Лекция: Глава 14. 5 страница

Возможно, просто слизеринцем. А возможно, считают, что конкретно Малфоя он убил бы с радостью, памятуя хотя бы о прошлом сентябре (и это они ещё о пасхальных каникулах ничего не знают; да и не узнают никогда, насколько это будет зависеть от самого Гарри). Мерлин их знает.

Но за ним они не последовали.

Как будто не хотели наблюдать за убийством, которому не могли бы и не хотели бы помешать.

Гарри внезапно подумалось, что они до сих пор остались детьми, а вот он… ну да, тоже ребёнок. Но с психикой, которая выглядит, как машина, въехавшая на скорости сто двадцать километров в час в придорожный столб… душераздирающее зрелище, м-да.

Малфой распластался посреди какой-то невзрачной полянки; глаза были закрыты, руки и ноги неуклюже раскинуты, и Гарри очень ясно понял, опускаясь рядом на колени, что может сделать с ним сейчас всё, что угодно. Даже если не добить… беспалочковый Круциатус тоже неплохая вещь. Или, например, изнасиловать в ответ.

Хм, для этого надо ещё захотеть его. Это уже другая проблема.

Так что, Круциатус?

Гарри внезапно почувствовал себя очень усталым; он сел на землю и упёрся в неё ладонями. Лунный свет играл на волосах Малфоя, бликовал, смещался, узорной светотенью рябил в глазах.

Когда он сможет переступить через этот барьер и напасть на беззащитного? Он мог оглушить Малфоя, пока тот был в сознании и говорил гадости… но сейчас блондин был полностью во власти Гарри.

Гарри не любил такую власть. И возможности, которые она давала, тоже не любил. Слишком уж часто ими пользовался сам Малфой вместе с Забини — так стоит ли, трезво мысля, им уподобляться?

Барьер оставался нерушимым, и Гарри мог биться об него головой с таким же успехом, как, например, о Великую Китайскую стену; только расшибить лоб в кровь и не суметь пройти.

— Cru… — губы не слушались Гарри; Малфой продолжал оставаться без сознания — если, конечно, не притворялся, чтобы в подходящий момент вскочить и дать по морде — и Гарри не мог, никак не мог заставить себя договорить. Всё в нём противилось этому, яростно и почти панически.

«Вот сейчас договорю… потом в Хогвартсе буду за каждый косой взгляд накладывать Круциатус без палочки — ведь хрен когда докажут… потом буду всех иметь в прямом и переносном смысле. И будет весь змеиный факультет меня бояться, слушаться и уважать. И настанут для меня золотые денёчки, когда ни одна

* * *

даже не подумает в мою сторону что-нибудь не то…».

Гарри представил себе подобную перспективу, и у него защемило под ложечкой.

А потом, весьма закономерно, вырвало прямо на траву. Кажется, рвота даже задела рукав Малфоя, но это было мелочью по сравнению с перспективой.

Это было противно. Его вырвало потому, что эта перспектива была отчего-то сродни тому, чтобы упасть с головой в канализационный люк и остаться там, в дерьме, жить, причём получая от этого удовольствие и удовлетворение. Всё с одним и тем же корнем, да.

Так было нельзя. Гарри, сплёвывая кислую от рвоты слюну на траву, не мог объяснить сам себе, почему нельзя, когда Малфой уже заработал на пару десятков Круциатусов как минимум, но твёрдо был уверен, что ничего не сделает, пока тот без сознания.

Не хватало ещё оправдать звание «юного последователя Салазара», в конце концов! Своему же отражению в зеркале невозможно, никак невозможно будет в глаза смотреть. Оно поморщится и отвернётся.

И будет право, абсолютно право. А ему останется только поправить — уже на ощупь — серебристо-зелёный шарф на шее и велеть кому-нибудь из толпы прихлебателей сменить зеркало, потому что это сломалось, какая жалость!

Гарри отчаянно хотелось плакать, но Малфой непременно очнулся бы в тот самый момент, когда Гарри начал бы развозить солёное и горячее по щекам. Конечно, тогда он получил бы своё давно заслуженное Круцио; но Гарри-то от этого легче не стало бы. Совсем.

И это было, пожалуй, самым обидным.

— Morsmordre! — голос рядом — незнакомый, срывающийся — вырвал Гарри из полузабытья рядом с бессознательным телом Малфоя.

Рон и Гермиона так и не пришли, хотя полянка была совсем близко от того места, где Рон споткнулся о корень.

Что-то огромное, зелёное — опять зелёное! — сверкающее выросло над деревьями, словно кто-то очень-очень быстро надувал большущий — как дирижабль, пожалуй — воздушный шар. Это был колоссального размера череп, составленный из мелких изумрудных звёзд; из оскаленного рта высовывалась змея — как уродливая пародия на язык. Череп парил в светло-зелёной дымке, поднимаясь всё выше и выше, и, будь он белым, он показался бы Гарри новым созведием на ночном небе.

Череда негромких хлопков наполнила тишину, и на поляне материализовалось около двадцати магов с палочками наизготовку. Волоски по всему позвоночнику Гарри предостерегающе вздыбились, и он бросился на землю плашмя, чудом ухитрившись попасть мимо лужи собственной рвоты.

— STUPEFY!!! — взревело сразу двадцать глоток, и Гарри похвалил себя за умение довериться чувству опасности — лучи Ступефаев проносились в нескольких сантиметрах над ним, шевеля волосы подобием ветра.

Он перекатился на спину, не дожидаясь, пока они прицелятся поточнее, и сел.

— Стойте! — закричал кто-то, и Гарри с некоторым запозданием опознал мистера Уизли. — Это же Гарри?

— Какой ещё Гарри? — хмуро поинтересовался кто-то вовсе незнакомый.

— Гарри Поттер!

— Поттер?

— Гарри Поттер?

— Что он здесь делает?

— Ты создал Чёрную Метку?! — рявкнул мистер Крауч, уже виденный Гарри сегодня. Это был не столько вопрос, сколько обвинение, какое могли бы выплюнуть на суде над закоренелым убийцей и садистом.

— Барти, опомнись, это же ребёнок! — возразила какая-то ведьма в шерстяном халате.

— Кроме того, это же Гарри Поттер! — укоризненно добавил мистер Уизли. — Ты считаешь, он способен поддерживать Сам-Знаешь-Кого?

На Гарри навалилось усталое отупение; невыплаканные слёзы жгли глаза, и больше всего ему хотелось уткнуться носом в подушку и заснуть. Он безучастно следил за тем, как за деревьями находят Винки, домового эльфа, сегодня занимавшую в Высшей ложе место для своего хозяина — как выяснилось, Барти Крауча, как у неё находят его палочку, которой он не пользовался после окончания матча, так что не мог сказать определённо, была ли она с ним там, как приводят, спохватившись, в чувство, Драко Малфоя, и как тот закатывает форменный скандал, требуя немедленно казнить гадкого Поттера самой смертной из всех казней, и как блондину деликатно указывают на то, что палочки у Гарри не было, а без палочки только Альбус Дамблдор может колдовать, и, стало быть, он, Малфой, сам по себе упал в обморок — ещё и напомнили про то, что он «наивный и непосредственный», а также легко пугается…

Мистер Крауч как раз торжественно выгонял Винки, а та плакала и просила хозяина позволить ей остаться, когда Гарри понял, насколько ему всё это осточертело. Голоса отдалялись, высокое чёрное небо с белыми слепящими точками звёзд и серебряной до неправдоподобности, как сикль, луной, качалось и отдалялось тоже. «Пора послать всех туда, куда многие и по собственной воле ходят… и пойти спать, мать вашу».

Никто не заметил, как он встал и скрылся за деревьями, прихватив с собой свою палочку. В старой палатке-квартире пахло кошками, как в доме такой же старой миссис Фигг, одной из самых невыносимых обитателей Литтл-Уингинга, но Гарри не был против. Ему смертельно хотелось спать, чем он и занялся. Всю ночь ему снился слизеринский флаг, и змея на нём то и дело обзаводилась вместилищем-черепом.

Глава 3.

Эта любовь

Такая неистовая,

Такая хрупкая

И такая нежная...

Эта любовь

Такая хорошая

И безбрежная,

Как небосвод голубой,

И такая плохая,

Словно погода,

Когда погода бывает плохой...

Эта любовь,

Такая верная,

Радостная и прекрасная...

Эта любовь

Такая несчастная,

Словно ребенок, заблудившийся в глуши,

И такая спокойная,

Словно мужчина, которого ничто не страшит...

Жак Превер, «Эта любовь».

Ему, конечно же, рассказали о том, что значила Чёрная Метка в те дни, когда Вольдеморт ещё творил, что хотел. С точки зрения Гарри это было дурновкусием, лишним эффектом — вывешивать её над домами, где кого-нибудь убили — но Вольдеморт, кажется, искренне любил такие вещи. Это же надо было, например, додуматься до такого вычурного имени, как Вольдеморт, а потом запугать всех так, чтобы его имя вовсе не называли вслух. Какой, спрашивается, смысл? Ограничиться стоило бы чем-нибудь одним — либо вычурностью, либо нагнетением ужаса (ибо если имя всё равно не называют, то какая разница, как оно звучит?).

Миссис Уизли, встретившая их на пороге, была заплакана; в «Ежедневном пророке» успели расписать во всех красках происшествие на чемпионате мира, затмившее, похоже, по своей важности даже сам чемпионат.

Гарри было смешно и грустно; он старался отвлечься разбором вещей, которые миссис Уизли покупала по списку, пока они ошивались на всяких там чемпионатах: учебники, ингредиенты для зелий… а это что такое? Гарри развернул бутылочно-зелёную мантию немного не такого покроя, как обычную.

— Что это?

Фред и Джордж занимались тем же самым, то есть запихивали в сундуки всё, имевшее отношение к учёбе; но поддержали разговор вполне охотно, отвлекшись от своего занятия.

— Это парадная мантия.

— На четвёртом курсе она полагается всем.

— Конечно, кому как повезёт с цветом и фасоном…

— Наверняка будет какой-нибудь бал или что-то в этом роде...

— …вот туда в ней и придёшь.

— Она была указана в письме…

— … вот мама и купила. Тебе нравится?

Гарри повертел мантию в руках.

— Нравится, — признал он.

— А теперь открой и другой свёрток, — посоветовал Джордж, интригующе ухмыляясь.

— Какой? А, вот этот… — Гарри зашуршал плотной бумагой, разворачивая непонятный свёрток. — Что это?

— Какие-то одинаковые вопросы ты сегодня задаёшь, Гарри, — хихикнул Фред.

— Это одежда. Мы увидели тебя там, у магглов, во всякой гадости…

— …и решили, что тебе жизненно необходимо обзавестись нормальным гардеробом.

— Но если бы мы потащили тебя по магазинам, ты бы нас привязал в тёмном переулке и смылся от греха подальше, так что мы сказали маме.

— Примерь-ка. У неё всегда был хороший глазомер, всё должно подойти.

Гарри не стал примерять ни одни из трёх новых пар джинсов, пяти разных футболок и двух рубашек. Теплые вельветовые брюки он тоже оставил без внимания — для них всё равно было бы жарко, если уж на то пошло.

— Зачем?.. Я же говорил, всё нормально…

— Не стесняйся, Гарри, куплено-то всё на твои деньги, — хмыкнул Фред. — Тут ты сам виноват — дал маме куда больше, чем надо на учебники.

Гарри потрясённо разглядывал запас чистых носков, белья и чёрный кожаный ремень с металлической пряжкой в виде раскинувшего крылья феникса.

— А вон в том пакете должны быть разные обувки, — подсказал Джордж. — Носи и не возникай, хорошо? Если тебе всё равно, то нам нет.

— Что бы там ни случилось, мы тебя любим. Запиши на бумажке, что ли, и приклей её к пологу кровати — чтоб не забыть.

У Гарри не было слов, и он мог только так ошарашенно рассматривать узкие стильные чёрные ботинки и белые с жёлтыми полосками лёгкие кроссовки, будто никогда прежде ничего подобного не видел.

* * *

До отъезда в Хогвартс оставалась ещё неделя, и её Гарри мог провести так, как ему хотелось. Дни были солнечные, но не жаркие, а в самый раз, и они чуть ли не сутками пропадали в саду всей компанией — Гарри, Рон, Фред, Джордж, Билл и Чарли. Иногда к ним присоединялись Гермиона и Джинни, но никогда не участвовали в шуточных квиддичных матчах, а только комментировали.

Билл всегда оказывался в одной команде с Гарри, так же, как и Рон. Чарли и близнецы составляли другую команду, но никакой враждебности не было; было только напряжение — между ним, Гарри, и Биллом. Во всяком случае, Гарри так казалось. Очень возможно, что только казалось, и на самом деле Билла где-нибудь в Египте ждёт очаровательная смуглая девушка с вьющимися волосами до лопаток и ярким лаком на длинных миндалевидных ногтях. Всё может быть… но Гарри прикусывал губу каждый раз, когда Билл проносился в сантиметре от него или улыбался — только ему, Гарри, и никому больше. Билл это умел: улыбаться и смотреть на тебя так, словно больше никого рядом не было, а если кто-то и был, то был неважен, как те безликие фигуры, о которых пишется в книгах что-то вроде «Прохожие спешили мимо по своим делам, не поднимая глаз».

На третий день они снова гоняли по саду на мётлах. На этот раз это был не квиддич, а дружеские гонки. Очень быстро отстали Рон и близнецы — мётлы у них были совсем древние. Чарли занесло на повороте, и он заработал, приложившись о дерево, здоровенный синяк под глазом — Билл долго хохотал, утверждая, что все коллеги посчитают это следами бурно проведённого отпуска и будут завидовать чёрной завистью, и просил не сводить, но Чарли был непреклонен и, выйдя из гонки, пошёл в дом, где оставил палочку — чтобы всё-таки свести. Остались двое: Гарри и Билл.

Если хоть чем-то материальным Уизли действительно могли гордиться, то это был сад за домом; большой тенистый сад, с высоченными деревьями, сад, за которым в последний раз ухаживал прапрадедушка мистера Уизли. С тех пор всё успело буйно порасти травой и цветами, большую часть которых никто никогда не высаживал; деревья, которых давным-давно не подстригали, раздались во все стороны, и Гарри мог бы без труда спрятаться за среднестатистической здешней веткой, как дистрофик из анекдота за шваброй.

А ещё между этими деревьями был удивительно удобно летать, виляя и выделывая финты. Гарри и Билл с хохотом гонялись друг за другом битых полчаса, периодически меняясь лидерскими позициями, а потом Гарри, в очередной раз засмотревшись на Билла, очень глупо зацепился ступнёй за ветку и мешком свалился прямо под дерево.

Падать оказалось мягко — травы здесь было достаточно, чтобы упасть и с вдвое большей высоты без особых повреждений. Тем не менее, падение вышибло из Гарри дух, потому что сгруппироваться он, как последний раззява, не успел, и первую минуту только лежал, рассеянно моргая, и слушая обеспокоенный голос Билла:

— Гарри, ты в порядке? Гарри, как ты?

Оказалось, что Гарри всё же не совсем в порядке — при падении он умудрился въехать лицом в корень всё того же злопакостного дерева, которому принадлежала коварная ветка, и теперь из уголка разбитой губы текла кровь. Билл осторожно приподнял Гарри с земли и пристроил его голову у себя на плече.

— Всё в порядке, я не ушибся, — по идее, раз всё было в порядке, нужно было бы слезть с поддерживавших рук, но Гарри было слишком хорошо, слишком уютно, слишком спокойно, чтобы так поступить.

— Вот и отлично, — Билл зачем-то крепче прижал Гарри к себе. — Слушай, ты вырос…

— К чему ты это?

— Просто до этого лета я тебя видел только на фотографиях, — Билл рассмеялся. — Причём на тех, где ты годовалый младенец, ещё тех времён, когда Сам-Знаешь-Кто только-только исчез. Так что не ожидал увидеть такого.

Гарри рассмеялся в ответ, беззаботно и дразняще.

— Какого — «такого»?

— Такого красивого, — очень убедительно сказал Билл, чем начисто отбил Гарри всю охоту смеяться.

— Ты… серьёзно? — Гарри поднял голову с плеча Билла и посмотрел прямо в прозрачные серо-зелёные глаза.

— Более чем, — Билл улыбнулся и осторожно слизнул кончиком языка лениво ползшую по подбородку Гарри струйку крови.

Гарри закрыл глаза и нежно коснулся губами скулы Билла — кожа там была нежной и слегка пахла чем-то мужским, вроде лосьона после бритья. Билл перехватил инициативу, целуя Гарри в губы.

Билл вёл, и Гарри оставалось только подчиняться, раскрываясь навстречу — тем более охотно, что Билл был мучительно нежен и деликатен; сделай Гарри хотя бы одно поползновение отстраниться и отказаться от всего, что Билл мог ему предложить, никаких препятствий не встретилось бы. Но Гарри только прижимался к Биллу теснее, стискивая его плечи под белой футболкой с эпатажной надписью «Losers suck, winners pay» так, что пальцы, все в царапинах и пятнах травяного сока, сливались с этой футболкой по цвету — только тёмные травяные пятна выделялись прихотливым узором.

Кто сказал, что он не может позволить себе немного тепла и нежности? В уставе Хогвартса и Уголовном кодексе это вряд ли записано… хотя раз ему только четырнадцать, то в кодексе как раз и записано… но Билла, вроде бы, ничуть не беспокоили подобные нюансы, да и Гарри весьма сомневался, можно ли назвать это совращением малолетнего, не покривив душой до такой степени, что та, бедная, скрутилась бы в ленту Мёбиуса.

На траве было мягко лежать даже без одежды — без новых джинсов, футболки и кроссовок, которые ещё не успели истрепаться; миссис Уизли и вправду угадала размер в точности, кроссовки были по ноге, а одежда облегала тело, не стесняя движений. Хотя совсем без одежды, разумеется, свобода движений была просто пронзительной.

Чудная трава.

Билл скользил губами по телу Гарри; поцелуи были невесомыми, а касания языка — нарочито сильными, с нажимом. Контраст сводил с ума, заставлял выгибаться, просить, бессвязно стонать… губы Билла обхватили член Гарри. Горячая влажность, движения ловкого языка — такие же медленные, нежные, мучительные… Гарри погрузил руку в густые длинные рыжие волосы, растрепав аккуратный конский хвост, и притянул к себе ближе. Билл не противился, принимая в себя Гарри так глубоко, как мог.

Когда палец Билла начал осторожно, чтобы не причинить ни малейшей боли, протискиваться через кольцо мышц, Гарри напрягся. Он помнил прошлый раз — боль, страх, грубое вторжение, темноту — снаружи, под веками.

Но сейчас было светло, и деревья успокаивающе шумели, и на светло-синем, как скол кремня, небе, не было ни облачка; и никакой боли тоже не было. Гарри выгнулся, проталкиваясь в самое горло Билла, и сдавленно всхлипнул, когда перед глазами замелькали звёзды — кайф, невыразимый, долгий, бешеный кайф, перебивший Гарри дыхание. В нём было уже три пальца, и Гарри даже не заметил, когда они там появились.

— Ты уверен? — Билл захватил губами мочку Гарри, и последнему стало совершенно всё равно, уверен он там в чём-то или нет, лишь бы Билл сделал так ещё раз.

— Да, — выдохнул Гарри сквозь зубы.

«Не сейчас — значит, никогда».

— Пожалуйста…

Билл лизнул нежное местечко под ухом Гарри — там обычно чешут кошек — и аккуратно развёл его колени в сторону. Сильные руки приподняли бёдра Гарри; очень хотелось зажмуриться, а ещё лучше, оттолкнуть Билла и убежать — боль, боль, боль, паника; доверие, любовь крошатся осколками и ранят… Гарри заставил себя смотреть на небо. Только на небо. На свет, на чистоту, на спокойствие. И запоминать, как это бывает: нежно. Без боли. До слёз нежно, и Гарри всё-таки заплакал, позволяя той ночи в доме Мартина вытекать из него горьким субстратом — пусть все остальные думают, что это просто слёзы; Гарри знал, что это уходят кошмары, стекают на траву и частью впитываются в землю, частью оседают росой. Боль перегорала, страх таял — оказывается, он сидел в груди огромной ледяной глыбой и хотел заморозить изнутри, но Гарри ухитрился его обмануть, вот так-то.

Тепло в груди разрасталось, превращалось в жар — сначала приятный, а потом жгучий. Билл согнул Гарри почти пополам, обнимая, крепко прижимая к себе и целуя лоб, виски, щёки, пересохшие губы, шепча, какой Гарри красивый, какой замечательный, какой притягательный, как будто в нём горит огонь, и все летят на этот огонь, все, кто видит его глаза, губы, волосы; какой он хрупкий, как хочется его защитить от всего, что только может угрожать, какой он сладкий, самый лучший, самый-самый…

Гарри застонал в голос и вжался в Билла напряжённым членом, нывшим, требовавшим внимания; одного касания было достаточно, чтобы Гарри с громким криком выплеснулся на их тела и траву вокруг, смятую, придавленную их телами — шумевшие над головами ветки дерева замедлили своё движение, звуки распались на множество отдельных мелких-мелких фрагментов, на которые, наверно, в обычном состоянии никогда не разделить птичье пение или шелест листвы, и каждая клеточка Гарри взлетала к седьмым небесам, чтобы вернуться полной ленивой неги и обжигающего удовольствия одновременно. Билл двинул бёдрами ещё пару раз, входя в Гарри до предела, и тихо, сдавленно застонал, расслабляясь.

Какое-то время они молча сидели в обнимку под деревом, голые, в сперме, потные и абсолютно счастливые.

— Гарри, Билл, ау! — Рон, похоже, бродил по саду в их поисках. — Обед сейчас будет, вы где там пропадаете?

Они успели вовремя одеться; Билл очистил обоих заклинанием, но запах всё ещё висел в воздухе и льнул к их телам, дискомфорт в растянутых мышцах заметно влиял на до того беспроблемную походку Гарри, глаза Билла были всё ещё слегка затуманены дымкой оргазма, и Гарри был уверен, что ничего не поняли миссис и мистер Уизли и Джинни (хотя насчёт последней у Гарри тоже имелись некоторые сомнения), а остальным всё было ясно, но они тактично промолчали и сделали вид, что Гарри и Билл исключительно катались на мётлах и ничем больше не занимались (ну-у, хотя если понимать слово метла в том смысле, что обычно используется в пошлых анекдотах…). Разве что близнецы помимо того, что были тактичны, при виде любителей гонок на мётлах прямо-таки расцвели. Гарри заподозрил, что они действительно рады за него и Билла, но спрашивать напрямик не решился, а Фред и Джордж тем более не собирались заводить разговора на эту тему.

Всю эту неделю мистер Уизли и Перси пропадали на работе с утра до вечера; приходили бледные, усталые и измученные.

— Вы не представляете, какой у нас там кошмар, — повествовал за ужином Перси с усталой улыбкой умудренного жизненным опытом старика. — К нам каждым день приходят Вопиллеры, и часть времени мы вынуждены тушить пожары вместо того, чтобы заниматься делом.

— А зачем они шлют вам Вопиллеры? — не поняла Джинни.

— Требуют компенсации за пострадавшее на матче имущество, — объяснил Перси. — Как будто это Министерство устроило этот отвратительный демарш остатков последователей Сами-Знаете-Кого!

— Ну, надо же людям на кого-то свалить все шишки, — разумно заметил Рон. — Так что наберись терпения, Персик.

Перси насупился и принялся без энтузиазма ковырять цветную капусту на своей тарелке. Мистер Уизли явился через десять минут; под глазами у него залегли тёмные круги.

— Доигрались, — сказал он мрачно вместо приветствия, усаживаясь за стол. — Рита Скитер копала всё это время и выяснила наконец что-то о пропаже Берты Джоркинс.

На лицах окружающих отразилось недоумение.

— Это сотрудница Министерства, — пояснил мистер Уизли. — Она уже давно пропала, уехала в отпуск куда-то в Албанию и не вернулась. Я всё говорил Краучу, что пора отправлять кого-нибудь на её поиски, но все были так заняты с чемпионатом… теперь на Министерство выльется очередной ушат де…

— Артур, здесь дети! — предостерегающе напомнила миссис Уизли.

— Ах, да, — спохватился мистер Уизли. — И Краучу ещё повезло, что Скитер ничего не пронюхала о Винки. Какой скандал был бы: домовой эльф работника министерства пойман с палочкой, создавшей Чёрную Метку!

Мистер Уизли сердито замолчал и принялся есть, надёжно испортив настроение всем остальным.

Гарри встал из-за стола — ему не хотелось вместе со всеми сидеть и печалиться о том, что напишет в «Пророк» какая-то там Скитер; он искренне считал, что проблемы Министерства — это проблемы Министерства, и его они беспокоить не должны.

— Гарри, куда ты? — бдительно осведомилась миссис Уизли. — Через пятнадцать минут я принесу десерт…

— Спасибо, миссис Уизли, я сыт, — Гарри старательно растянул губы в улыбке. — Пойду соберу вещи, завтра в Хогвартс.

— Конечно, дорогой, иди, — уступила миссис Уизли; она никогда не могла устоять, если ей демонстрировали разумное поведение и правильные поступки. На притворство Гарри был горазд, да этого умения и не требовалось много, чтобы воздействовать на миссис Уизли. С Дурслями было куда как сложнее, потому что те знали: от его поведения в нём ничего не изменится, он был, есть и будет «ненормальным». Среди волшебников быть с виду хорошим мальчиком было много проще.

Десять минут Гарри и вправду потратил на ревизию сундука; но поскольку всё было тщательно уложено туда ещё позавчера вечером, ему оставалось только убедиться, что флакончики с ингредиентами для зелий не разобьются при транспортировке, что рубашки сложены более-менее аккуратно, и ни одна книга не завалялась в углу комнаты, перепутавшись с учебниками Фреда и Джорджа. Близнецы, как обычно, намеревались собираться в последний момент, называя это «высокой наукой раздолбайства»; Гарри же полагал эту их манеру жить совершенно очаровательным особым видом искусства, но сам так поступать не собирался — его нервировало, когда не было предусмотрено то, что могло быть предусмотрено; жизнь в Слизерине научила его тщательной проработке всех действий.

В саду было уже темно; всё казалось чёрным, листья, стволы, трава, земля, сам Гарри — увидеть собственную ладонь можно было, только поднеся её к лицу вплотную.

— Гарри, ты здесь?

Гарри зажёг на ладони огонёк.

— Без палочки? — с одобрением отметил Билл, садясь рядом и обнимая Гарри за плечи. — Молодец…

— Это само собой получается, — Гарри не стал гасить дрожащий комок света, потому что он отбрасывал на волосы Билла причудливые блики. — Почти как дышать.

— Но не у всех же, не так ли? — Билл улыбнулся и запрокинул голову, глядя куда-то в небо. — Хотел бы я в этом году снова учиться в Хогвартсе…

— Почему?

— Этот год обещает быть очень интересным, — мечтательно поведал Билл, не сделав ситуацию более понятной. — Может, я даже выберу время и приеду посмотреть на это…

— Посмотреть на что? — настойчиво напомнил Гарри о своём присутствии.

— Это «секретная информация, не подлежащая разглашению вплоть до специального решения министерства», — Билл узнаваемо спародировал интонации Перси. — Да ты скоро сам узнаешь…

— И для этого ты сидишь и дразнишь меня, да? — Гарри скорчил рожицу. — Только чтобы сказать, что, хоть и заинтриговал до предела, рассказать ничего не можешь?

— Конечно, — Билл ухмыльнулся.

Не раздумывая, Гарри накрыл губами эту ухмылку; губы Билла были тёплыми и на вкус — как чай с корицей — успокаивающе, уютно, вкусно. Билл зарыл пальцы в густые перепутанные пряди на затылке Гарри и притянул его поближе, углубляя поцелуй; для удобства Гарри поменял диспозицию, оседлав бёдра Билла. Тепло проникало сквозь тонкую ткань джинсов, и Гарри казалось, что они с Биллом сливаются в единое существо с общим теплом, одним на двоих, с жадными губами и блестящими глазами, четырёхногое, четырёхрукое и счастливое до одурения. В довершение романтической сцены где-то на заднем плане зачирикала какая-то птичка, которой отчего-то не спалось в гнезде; не соловей, ну да и так сойдёт — дарёному коню в разные места не смотрят.