорил, но я так понял, что было что-то хуже, чем то происшествие после СОВ.

 

Сириус смутился.

 

— Ну, мы вообще враждовали… может, он имел в виду то, что Джеймс однажды спас ему жизнь?

 

Гарри очень сомневался, но понимал, что историю о прошлом из Сириуса сейчас не вытянешь: слишком она, видимо, грязная, стыдная и так далее по списку.

 

— Может быть, — согласился Гарри. — Ладно, мне пора домашнее задание делать… поговорим ещё как-нибудь потом, ладно?

 

— Ладно, — согласился Сириус без возражений. — До связи, Гарри.

 

— До связи, Сириус.

 

Зеркало связи помутнело и снова прояснилось — но отражало теперь уже, как обычное зеркало, самого Гарри. Он сунул зеркало в сумку и откинулся на подушки, чувствуя себя донельзя усталым. Разговор только запутал Гарри ещё больше.

 

Гарри хотел сочувствовать Снейпу — но после «инцидента с мыслесливом» просто не мог. Он хотел продолжать любить и уважать отца, которого никогда не знал, но это получалось у него с трудом. Он хотел избавиться от роя неприятных мыслей о неприятных вещах, но и это было ему не под силу. В конце концов Гарри заснул, неудобно разметавшись среди подушек.

 

— Привет, котёнок! — Седрик снова сидел на столе в Большом зале и улыбался Гарри.

 

— Привет, — вяло согласился Гарри, подходя ближе.

 

— Котёнок, не нужно...

 

— Что не нужно?

 

— Хоронить себя заживо, — сказал Седрик. — То, что с тобой сделали — это ужасно, это непростительно, это отвратительно… но неужели ты хочешь на радость всем врагам тихо умереть в своей постели от тоски?

 

— Почему бы и нет? — безразлично спросил Гарри. — Какая мне будет разница, что почувствуют мои враги?

 

— Что почувствуют враги — действительно никакой, — покладисто согласился Седрик. — А те, кто тебя любит? Тебе всё равно, что они будут чувствовать?

 

— А кто меня любит? — удивился Гарри.

 

— Фред и Джордж. Блейз. Даже Джинни до сих пор в тебя влюблена, а ты не ценишь,

 

— улыбнулся Седрик.

 

— Насчёт Блейза я и сам ничего не знаю… — Гарри опустил голову. — Он мне уже не безразличен, как в прошлом году… он столько раз спасал мне жизнь… но… хм. А Фред и Джордж бросили меня… сбежали из школы. Насчёт Джинни — так она с Майклом Корнером. И у них всё хорошо, по-моему.

 

Седрик покачал головой.

 

— Смотри… — он грациозно повёл полупрозрачной рукой в воздухе, раскрытой ладонью вверх.

 

В тёмном воздухе соткался из ничего Блейз — такой же, как в жизни; только Гарри сразу понял, что он ненастоящий, во сне это как-то отчётливо было известно. Губы Блейза-иллюзии шевельнулись, и он заговорил, глядя на Гарри — такие интонации Гарри слышал у него только раз в жизни:

 

— Я люблю тебя. Жить без тебя не могу. И эта треклятая любовь будет со мной до конца — я гадал, я теперь не могу ошибаться, когда гадаю… если бы не так любил, убил бы тебя на хрен, честное слово — за то, что стал от тебя зависеть. Никогда ни от кого не зависел, никому не подчинялся… а если скажешь спрыгнуть с Астрономической башни — спрыгну. Ну, разве что поцелуй потребую напоследок, но спрыгну обязательно. Я-те-бя-люб-лю.

 

Образ Блейза растаял в воздухе. Седрик повёл рукой в другую сторону.

 

— Смотри ещё.

 

На этот раз это были близнецы. Фред-иллюзия нежно сказал:

 

— Что бы там ни случилось, мы тебя любим. Запиши на бумажке, что ли, и приклей её к пологу кровати — чтоб не забыть.

 

— Мы с тобой даже тогда, когда ты думаешь, что ты один, — добавил Джордж-иллюзия.

 

— Если хочешь прямо, то мы никогда не перестанем тебя любить.

 

Близнецы тоже растаяли, а Гарри сидел, как громом поражённый.

 

— Ты… ты всё это вынул из моей памяти?

 

— Да, — кивнул Седрик. — Это самые яркие, по-моему...

 

— Я же не так уж и плох в окклюменции, — буркнул Гарри смущённо. — Как ты это сделал, а я и не заметил?

 

— Окклюменция здесь ни при чём, котёнок. — Седрик озорно склонил голову к плечу — с таким изяществом, какого Гарри никогда не удавалось достичь. — Это место… оно создано мной и тобой. И друг друга мы с тобой фактически выдумали — специально, чтобы видеться здесь и разговаривать. У нас всё теперь общее — и память тоже.

 

— Тогда почему я не помню ничего твоего?

 

— Потому что я умер, — напомнил Седрик, улыбнувшись. — У меня нет памяти. У меня, если вдуматься, вообще ничего нет. Если бы я был ещё жив, тогда да, ты знал бы все мои секреты.

 

— Если у тебя нет ни памяти, ни чего-нибудь ещё вообще, то как ты приходишь в мои сны, как ты осознаёшь себя? — Гарри не заметил, когда в нём проснулось обычное жадное любопытство до всего нового и непонятного.

 

— Не знаю, — Седрик пожал плечами. — Это, сам понимаешь, никто никогда не изучал. Может быть, я есть, пока есть ты. Может, я существую только до какого-то определённого момента. Я вроде бы и помню всё, что со мной было… но как-то полупрозрачно, дымчато, как я сам.

 

— То есть, я могу проснуться, и ты больше никогда не придёшь? — такой острой тревоги Гарри не испытывал уже давно.

 

— Пока я нужен тебе — я буду с тобой, — твёрдо пообещал Седрик.

 

— А… как ты это определишь — нужен ты мне или нет?

 

— Ты это и сам поймёшь.

 

— Не могу себе представить такую ситуацию...

 

— Когда старшие братья умирают, младшим ничего не остаётся, как вырасти… и тогда им уже не нужна поддержка старших.

 

— В таком случае, к чертям собачьим это вырастание! — запальчиво заявил Гарри.

 

Седрик рассмеялся.

 

— Ты всё такой же котёнок… это твой стиль: посылать к чёртям все законы природы. Но ты вырастешь. Ты уже почти мужчина.

 

— Мне всего пятнадцать лет, — тоскливо сказал Гарри. — И я ничего не понимаю в своей жизни...

 

— А её и не нужно понимать. Просто живи ею, — посоветовал Седрик. — Живи так полно, так насыщенно и так ярко, как получится. Считай, что это мой братский завет тебе.

 

— Завет… — хмыкнул Гарри. — Слушай… я хотел тебя спросить… ты видел ангелов?

 

Дурацкая «ангельская» теория всё не давала Гарри покоя.

 

— Ангелов? Нет, — покачал головой Седрик. — Ни ангелов, ни Бога, ни Дьявола — никого. Говорят, их можно увидеть, если пойти дальше...

 

— Куда дальше?

 

— Я, собственно, не знаю, как это место называется… царство мёртвых, рай, ад, что-то в этом роде. Призраки, вот как я, там не были. Если кто-то в этом роде и существует, то, наверное, специально нам не показывается. Чтобы живые ничего не знали.

 

— А как проще было бы, если бы знали… — пробормотал Гарри.

 

— «Проще» — не значит «лучше», — грустно сказал Седрик. — Практически никогда.

 

— А как же «всё гениальное просто»? — вспомнил Гарри.

 

— Гений может быть и злым.

 

— Добро — вообще понятие растяжимое, — Гарри пришёл на ум Дамблдор — воплощение света в современном Магическом мире.

 

— Как и зло, — кивнул Седрик. — Нет ни чёрного, ни белого. Есть радуга, котёнок.

 

Гарри замолчал — уже не апатично и вяло, а просто так, чтобы не тратить хрупкую тишину, не разменивать её на слова. Ему уже было что обдумать.

 

— И никогда не забывай, котёнок, что ты огонь и лёд, — добавил Седрик.

 

— Может, хоть ты объяснишь, что это значит? — не выдержал Гарри.

 

— А зачем? — искренне удивился Седрик. — Это же и так понятно.

 

— А если не понятно? — надулся Гарри.

 

Седрик в затруднении пожал плечами.

 

— Как бы тебе сказать… огонь и лёд — они оба обжигают. Один жаром, другой холодом, но ощущение одно и то же. И ты это умеешь. На обоих можно смотреть бесконечно, на их переливы, на свет огня и блеск льда… на тебя тоже. Я плохо объясняю, совсем неправильно, но ты поймёшь, если захочешь.

 

Гарри поморгал.

 

— Чем больше мне объясняют что-нибудь, тем большим идиотом я себя чувствую, — пожаловался он.