Лекция: Глава 14. 19 страница

— Добрый вечер, сэр, — Гарри робко заглянул в кабинет Снейпа, памятуя, что наглость в общении с деканом Слизерина до добра никого не доводит; дверь была полуоткрыта, так что Гарри не пришлось ни стучаться, ни открывать её самому.

— Вечер добрый, Поттер, — процедил Снейп, не поднимая головы от бумаг. Гарри явственно послышалось: «А до тех пор, пока Вы не явились, он был вообще великолепен». «Ну так я, собственно, и не претендую на твою компанию», — мысленно огрызнулся Гарри, и это как-то неожиданно подбодрило его.

— Что я должен делать, сэр?

Снейп молча сделал приглашающий жест в сторону кучи грязных котлов. Гарри кивнул, не рискуя нарушать тишину.

Котлы явно лежали где-нибудь в подвале ещё со времён Основателей; и у Гарри не было никаких сомнений, что в них содержался какой-то неудачный эксперимент Ровены Рэйвенкло. Крайне неудачный; надо полагать, она хотела сварить клей, но перестаралась до такой степени, что приготовленное не получилось отодрать от стенок котлов. Поэтому Основательница мудро пожала плечами и кинула котлы в подвал, да и забыла о них. А Снейп, спустя многие века, нашёл и понял, как использовать эти бесценные вещи с толком. Отдавать на отдраивание самым ненавистным ученикам, разумеется; Гарри готов был покляться, что до него котлы уже пытались мыть, как минимум, пять раз, и каждый раз преуспели весьма незначительно. «Вне всякого сомнения, — Гарри с остервенением оттирал котёл волшебным моющим средством, имевшим ровно столько же эффекта, сколько имело бы маггловское мыло, то есть, нисколько, — за тысячу лет, проведённых в одной и той же среде, содержимое кристаллизовалось, мумифицировалось и срослось со стенками котлов, так как под воздействием темноты и тишины в нём начались процессы необратимой мутации в живое существо, подобное простейшим…» Гарри настолько ушёл в придумывание всякой забавной чуши (надо же было как-то отвлечься), что даже не услышал Снейпа сразу.

— Поттер, Вы оглохли?

— А? Что? Ой, извините, сэр, я задумался…

— Очевидно, процесс мышления Вам непривычен, коль скоро Вы посвящаете этому так много внимания, что полностью игнорируете окружающий мир, — Гарри согласно кивнул — подобные реплики были неотъемлемой частью бесед со Снейпом, по какому бы поводу ни велась эта самая беседа. — Я спросил Вас, где Вы были прошлой ночью?

— Как где? — Гарри изобразил поистине младенческое удивление. — В своей постели…

— Поттер, Вы можете без усилий водить за нос Ваших любовников и любовниц, но на меня эта тактика не подействует, — выплюнул Снейп. — Что Вы делали после комендантского часа в коридоре вместе с Вашим золотым яйцом?

— Я же говорю, я спал в своей постели… сэр, — добавил Гарри голосом столь сладким, что на языке образовался приторный привкус.

— Поттер, если Вы солжёте ещё раз, то не уйдёте отсюда, пока не вымоете все эти котлы до конца. Без магии, — подчеркнул Снейп.

Гари прошиб холодный пот. Это получается, не меньше пары месяцев, если по-честному…

— Я не лгу! Это нечестно, сэр! Здесь работы на год!

— Значит, останетесь на год, — отрезал Снейп. — Хлеб и воду я Вам буду, так и быть, приносить. Итак, Ваш последний шанс: что Вы делали в коридоре после комендантского часа и почему не были в своей постели!

— Я БЫЛ в своей постели в ту ночь!

— Вы упустили Ваш шанс, Поттер, — Снейп встал и прищурился. — И учтите, если Вы воспользуетесь палочкой, я об этом узнаю. Вам не поможет и Делетриус, потому что в Хогвартсе работает постоянная система регистрации произносимых заклинаний, подобная министерской. Она фиксирует, в какое время, где и какое заклинание было произнесено, не фиксирует только, кем. Конечно, это обычно не афишируется… но я мягкосердечен, Поттер, и предупреждаю Вас об этом, чтобы Вы не пытались обмануть меня напрасно.

— Вы лжёте! Нет такой системы!!! — Гарри знал, что Снейп не лжёт; он мог чувствовать рассерженность своего декана, усталость, раздражение, какую-то тяжесть на сердце — но никакой фальши. Ни капли.

Снейп сжал губы.

— Десять баллов со Слизерина за пререкания с преподавателем. Отработку не назначаю только потому, что Вам и этой хватит с лихвой, обещаю. И запомните: Вы не стоите того, чтобы я Вам лгал. В этом нет никакой нужды. Подумайте сами, разве можно руководить школой и не знать, что творят три сотни детей с ветром в голове, пока думают, что никто их не видит! Хогвартс развалился бы в первые же дни. Желаю удачно поработать, Поттер.

Снейп вышел, плотно прикрыв дверь, а Гарри осел на пол, где стоял.

Каждое Crucio. Каждая Avada. Каждое Creagrae Increscunt. Каждое Incarcero. Каждый долбаный Petrificus. Все обо всём знали, и никто НЕ УДОСУЖИЛСЯ СДЕЛАТЬ ХОТЬ ЧТО-НИБУДЬ!!

Каждая собака в Хогвартсе знала… Гарри подозревал об этом и раньше, но не знал точно… весь преподавательский состав, несомненно, регулярно просматривает эти «сводки с фронта». Директор и деканы так уж точно. И — какая прелесть! — никого не насторожило, что, например, ночью в слизеринской гостиной были зарегистрированы Crucio и Creagrae Increscunt, а наутро Гарри Поттер очутился в лазарете из-за — странное совпадение, в высшей степени загадочное, не правда ли? — последствий того же самого Creagrae.

Гарри хотелось плакать, но в глазах было сухо, как в пустыне Гоби.

«Итак, мне любезно предоставили с самого начала право лично выгрызать возможность выбраться живым из всего этого дерьма. Как мило с их стороны! Как только я не успею увернуться от очередной Авады — непременно приду к ним всем поздравить с чУдной педагогической методой».

* * *

Альбус Дамблдор. Чего он добивался, ходя подобными путями, Гарри было решительно неясно. Ну не тех же результатов, что присутствовали на деле — ненависти и бешеной неприязни со стороны Мальчика-Который-Знал-Что-Его-Подставили-Но-Не-Подозревал-Что-Настолько.

Гарри просидел на полу до утра; он медленно водил ладонью по днищам котлов изнутри, и под его рукой пыль и приставшие намертво остатки зелий исчезали. Он даже не шептал заклинаний — слишком был занят другими мыслями.

Лорд Вольдеморт не мог знать, что его Авада обречёт Гарри на десять лет унижений и боли у Дурслей. Альбус Дамблдор знал отлично, на что обрекает Гарри, позволяя слизеринцам делать с ним всё, что заблагорассудится. «МакГонагалл пыталась уговорить директора дать тебе отдельную комнату или поселить с другим факультетом, чтоб такого не повторилось, мы сами слышали, но он упёрся намертво. Дескать, у Гарри в настоящий момент некоторые трения со своим факультетом, но это свойственные детству и юности пылкость и убеждённость в своей правоте, к тому же никто не погиб и все вылечились, так что давайте жить дружно…». Прошлогодние слова Джорджа эхом отдались в голове Гарри; так чётко, словно их произнесли тут же, в этом же кабинете.

«Кто-то всё-таки погибнет. И я даже знаю, кто это будет, милейший сэр директор. Так или иначе, рано или поздно… я стану причиной Вашей смерти. А до тех пор ешьте свои лимонные дольки и улыбайтесь мне ласково-ласково, как Иуда. Я разрешаю. Пока — разрешаю».

Глава 14.

Иду с тобой. Весь мир — безлюден,

Толпы как нет, лишь ты да я…

Михаил Кузмин, «Склонённый ангел на соборе…».

Начало февраля чуть-чуть всколыхнуло школу; приближался день Святого Валентина. Хотя никто его не праздновал со времён Локхарта — и тем более куда там каким-то Валентинам, когда под носом целый Турнир Трёх Волшебников! — всё же поход в Хогсмид был воспринят с большим воодушевлением всеми, кому только вообще можно было туда отправиться, поскольку всем хотелось купить для своей «второй половинки» что-нибудь этакое… Гарри испытывал надобность не в сувенирах, а в порции чернил и запасе пергамента, поэтому он тоже решил туда сходить. В конце концов, разрешение от Сириуса у него было, и Дамблдор посчитал это достаточным. По мелочам, как правило, директор был очень щедр и мил; Гарри подумалось, что лучше бы он не признавал разрешение, но пресёк бы поползновения слизеринцев в самом начале.

Но сделанного было уже не вернуть, к тому же Гарри подозревал, что был единствнным, кому хотелось изменить что-то в прошедших событиях. Так что оставалось утешаться тем, что есть возможность без лишних проблем купить канцелярские принадлежности, не используя тайные ходы и лосьон близнецов.

Купив всё, было нужно, Гарри зашёл в «Три метлы» — согревающее действие сливочного пива он помнил ещё с прошлого года, и сейчас оно было как нельзя кстати. Слякоть и снег, перемешиваясь, набивались Гарри в ботинки и таяли там до состояния воды — всё такой же холодной и противной, как и в более твёрдом виде. Резкий ветер рвал на нём зимнюю мантию, и Гарри, ежась, прятал руки в рукава, а шею — в плечи; перчаток у него не было, а единственный шарф, который у него был — слизеринских цветов, выданный каждому за счёт школы — Гарри решительно не хотел носить. Его ненависть к Слизерину в целом возрастала год от года, так что иногда он опасался, не лопнет ли от неё к седьмому курсу.

Так что оставалось гордо мёрзнуть и привычно безнадёжно завидовать тем, кто рассекал по улицам Хогсмида в красно-золотых шарфах, выделявшихся яркими пятнами даже сквозь снежную крупу, несомую ветром. Шапки у Гарри тоже не было, а капюшон мантии постоянно отлетал назад из-за ветра; так что Гарри вступил в «Три метлы», неприятно ощущая себя куском фарша, пролежавшим в морозильнике две недели. Снег на его волосах, осевший густой шапкой, мгновенно начал таять, и волосы облепили голову Гарри плотно, как купальная шапочка, наполовину заглушая все звуки. Он заказал сливочное пиво и сел у стойки. Через пару часов здесь будет не протолкнуться, но пока что большинство делают покупки, и ещё есть свободные места.

Гарри рассеянно скользил взглядом по стенам и мебели, отпивая горячее сливочное пиво мелкими глотками; неожиданно в зеркале за стойкой он увидел Людо Бегмена. «Мерлин мой, а он-то что тут делает? До второго испытания далеко, а у него, вроде как, постоянная работа есть…» Бегмен сидел в тёмном уголке в компании гоблинов; он очень тихо и очень быстро говорил, а гоблины сидели с весьма грозным видом, скрестив руки. Вид у главы департамента магических игр и спорта был напряжённый донельзя, словно он соображал, как выкрутиться из крайне неприятной ситуации. Заметив Гарри, Бегмен просветлел лицом, будто нашёл в его лице тот самый необходимый ему выход.

— На пару секунд, на пару секунд! — по лицам гоблинов нельзя было понять, одобряют ли они идею Бегмена отойти на пару минут, но он всё же подбежал к Гарри.

— Гарри! — воскликнул он. — Как дела? Я надеялся встретить тебя здесь! Ну как, всё идёт хорошо?

— Да, спасибо.

— Я… просто хотел ещё раз поздравить тебя с великолепным выступлением, — начал Бегмен, заметно нервничая. — Это было потрясающе...

— Спасибо, — вежливо ответствовал Гарри, зная, что этим дело не ограничится — вряд ли у Бегмена наличествовала такая сильная потребность поздравить Гарри, что он оставил свой супер-пупер напряжённый разговор с гоблинами ради пары общих слов. Однако же, Бегмен не торопился раскрывать карты. Гарри видел, как он опасливо посмотрел в зеркало на гоблинов. Те молча следили за ним и за Гарри чёрными глазами-щёлочками. Бегмен занервничал сильнее.

— Я… м-м… я на самом деле хотел спросить… как у тебя дела с золотым яйцом?

— Хм… неплохо, а что?

Бегмен, похоже, решил, что Гарри говорит неправду. И почему, когда он произносил чистейшую, кристальнейшую истину, ему очень мало кто верил?

— Слушай, Гарри, — тихо и проникновенно проговорил Бегмен. — Я очень переживаю из–за этого… ну, что тебя против воли кинули в этот Турнир… так что если… если я могу чем–то помочь… подтолкнуть в нужном направлении… я к тебе очень проникся… только вспомнить, как ты справился с драконом!.. В общем, только намекни.

Гарри равнодушно посмотрел в круглое, розовощёкое лицо, в широко распахнутые, младенчески-голубые глаза. Почти как у Дамблдора.

— Но мы же должны отгадать самостоятельно.

— Разумеется, разумеется, — нетерпеливо перебил Бегмен, — но… ох, да брось ты, Гарри!.. Мы же все хотим, чтобы победил Хогвартс!

— А вы и Седрику предлагали помочь? — прямо спросил Гарри.

Глаза Бегмена забегали, по лицу прошла еле заметная судорога беспокойства.

— Нет, не предлагал, — признался он. — Я… как я уже сказал, я проникся к тебе. И решил, что постараюсь тебе помочь...

— Спасибо, — ещё раз поблагодарил Гарри, совершенно не чувствуя себя счастливым оттого, что к нему прониклись. Проникались уже тут всякие… ничем хорошим это, на памяти Гарри, не закончилось. Тем более что с яйцом Гарри действительно уже справился сам. Ну, почти сам, учитывая помощь Седрика. Но Бегмен был ему здесь точно не нужен. — Спасибо, но я на самом деле справляюсь сам.

Бегмен принял оскорблённую позу, но сказать уже ничего не смог, потому что рядом вдруг очутились Фред с Джорджем. Гарри мог только поблагодарить за них Мерлина, Мордреда и Моргану.

— Здравствуйте, мистер Бегмен! — жизнерадостно воскликнул Фред. — Разрешите, мы угостим Вас чем–нибудь?

— М–м–м… нет, — отказался Бегмен, последний раз разочарованно посмотрев на Гарри. — Спасибо, мальчики...

Фред с Джорджем расстроились не меньше Бегмена. Последний же вообще выглядел так, как будто Гарри ужасно его подвёл.

— Что ж, я должен бежать, рад был вас всех повидать. Гарри, удачи!

И выбежал на улицу. Гоблины дружно выскользнули из-за стола и вышли следом.

— А что у вас с ним за дела? — Гарри развернулся к близнецам, впервые со вчерашнего вечера чувствуя, как в нём разгорается что-то живое — это был огонёк любопытства. — Кстати, привет, Фредди, Джорджи.

— Привет, Гарри, — близнецы сели у стойки по обе стороны от Гарри. Фред показал мадам Розмерте два пальца в знаке «Victory». Как правило, здесь обозначали этим пафосным жестом куда более приземленную вещь — два сливочных пива. — Этот мелкий жулик нам задолжал кое-что, да так и не возвращает…

— Ваш выигрыш на чемпионате? — вспомнил Гарри. — Вы тогда поставили, что Ирландия выиграет, но снитч поймает Крам…

— Ты, как всегда, прав, Гарри, — вздохнул Джордж, грея ладони о кружку со сливочным пивом. — Тогда он расплатился с нами лепреконским золотом. А когда оно через несколько часов испарилось, он и сам испарился куда-то совершенно таинственным образом…

— А что он хотел от тебя? — Фред, закрыв глаза, вдыхал сладкий запах сливочного пива — такой густой, что его, наверное, можно было резать ножом.

— Предлагал помочь со вторым испытанием. Дескать, он ко мне проникся и хочет, чтобы Хогвартс в моём лице победил.

— Патриот, стало быть, — фыркнул Фред в кружку и облился пивом. — Ой!

Гарри, не раздумывая, выдернул салфетку из специального зажима на стойке и начал осторожно стирать светлые капли со щеки Фреда.

Все звуки отдалились, стали фоном; Гарри видел только широко открытые глаза Фреда и чувствовал, как натягиваются тёплые живые ниточки, похожие на пуповины, соединявшие его и близнецов с первой встречи, и понимал, что оба близнеца тоже ощущают это, понимал, как скучал по ним всё это время, как ему не хватало их самих, их тепла, участия и готовности подставить плечи, если он не сможет идти дальше сам… «Я чёртовски везуч, раз у меня есть Фред и Джордж…»

— Всё, ты чистый, — шёпотом сказал Гарри, комкая салфетку, ещё хранившую тепло кожи Фреда; звуки вновь вернулись, миг прозрения прошёл, но Гарри сомневался, что забудет хоть что-нибудь.

— Спасибо, — Фред отчего-то тоже говорил шёпотом.

На плечо Гарри легла тёплая ладонь Джорджа; Гарри благодарно откинул голову назад, махнув влажными кончиками волос по рукаву близнеца.

— Кстати, а тебе нужна помощь со вторым испытанием? — мягко спросил Джордж. — Мы могли бы сделать для тебя что-нибудь…

— Я разгадал это золотое яйцо, — вздохнул Гарри. — Но не знаю, что делать даль…

Гарри замолк на полуслове.

Второй курс. Кровь в чаше сияет нестерпимым зелёным. Снова верёвки врезаются в запястья. Снова страх и бессилие. И две высокие тонкие фигуры со странными ореолами вокруг голов.

— Фред, Джордж… вы не могли бы…

— Для тебя — всё, что угодно, — серьёзно сказал Фред.

— Научите меня, пожалуйста, заклинанию головного пузыря.

— Дай только допьём…

Гарри улыбнулся — так счастливо и расслабленно, как давно не улыбался.

Заклятие головного пузыря он усвоил за час; он даже специально опускал голову, окружённую пузырём, в большую ванну, трансфигурированную Фредом из кровати и наполненную Джорджем при помощи Aguamenti. Он мог держать её там столько, сколько ему хотелось, и дышать при этом так же спокойно, как и на суше. Впервые с того момента, как получил золотое яйцо, Гарри почувствовал, что напряжение уходит и на смену ему является спокойная уверенность в себе, редкостная для Гарри эмоция.

— Спасибо вам обоим огромное, — Гарри сел на трансфигурированную обратно кровать и зябко обхватил себя руками — в Визжащей хижине было довольно холодно.

— Не за что, — близнецы привычно сели по обе стороны от него; от обоих шла слабая волна тепла, и Гарри стало чуть легче. — Это, на самом деле, не так трудно.

— Зато как я психовал, когда понял, что придётся как-то провести час под водой, — вздохнул Гарри. — Я даже подумывал о том, чтобы войти в озеро и утопиться…

Фред и Джордж рассмеялись.

— Хорошо, в таком случае, что ты встретил нас в «Трёх мётлах».

— Самое лучшее — это то, что я вообще вас встретил, — возразил Гарри, с закрытыми глазами откидываясь к стене кровати и позволяя мышцам обмякнуть.

— Ты нам льстишь.

Гарри приоткрыл один глаз и покосился на хитро улыбающегося Фреда.

— Напрашиваешься на комплимент, да?

— А почему бы и нет? — весело спросил Джордж. — Тебе ведь не жалко для нас комплиментов, а?

Гарри снова закрыл глаза и признался:

— Я вообще не умею говорить комплименты. Всё, что я могу сказать, так это то, что я люблю вас обоих. Больше, чем кого угодно другого во всей моей дурацкой жизни.

— Не используй к своей жизни таких определений, — попросил Джордж.

— Неужели ты хочешь сказать, что мы любим дурака? — лукаво добавил Фред. — Низко же ты нас ценишь…

Гарри рассмеялся.

— Сдаюсь… я — средоточие мудрости, а вы — те самые чуваки наверху, что отмеряют каждому ум при рождении и ведают всеми мозговыми ресурсами человечества… Эй, хватит щекотаться!..

Близнецы, обратив мало внимания на его праведно-возмущённые вопли, продолжили своё чёрное дело, и Гарри ещё минут десять извивался на кровати, хихикая и притворно сердясь. Он снова чувствовал себя двенадцатилетним.

Угомонившись, все трое затихли на кровати. Гарри потянулся к близнецам и обнял их.

— Вы самые хорошие на свете, — пробормотал он.

— А ты ещё лучше, — на этот раз Фред и Джордж говорили хором.

— Вы мне льстите, — Гарри улыбался.

Короткие смешки близнецов отзвучали, и в хижине наступила тишина, прерываемая только свистом ветра. Гарри лежал, закрыв глаза, чувствуя живое тепло Фреда и Джорджа, и ему казалось, что это будет похоже на долгий медленный танец. Снова сближение, снова доверие, снова вместе — медленно, почти на ощупь, потому что прежние мосты сожжены, и надо выстраивать новые, доска за доской, скреплять и наносить резьбу на столбики перил. У Гарри дух захватывало от чистого, безоблачного счастья при мысли, что когда-нибудь, может быть, спустя несколько месяцев, они с Фредом и Джорджем будут так же близки, как в начале его третьего курса. Вся жизнь расстилалась перед ним пёстрым ковром, пока он чувствовал синхронный пульс близнецов, и ничего не могло быть правильней и лучше, чем эта тихая гавань в виде кольца их рук.

Новый виток спирали, долгий путь, пройти который — удовольствие само по себе. И они обязательно, непременно, во что бы то ни стало пройдут его.

* * *

Гарри считал дни, остававшиеся до второго испытания; главным образом потому, что ему не терпелось узнать, что же у него такое украдут, точнее, кого. Он повесил на стену над кроватью куском пергамента с числами от четырёх (потому что ему пришла в голову эта идея именно четвёртого вечером) до двадцати четырёх и вычёркивал каждый день по одной цифре размашистым крестом. Периодически капля чернил срывалась с кончика пера и пачкала покрывало; на следующий же день домовые эльфы меняли его на чистое, и Гарри мог со спокойной душой продолжать свинячить дальше, ставя крест на ещё одном числе.

Двадцатое число он обвёл кружком, чтобы, не дай бог, не забыть о встрече с Сириусом. Он соскучился по своему крёстному… пусть даже они друг друга совсем не знали — тем лучше! У них будет, о чём поговорить, они смогут узнать друг друга лучше… и ведь должны же когда-нибудь поймать эту погань Петтигрю, и Сириуса оправдают.

Дни проходили за днями, одинаковые, отличавшиеся, по разумению Гарри, единственно крестом, который он вычёркивал; уроки, испуганно-недружелюбные лица, ежедневный Locus Singularis, поцелуи с Олегом по углам — Гарри не мог отрицать сам перед собой, что его отчего-то тянет к золотоглазому дурмстранговцу. Так тянуло, наверное, жён Синей Бороды открывать запретную комнату. Гарри осознавал, что ничего толком не знает об Олеге Краме, что не имеет права продолжать эти поцелуи, запутавшись сам между Биллом, по которому продолжал очень тосковать, и близнецами, и вмешивать во всё это ещё одного человека — по меньшей мере, неблагоразумно, да и свинство по отношению к этому самому человеку. Но…

Но Олег, кажется, вовсе не интересовался мнением Гарри по этому поводу. Каждый раз, как они оказывались вдвоём в достаточно уединённом месте, чтобы можно было поговорить спокойно, Олег начинал поцелуи, противиться которым у Гарри не было ни сил, ни желания, ни внятной причины. По крайней мере, те причины, которые казались ему внятными, быстро теряли свой смысл, когда дело доходило до горячих властных губ.

Гарри путался в своих чувствах; но если чувства к Биллу и близнецам он мог определить без труда, то насчёт Олега он не мог подобрать подходящих слов. Это было какое-то подавление, причём Гарри ничего не имел против этого, как только золотые глаза оказывались в достаточной близости от него. В другие же моменты Гарри, пытаясь вычленить для себя источник этой странной властной силы, которой неоткуда было взяться в семнадцатилетнем парне (например, в Седрике ничего похожего не было и близко; не было в Перси, не было никогда в Маркусе Флинте и всех прочих старших парнях, которых Гарри знал). Должно быть, в Болгарии делают совсем других людей, совершенно не похожих на английских. По крайней мере, Гарри честно не раз и даже не два пытался прояснить для себя всю эту ситуацию с чемпионом Дурмстранга. Но так и не смог.

Малфой и Ко вели себя вполне прилично — ну, насколько они это умели. Они, не снимая, носили значок «Поттер — вонючка», кидали Гарри в сумку дохлых насекомых на Зельях, поддевали его, когда он проходил мимо — но всё это только на людях, в присутствии других студентов, а ещё лучше, чтобы поблизости ошивался преподаватель, готовый пресечь, в случае чего, агрессивные поползновения Поттера дать сдачи любимым одноклассникам. Но в гостиной никто не позволял себе ни единого смешка в адрес проходящего мимо Гарри; должно быть, те, кому всё же хотелось сказать что-нибудь чересчур остроумное, поднимали глаза и видели стены, разжижившиеся, оплывшие, как долго горевшие свечи. И это надёжно затыкало рты. Ни одного намерения в его сторону в спальне. Пожалуй, Гарри был бы даже рад исполнению своей давней мечты, но ему отчего-то казалось, что вот так запросто мечты не исполняются. Для них нужна какая-то причина, катализатор. В конце концов, человек должен быть хоть каким-нибудь местом готов к такому повороту дел… дело было в том, что Гарри не был готов совершенно. Он напрягался, предполагая, что Малфой что-то замышляет; и лёгкий холодок опасности дыбил волоски на позвоночнике Гарри всякий раз, как его взгляд случайно сталкивался с серым, переливающимся серебром в приступе явного сытого самодовольства, взором. «Всё это неспроста», — решал Гарри, но ничего не происходило, снова и снова. Как будто Малфой выжидал. Ходил кругами у клетки с ничего не подозревающей птичкой. Точил когти и пушил шерсть на загривке, наслаждаясь насторожёнными блестящими птичьими глазами, которые скоро выест. «Вот только, — злобно думал утомлённый метафорами, сравнениями и непрекращающимся слабым чувством опасности Гарри, — в клетке не птичка, а дракон! И чтоб мне лопнуть, если кошачьи когти могут пробить драконью чешую…»

* * *

Двадцатого числа Гарри слонялся по Хогвартсу, не в силах заняться чем-нибудь даже для того, чтобы скоротать время до трёх часов ночи. Можно было бы, конечно, пойти поспать, чтобы двадцать первого не клевать носом на ходу, но Гарри был слишком нервен для того, чтоб принять «завтра» в расчёт. Его больше волновало «сегодня». Точнее, ночь с сегодня на завтра. Он так давно не видел Сириуса… вообще говоря, он его всего-то один раз и видел — тогда, в конце третьего курса. Но эта встреча запомнилась ему надолго…

Гарри сидел на кровати по-турецки; на коленях у него была пристроена толстенная энциклопедия по Трансфигурации, открытая на одной и той же странице уже пару часов как. Гарри вспоминал конец прошлого года и был погружён в раздумья о текущих событиях. Что, если попробовать узнать что-нибудь полезное о будущем…. Гарри отложил Трансфигурацию в сторону и слазил в тумбочку за мешочком с обточенными индюшачьими косточками.

Руны были обжигающе холодны в ответ на вопрос: что ждёт Гарри со всем этим Турниром? Гарри долго шарил по мешочку, пока не почувствовал горячую руну. Ему пришлось перекидывать её с одной руки на другую и дуть, прежде чем он смог разобрать выцарапаную руну без злобного шипения оттого, что пальцы жжёт. Руна Ehwas. «Руна связана со Слейпниром, скакуном Одина с восемью ногами, перевозившим своего хозяина в другие измерения. Символизирует магическую силу, способствует познанию тайн и секретов. Путешествие. Путешествие в себя, путешествие в другие миры, путешествие во времени. Тайна и процесс ее познания. Проникновение в тайну, прикосновение к неизвестному. Руна позволяет сформировать намерение и использовать силу Намерения в магических действиях», — цитировал себе Гарри статью из рунического словаря. Специфика именно рунического словаря заключалась в длине статей, и Гарри не стал больше цитировать — дальше просто не помнил ничего до того самого места, где объяснялся перевод на английский. Но и этого было более чем достаточно.

«Хочется верить, всё это означает просто, что я узнаю много всякого интересного и не очень касательно школьных предметов. Насчёт всякого другого с меня, пожалуй, пока хватит», — Гарри ухмыльнулся углом рта, вспомнив, насколько шокирован был Снейп, придя утром в свой кабинет и застав там сидящего на полу Поттера, уставившегося в пространство перед собой абсолютно невидящими глазами, и рядок сияющих чистотой котлов — такими они, наверно, и при изготовлении не были. И осторожный вопрос: «Поттер, Вы в порядке?». «В полнейшем», — ответил Гарри таким тоном, каким отвечает человек, увидевший, как метеорит попал в его дом, где была вся его семья и всё имущество, от заначки на покупку домика в пригороде до старого плюшевого зайца, и ушёл из кабинета.

Хогвартс по-прежнему был наполнен неприязнью и страхом, но ненависть попадалась теперь куда реже в общем море липкого опасения и насторожённости; слишком хорошо все помнили, как Гарри справился с первым испытанием, и предпочитали не рисковать, не забывая ещё и о том, что он превратил в каменную крошку спальню и верхушку Астрономической башни. От человека тем более не осталось бы ничего, кроме мокрого пятна; конечно, если что, маньяка Поттера посадят в Азкабан, но раздавленному/сожжённому будет уже глубоко всё равно.