Лекция: Глава 14. 26 страница

Слизеринцы, как и прочие, сидели за учебниками. В жизни Гарри наступило невиданное прежде спокойствие. Он наведывался в битком забитую в это время года библиотеку, выбирал несколько книг по ЗОТС и практиковался в заклятиях на опушке Запретного леса. Как правило, не один.

Олег Крам тоже был абсолютно свободен; они тренировались вместе, пока все прочие парились над книгами. Они целовались на траве, уже не прерываемые никакими полубезумными пришельцами из леса, пили тыквенный сок, пара бутылок которого всегда оказывалась с собой у Олега, молча щурясь, смотрели в небо вдвоём. Июнь начался, но Гарри не заметил — он не следил за часами. Ему казалось, его жизнь — маятник; не так давно он готов был покончить с собой, а теперь ни на что не променял бы своё существование.

Иногда к ним присоединялся Седрик Диггори — они с Олегом неплохо ладили, а уж с Гарри Седрик и вовсе находился в практически братских отношениях. Гарри порой замечал за собой, что невольно копирует Седрика; перенимает его манеру улыбаться, манеру взмахивать палочкой. Седрик был всегда приветлив, доброжелателен и открыт; и это было его естественное состояние. Сколько Гарри ни старался, он ни единого раза не почувствовал в Седрике хоть каплю фальши. Седрик Диггори не боялся и не презирал Гарри; не завидовал ему, не хотел его убить, не использовал его в своих целях. Седрик не пытался доминировать или исподтишка, завоевав доверие, предать (тоже себе форма доминирования). Седрик был кристально чист и, в какой-то мере, наивен; может быть, поэтому он и попал в своё время в Хаффлпафф. Гарри восхищался Седриком; уважал Седрика; Гарри мечталось по вечерам, чтобы Седрик был его братом. Глупые бесплодные мечтания, конечно… но Седрик был, казалось, совсем не против исполнять эту роль, пока была возможность, терпеливо помогая Гарри осваивать особенно трудные заклятия, отдавая ему изумительные домашние конфеты, смеясь вместе с ним. Гарри сначала думалось, что таких людей не бывает. Потом он решил, что их просто очень мало — таких добрых и миролюбивых. Среди общего мутного моря тех, кто опасался и недолюбливал Гарри, Седрик был надёжной скалой, до вершины которой не доставали горькие на вкус волны.

Гарри любил Седрика Диггори как брата, которого у него не было. Если вдуматься, то старшего брата у него и не было бы, даже если бы его родители были живы. Он ведь был их первым ребёнком…

Близнецы, наверно, тоже занимались подготовкой к экзаменам. Гарри видел их редко; он ведь сам проводил дни вне замка, возвращаясь туда только для того, чтобы поесть; в случае, если он игнорировал трапезу, Снейп назначал новую отработку, а Гарри только-только закончил со всеми, что заработал ранее. Каждый завтрак, обед и ужин Гарри непременно находил глазами близнецов за гриффиндорским столом и улыбался по очереди обоим — это стало своего рода ритуалом; Фред и Джордж всегда улыбались в ответ. Но в глазах обоих была тревога, и Гарри не раз хотел дождаться их у Большого зала, чтобы успокоить, обнять, пообещать, что всё с ним будет хорошо, зная, что беспокойство всё равно не уйдёт, но пусть хоть уменьшится. Но Олег всегда уводил Гарри снова под сень деревьев Запретного леса раньше, чем он мог что-то возразить, сказать, что ему надо задержаться. А там были горячие повелительные губы, мягкий акцент, уверенные сильные руки… это была некая почти гипнотическая власть; Гарри напоминал сам себе змею, изгибающуюся в такт звукам флейты заклинателя. Гарри копался в себе подолгу, оставаясь в одиночестве, но никак не мог понять, что же это такое — то, что он чувствует к Олегу. Единственное, Гарри знал, что не хочет его потерять. Это не была любовь, насколько Гарри мог судить; это не было преклонение, восхищение или братская близость. Это не было простой прихотью тела. Гарри не знал, как называется это странное могущество, отбивавшее у Гарри всякую охоту спорить или протестовать против чего бы то ни было. Должно быть, в английском языке не было подходящего слова.

В один из дней они лежали на траве, усталые, натренировавшиеся уворачиваться от заклятий, отразившихся от зеркальных щитов. Оба не раз, несмотря на все старания, падали, сражённые Ступефаем или Ватноножным заклятием. Тем не менее, и Олег, и Гарри были довольны тренировкой. Седрика с ними в этот день не было.

— Здорово как… — Гарри потянулся и закинул руки за голову.

— Да, — Олег повернулся на бок, опершись на локоть, и заглянул Гарри в глаза. — Здесь очшень хорошо.

Гарри улыбнулся. Он не был удивлён, когда губы Олега оказались на его шее. Он только лениво выгнулся, позволяя себя целовать; но когда руки дурмстранговца расстегнули его рубашку, и уверенные пальцы накрыли мгновенно напрягшиеся соски, Гарри не смог сдержать стона. Это было чем-то качественно новым в их отношениях.

Олег же не собирался останавливаться. Он стянул с Гарри джинсы и кроссовки, и в результате Гарри оказался полностью обнажён, тогда как сам Олег оставался одетым. Это следовало исправить, и Гарри, вздрагивая, как от электрического разряда, каждый раз, когда пальцы Олега находили особо чувствительную точку, быстро освободил последнего от одежды.

Тело Олега было совершенным; разумеется, это было тело модели, поэтому ему и полагалось быть таким. Каждая линия была чеканной, каждая мышца в меру рельефной. Статуя Аполлона тихо позеленела бы от зависти, увидев Олега. Гарри внезапно очень остро ощутил свою болезненную худобу, подростковую неуклюжесть, пусть даже немного скрашенную тем, что он перенял от манеры василиска двигаться; он сжался в комок — можно было подумать, что он просто испугался того, что собиралось тут произойти, но Олег всё понял правильно. Он притянул к себе Гарри и целовал до тех пор, пока Гарри не выбросил прочь из головы все мысли о том, что некрасив и неуклюж.

Олег полностью владел ситуацией; он вёл, и Гарри оставалось подчиняться, плавиться под его руками и губами, бесстыдно подаваться вперёд, ловить пересохшими губами воздух, разводить ноги, едва почувствовав повелительное движение рук на своих бёдрах. И прикусывать губу, сдерживая стон, когда Олег вошёл в него — медленно и сильно. Это было больнее, чем с Биллом прошлым летом.

Олег осыпал плечи Гарри поцелуями, оставляя яркие следы засосов, погружал пальцы в растрёпанные чёрные волосы, молча и тихо. Он говорил прикосновениями, рассказывал поцелуями, приказывал укусами — Гарри балансировал на острой грани между болью и удовольствием и не знал сам, куда хочет в конце концов упасть.

Ритм всё нарастал, нарастал шум крови в ушах Гарри; солнце било ему в глаза, и он зажмурился, взорвавшись нестерпимым кайфом и рассыпавшись на тысячу осколков.

Он пришёл в себя, а Олег задумчиво разглаживал его брови и перебирал волосы, смотря при этом не на Гарри, а куда-то вдаль. Гарри закрыл глаза и расслабился под солнечными лучами.

Он отдал Олегу всё, что мог, всё, что у него было; он отдал ему всего себя.

Он чувствовал себя удовлетворённым и странно опустошённым.

* * *

«ГАРРИ ПОТТЕР: НЕСТАБИЛЕН И ОЧЕНЬ ОПАСЕН.

Знаменитый Гарри Поттер, Мальчик-Который-Выжил, страдает психическими расстройствами, — писала Рита Скитер, специальный корреспондент «Ежедневного Пророка». — Не так давно до нашей редакции дошли сведения, ставящие под сомнение возможность обучения Гарри Поттера в школе чародейства и волшебства Хогвартс, рядом с обычными детьми, так как при этом они подвергаются большой опасности.

Согласно эксклюзивным источникам «Пророка», Поттер регулярно падает в обмороки и во всеуслышание жалуется на боль в шраме, оставшемся от того проклятия, которым его наградил Вы-Знаете-Кто. В прошлый понедельник, на уроке Прорицания, Поттер выбежал из класса, не слушая увещевания преподавателя и утверждая, что боль в шраме настолько невыносима, что он не в силах больше оставаться на уроке. Несомненно, такое поведение не может не вызывать удивления, сочувствия и подозрения.

Независимые эксперты больницы Святого Мунго утверждают, что в результате давнишнего нападения Сами-Знаете-Кого мозг Поттера мог оказаться частично затронут Убийственным проклятием, и что его настойчивые жалобы на боль в шраме могут быть проявлением глубокой психологической травмы, излечить которую время неспособно.

«Он даже может притворяться, — считает один из специалистов, пожелавший остаться неназванным. — Это может быть попыткой неполноценного разума привлечь к себе внимание, подогреть угасающий вокруг его персоналии огонь известности».

Однако же, «Ежедневному Пророку» стали известны и другие факты, которые должна знать широкая общественность и которые до сих пор были похоронены в недрах Хогвартса.

«Поттер умеет разговаривать на серпентарго, — сообщил ученик четвёртого курса Драко Малфой, умный и рассудительный юноша. — Два года назад в школе происходили странные нападения, и тогда большинство подозревали Поттера, особенно после того как он однажды взбесился и натравил змею на ни в чём не повинного человека. Конечно, это дело замяли; Поттер — любимчик директора. А после он водил дружбу со всеми опасными созданиями, каких только мог встретить — оборотнями, например. Мы все знаем, что он на что угодно пойдёт ради известности, и молимся только, чтобы не на убийство».

Способность разговаривать со змеями относится к области тёмной магии с незапамятных времён. Что подтверждается практическим примером — единственный, помимо Поттера, змееуст нашего времени — это Тот-Кто-Не-Должен-Быть-Помянут. Эта странная, мистическая связь Поттера с Сами-Знаете-Кем… почему, задумаемся на миг, самый сильный тёмный маг столетия не сумел погубить годовалого ребёнка, погубив до этого неисчислимое количество взрослых храбрецов, вечная память им? Не имеющиеся ли у ребёнка ещё более сильные способности к тёмной магии? Теперь, когда пена эйфории освобождения от ига Сами-Знаете-Кого осела, у нас есть повод задуматься о будущем бок о бок с тем, кто избавил магический мир от этого врага.

В аврорате считают, что каждый, умеющий общаться со змеями, должен быть подвергнут тщательной проверке на предмет лояльности Свету. Ведь нередко змеи используются в самых страшных заклинаниях и ритуалах тёмной магии. Они издавна ассоциируются со злом. И не стоит забывать, что Гарри Поттер поступил на факультет Слизерин, символ которого — именно змея…

И если сегодня он утверждает, что его мучают боли в шраме, и покидает без разрешения занятия, что будет завтра, когда этого станет недостаточно, чтобы удержать внимание на себе?

Наша газета считает, что жюри Турнира Трёх Волшебников непременно следует рассмотреть вопрос о правомочности участия Гарри Поттера в Турнире. Существует опасение — вполне возможно, справедливое — что в своём отчаянном и почти болезненном стремлении выиграть Турнир он может прибегнуть к тёмной магии сегодня вечером в течение третьего испытания.

«Ежедневный Пророк» непременно будет держать читателей в курсе событий».

Гарри свернул газету и рассмеялся.

На этот раз она не зацепила больше никого — ну, разве что вскользь упомянула оборотней, но без имён и подробностей. Поэтому Гарри не был зол или расстроен. Ему было всё равно. Пусть даже все так взъерепенятся на него, что он всё-таки умрёт от головной боли. Какая разница? Главное, это не касается никого больше. Это его личное дело, и поливают грязью только его одного. Слава Мерлину, никто больше не вынужден от всего этого страдать.

— Тебе что, понравилась эта статья? — удивлённо уточнила Катя Смирнова.

— Нет, — Гарри отложил газету и взялся за тост с джемом, напевая что-то себе под нос. — Мне просто плевать.

На него покосились недоверчиво, но расспрашивать дальше не стали.

— Мистер Поттер, — Снейп нависал над сидящим Гарри, как судьба. Такая недружелюбная, с плохо вымытыми волосами, одетая во всё чёрное, как в траур по Гарри, судьба. — После завтрака чемпионы собираются в комнате за Большим залом.

— Зачем? — не понял Гарри.

— На последнее состязание приглашены семьи чемпионов. Так что вам предоставляется возможность с ними встретиться.

Гарри поперхнулся тостом. Снейп с холодным удовлетворением понаблюдал за откашливающимся от хлеба и джема Гарри Поттером, развернулся и ушёл.

— Что случилось? — Олег хлопнул Гарри по спине, помогая восстановить дыхание.

Гарри выпил сока и обрёл дар речи:

— Ну ты же слышал, семьи приглашены. Но он же знает, что Дурсли не приедут…

— Дурсли?

— Мои маггловские родственники, — пояснил Гарри, не решаясь браться за тост снова — вдруг снова поперхнётся, представив Дурслей в Хогвартсе…

— А чшто не так? Могут пригласить и магглов. Как правило, близким родственникам мошно знать о магическом мире…

— Это да, но Дурсли не приедут ни за что. Они меня терпеть ее могут. Ко мне некому приезжать. Сволочь Снейп, издевается ещё… — Гарри от расстройства выпил ещё сока. — А к тебе приедут родители, да?

— Да, — Олег тоже взялся за сок, отодвинул тарелку с почти нетронутой овсянкой. — Они точшно приедут…

Олег первым встал из-за стола, потрепал Гарри по макушке и ушёл в ту самую комнату, куда Гарри попадал один раз в жизни — став нежданно-негаданно чемпионом.

Завтрак заканчивался, народ постепенно расходился — в этот день у многих был последний экзамен. Гарри рассеянно крошил тост, думая о грядущем испытании. Оно не пугало его, но и не прибавляло энтузиазма. Он с самого начала не хотел участвовать в этом всём…

Седрик, уже минут десять как скрывшийся в комнате, высунулся из дверей и звонко позвал через ползала:

— Гарри, ну ты что, тебя же ждут!

Гарри, пребывая в совершенной уверенности, что никто его нигде ждать не может, прекратил терзать тост и пошёл в комнату. Должно быть, это какая-то ошибка…

Поблизости от дверей стоял Седрик с родителями. Флёр Делакур беседовала с матерью и младшей сестрой на другом конце комнаты. Олег, держа руки в карманах, прислонившись плечом к стене, разговаривал с черноволосыми людьми вопиюще небританской внешности — тётя Петуния и дядя Вернон долго плевались бы. Гарри непонимающе обвёл комнату взглядом ещё раз и только после этого заметил у камина улыбающихся ему миссис Уизли и Билла.

Сердце Гарри дало сбой, переворачиваясь; теплая волна накрыла его с головой при виде буйной рыжей гривы Билла, радостной улыбки, серо-зелёных глаз. Гарри не помнил, как в один миг оказался рядом. Миссис Уизли поцеловала его в щёку, и он получил возможность, не думая ни о чём, обнять Билла — крепко-крепко, желая никогда и ни за что больше не отпускать… «Мерлин, как я его люблю!..», — промелькнула в голове мысль; блаженная улыбка примёрзла к губам Гарри, и хорошо, что в это время он прятал лицо в плече Билла. Люблю? Люблю…

— Сюрприз! — радостно вещала миссис Уизли. — Мы решили приехать и поболеть за тебя…

— Ну, как ты тут? — Билл успокаивающе гладил Гарри по плечам, и все прочие люди казались долгим дурным сном — всегда был он, только он, а прочие блажь, наваждение, только он, самый лучший, самый-самый… — Чарли тоже хотел приехать, но не получилось, очень занят на работе… Он пересказал во всех подробностях, как ты выступил против дракона… потрясающе! Ты и не говорил, что анимаг.

— А я им не был летом, — пояснил Гарри, нечеловеческим усилием отстраняясь от Билла на несколько сантиметров. — Я впервые превратился на первом испытании, а летом даже не думал, что когда-нибудь стану анимагом.

— Ну тогда ты такой умный, что даже страшно, — рассмеялся Билл. — Учти, это говорит тебе Лучший Ученик на своём курсе!

Гарри засмеялся в ответ — неважно, что Билл говорил, важно, что это говорил именно он, что его чуть хрипловатый голос звучал здесь, для Гарри, именно его смех разливался в воздухе, нежный, как звон хрустального колокольчика, но такой мужской…

— Это так мило с Вашей стороны — приехать ко мне, — Гарри обратился к миссис Уизли, чтобы не выглядеть ещё и хамом в добавление к тёмному магу и опасному психу.

— Не стоит благодарности дорогой, — разулыбалась миссис Уизли. — Так хорошо снова оказаться в Хогвартсе…

— Я здесь пять лет не был, — поддержал её Билл, оглядывая комнату.

Гарри прислонился к каминной полке, встав между Биллом и миссис Уизли — такой невинный внешне жест, а на самом деле — чтобы быть ближе к Биллу, чтобы касаться его локтя.

Флёр Делакур выглядывала из-за плеча матери, заинтригованная Биллом и, в отличие от миссис Уизли, ничего не имеющая против серёжки в ухе и длинных волос. Гарри покосился вбок — Билл смотрел на полувейлу в ответ и улыбался.

Такую улыбку на его лице Гарри видел только несколько раз в жизни — всякий раз перед тем, как они занимались любовью в саду Норы… предвкушающее, почти голодное выражение, выражение победителя, достигшего своей цели.

Что-то оборвалось и заледенело в Гарри; он резко оттолкнулся спиной от каминной полки и отошёл на шаг — ему хотелось бежать отсюда.

— Гарри, может, сводишь нас на экскурсию по Хогвартсу? — ничего не замечающая миссис Уизли улыбалась.

— Хорошо, миссис Уизли, — губы плохо слушались, онемевшие не от ревности, не от разочарования — от невыносимой боли.

Билл подмигнул Флёр и, довольно улыбаясь, перевёл взгляд на Гарри.

— Да, было бы здорово снова пройтись по Хогвартсу… — он осёкся на полуслове.

Гарри задался вопросом, написано ли у него самого на лице всё, о чём он думает. Видимо, да — иначе с чего бы на лице Билла появилось сначала испуганно-виноватое, а потом замкнуто-вызывающее выражение? Гарри понимал, что это значит. «Ты заметил?!.. Ну и что! Я никому ничего не обещал…». Гарри мог бы сказать, что никогда ничего не требовал, но это уже никому не было нужно.

Гарри всё утро гулял по территории Хогвартса с миссис Уизли и Биллом. Миссис Уизли была весела, Биллу было неловко, а Гарри… ему хотелось, чтобы его изнасиловали ещё раз, снова отравили психотропным ядом, опять отвернулись от него в трудный момент — всё, что угодно, только не эта пытка, только не неспешная прогулка по залитому солнцем двору, только не деланно-приветливый рассказ о Шармбатоне и Дурмстранге. Только не это. «Пожалуйста. Не надо… этого…»

За обедом миссис Уизли и Билл сидели за гриффиндорским столом — общались с Роном, Фредом, Джорджем и Джинни. Гарри порывался вернуться к Слизерину, но его усадили рядом, не слушая никаких возражений. Близнецы, разом всё понявшие, хотя их не было в той комнате и никто им ничего не говорил, глядели на Билла волками; тот ничего не замечал или делал вид. Гарри, нахохлившись, ковырял бифштекс в своей тарелке. Кусок решительно не лез ему в горло, даже несмотря на причитания миссис Уизли:

— Гарри, ты так похудел, тебе надо хорошо питаться, неужели здесь стали так плохо кормить…

После обеда Гарри снова окунулся в пытку. В конце концов, было бы, по меньшей мере, странно, если бы он смылся, предоставив приехавших к нему и вправду почти что родственников самим себе. Кому какое дело, что ему отчаянно хочется плакать, в горле стоит комок, лицо словно онемело, и ноги подгибаются при каждом шаге, потому что хочется упасть на колени, ткнуться лбом в пыль и затихнуть так навсегда, лишь бы не было этой боли потери, этой тянущей, совершенно непереносимой боли — словно зуб вырывают по чуть-чуть целый день, много часов подряд… Он чувствовал себя растоптанным, разбитым и сломленным. Он уже ничего не хотел от этой грёбаной жизни.

Вечерний пир прошёл как в тумане; маячили лица, белела скатерть, стучали вилки и стаканы — далеко-далеко, не здесь, не в этом звенящем море боли, окружавшем Гарри.

— Леди и джентльмены, через пять минут вас пригласят пройти на квиддичное поле, где состоится третье и последнее состязание Турнира Трёх Волшебников. Чемпионов вместе с мистером Бегменом я прошу проследовать на стадион сейчас, — объявил Дамблдор.

Гарри последовал — ему было глубоко всё равно.

Они вчетвером стояли на поле, дожидаясь, пока на трибунах рассядутся. Бегмен спрашивал что-то — кажется, готов ли Гарри. Гарри ответил невпопад, не поняв вопроса. Седрик обеспокоенно косился на Гарри, явно прикидывая, не слишком ли бестактно будет выяснить, что случилось, и попытаться помочь, не слишком ли ужасно то неизвестно что, которое стряслось с Гарри.

Подошли Хагрид, МакГонагалл, Флитвик и Грюм. На шляпе у каждого было по большой красной звезде, при виде которой Олега пробило отчего-то на смех. Они объяснили, что будут патрулировать вдоль стен лабиринта, и при несчастном случае чемпионы должны выпускать из палочки красные искры — тогда патрульные сразу придут на помощь.

Бегмен постучал палочкой себе по горлу:

— Sonorus! Леди и джентльмены, мы начинаем третье и последнее состязание Турнира Трёх Волшебников! Позвольте вам напомнить, каким образом распределяются места между чемпионами! Первое место занимает мистер Гарри Поттер — он набрал девяносто семь баллов! — Поднявшиеся крики и рукоплескания вспугнули птиц с вершин деревьев Запретного леса; по темнеющему небу разлетались в разные стороны смазанные силуэты. — На втором месте — мистер Седрик Диггори, также ученик Хогвартса, у него восемьдесят семь баллов! — Снова рукоплескания. — На третьем месте — мистер Олег Крам, Дурмстранговский институт — восемьдесят баллов! И на четвёртом месте — мисс Флёр Делакур, академия Шармбатон!

Когда последние аплодисменты стихли, Бегмен повернулся к чемпионам.

— Итак, Гарри… по моему свистку… Три, два, один!

Бегмен свистнул, и Гарри почти бегом ринулся в лабиринт, сам не понимая, почему торопится; будто бы от собственной боли можно убежать.

В ту самую секунду, как он вошёл в лабиринт, все звуки с трибун стихли, словно отрезанные какой-то невидимой и неощутимой стеной на пороге входа; высокие стены лабиринта бросали на землю чёрные тени. Гарри вытянул перед собой левую руку, зажигая огонёк на ладони — использовать палочку для постоянного Люмоса неразумно, она может понадобиться для других дел.

Третье испытание началось.

Глава 20.

И на неведомых дорожках

Следы неведомых зверей…

А. С. Пушкин, «Сказка о лукоморье».

Гарри шёл по дорожке вперёд, насторожённо вглядываясь в сумрак перед собой; чувство опасности непрерывно катилось струйкой холода по позвоночнику, раздражая, держа на нервах. Он рад был отвлечься от того, что мучило его целый день, но глаза, полные невыплаканных слёз, буквально болели изнутри. Ему хотелось сесть у стены лабиринта и расплакаться, но, во-первых, это было бы небезопасно, учитывая, что Хагрид понасажал сюда всяких «милых зверюшек», во-вторых… страшно подумать, что будет, если кто-нибудь из других чемпионов тоже пройдёт здесь и наткнётся на него плачущего. Так же и сквозь землю провалиться от стыда недолго.

На ближайшей развилке он остановился и, упёршись лбом в стену, долго вспоминал компасное заклинание — мысли путались, были рваными и сбивчивыми; Гарри казалось, он плавает в море собственных мыслей, мутном, опасном для здоровья, как морская вода, если пить её… и надо выловить мысль о компасном заклятии, выловить голыми руками, и так, чтобы не поймать снова одну из мыслей о Билле, о лете у Уизли, о запахе яблок и листьев в саду… Он погружал воображаемые руки в море, и оно обжигало, как кислота, и Гарри всё-таки расплакался. Слезы текли из-под опущенных ресниц, капая на землю у подножия стены; Гарри не издавал ни единого звука — ни всхлипа, ни прерывистого вздоха.

— Гарри? На тебя уже кто-то напал? — Седрик, судя по голосу, был встревожен.

— Нет, — пробормотал Гарри, не оборачиваясь.

— Что случилось? — Седрик положил руку на плечо Гарри.

— Ничего… спасибо… всё в порядке…

— Если это — «в порядке», то я — Вольдеморт собственной персоной, — Седрик мягко развернул Гарри лицом к себе. Гарри не противился. — Гарри… Гарри, что случилось, расскажи…

Гарри вырвался из рук Седрика и отступил в какое-то ответвление лабиринта.

— Всё в порядке. Правда. Всё хорошо. Я… нервничаю.

— Это я заметил, — фыркнул Седрик и снова обнял Гарри за плечи. — Пойдём.

Они зашли в какой-то угол лабиринта, глухой, заканчивающийся тупиком. Седрик нажал Гарри на плечи, усаживая его на землю, и сам опустился рядом.

— Расскажи мне, Гарри. Не надо мучить себя, пожалуйста…

— Какая тебе разница… мучаю я себя или нет… — выдавил из себя Гарри; слёзы всё катились и катились, всё быстрее, отдельные капли сливались в целый ручеёк, солёное и горькое проникло на язык, поселилось на растрескавшихся губах жжением.

— Ты мне как брат, — серьёзно сказал Седрик и уверенно обнял Гарри.

— Почему?

— Потому что ты — это ты, балбес, — Седрик засмеялся. — Почему ты такой подозрительный, лучше тебя спросить? Почему ты не веришь, что мне нравится заботиться о тебе просто так?

Гарри вспомнился василиск: «Ко мне тыссячшу лет никто не прихходил просссто так…».

— Потому что никто обо мне никогда не заботился, — Гарри внезапно успокоился и говорил без горечи или жалобы, просто констатируя факт. — Я могу ещё понять тех, кто хочет меня трахать… но тебе какой интерес утешать меня?

— У-у, какой ты циничный в четырнадцать-то лет, — протянул Седрик весело. — И эго твоё скоро переплюнет размерами бороду Дамблдора. Трахать его хотят… лично мне хочется налить тебе молока в мисочку и подарить плюшевую мышку, чтобы игрался.

— Дразнишься, — полуутвердительно-полувопросительно заметил Гарри.

— Дразнюсь, — согласился Седрик. — Что случилось, котёнок?

— Котёнок?

— Кевина я обычно орлёнком называю… после того, как он в полтора года утащил из кладовки мою первую метлу — шустрый мальчишка, ничего не скажешь — и пролетел на ней целый ярд, пока не свалился с высоты в два дюйма. А ты — котёнок.

— Тоже мне, смотритель зоопарка, — проворчал Гарри.

— Я не собираюсь сажать тебя в клетку, — серьёзно сказал Седрик. — Так что случилось, котёнок?

— Ты… теряешь время. Олег или Флёр найдут Кубок, пока ты возишься со мной… — все прочие аргументы у Гарри уже исчерпались.

— Плевать на Кубок. Пусть они хоть подожгут его и поджарят на этом костре сосиски. Расскажи мне, не держи в себе… — Седрик поцеловал Гарри в макушку.

Гарри сделал глубокий вдох, и вместе с выдохом слова рванулись из него, рванулись сами, скомканно, путано, сбивчиво.

— Я люблю его, а он просто трахался со мной… тогда, летом… я был с ним, я думал, я ему нужен, а он просто галочку в списке поставил… я люблю его, мне так больно, так больно… Седрик, почему всегда так больно, когда предают, когда бросают… все предают, а кто не предаёт — бросает, я на всё ради него готов, я бы ноги мыл и воду пил, я бы всем для него был, но я ему не нужен, а я люблю его, и это так больно, ещё никогда не было так больно, под Круцио легче, там ты ненавидишь, а здесь я люблю, Седрик… мне больно, больно!..

Последние слова захлебнулись в новой порции слёз. Седрик прижал Гарри к себе, как тогда, после статьи Скитер, когда Гарри бился головой о стены, и покачивал, как ребёнка.

— Ш-ш… поплачь, успокойся… он тебя не стоит, если причинил тебе боль. Он — шлюха. И полный кретин, если променял тебя на кого-то.

— Не говори так… я люблю его…

— Любовь зла, — без тени насмешки возразил Седрик. — Ты любишь его, уж не знаю, кого, но ты любишь шлюху и малодушного кретина.

— Ты утрируешь…

— Но по сути я прав, так?

Гарри молчал, вжимаясь лицом в пахнущее одеколоном плечо Седрика, уютное и родное. Словно Седрик и вправду был ему братом. Какая сладкая, какая несбыточная ложь.

— Всё хорошо, котёнок… я рядом…

— Ну почему, почему ты рядом?