Лекция: Глава 14. 136 страница
— Я не слышал, как Вы подошли. Я думал, тут сейчас никого…
— Ты специально хотел прийти, когда никого нет? Зачем?
— Я хотел у него спросить, зачем он это сделал, — неловко пробормотал Уэйн, не смотря Гарри в глаза. — И «спасибо» сказать.
— Не советую благодарить его, — покачал головой Гарри, усаживаясь на соседнюю кровать. — Если ты думаешь, что он таким образом искал твоей дружбы или хотел что-то кому-то доказать, если предложишь свою дружбу или примешься его в чём-то уличать, то совершишь большую ошибку. Да, и доискиваться до причин его поступка — бессмысленно.
— Отчего Вы так уверены? — Уэйн нервно сцепил ладони; ему неловко было и говорить с Гарри, и ни с того ни с сего уходить из больничного крыла.
— Я просто знаю его.
— Так хорошо, что можете советовать, что думать на его счёт, а что не думать? Вы же даже года с ним рядом не провели!
— В каком-то смысле я провёл рядом с ним всю жизнь, — Гарри забавляло озадаченное выражение на лице Уэйна, усиленно пытавшегося понять то, что он пока не был способен уразуметь. — Я знаю Тома очень хорошо. Как самого себя.
— Вы говорите загадками, — осторожно сказал Уэйн.
— Нет, — не согласился Гарри. — Я говорю отгадками, просто ты не знаешь загадок, на которые они отвечают.
— Так расскажите мне эти загадки, — предложил Уэйн, осмелев.
— Нет, — покачал головой Гарри. — Не расскажу. Тебе ни к чему, да и не поймёшь. Давай я лучше сопровожу тебя в башню Рэйвенкло, чтобы мистер Филч не предъявлял к тебе претензий, и ты отправишься спать.
— Отчего Вы решили, что не пойму? — в голосе Уэйна звучала явственная обида. — Если кто-то чего-то не понимает, так, может, ему просто плохо объясняют? И не надо говорить, что мне ни к чему. Меня Вы не знаете, как самого себя, так что судить не можете.
— Зубастое поколение подрастает, — задумчиво поделился Гарри умозаключением с потолком.
Уэйн смутился, вспыхнул от корней волос до самой шеи; так легко и ярко на памяти Гарри не краснел ещё никто.
— Извините, — пробормотал он. — Скажите… как Том себя чувствует?
— В понедельник с ним уже всё будет в порядке, — заверил Гарри. — И я тебе действительно советую не приставать к нему с расспросами и изъявлениями чего бы то ни было. Это ни тебе, ни ему не нужно.
— А если нужно? — огрызнулся Уэйн.
— Ты магглорожденный? — спросил Гарри вместо ответа.
— Да, но…
— Отлично, значит, пример подойдёт. Представь, что перед тобой стоит десять грузовиков, набитых каждый разными крупами вперемешку — гречкой, пшёнкой, рисом и так далее. Представил? Великолепно. Теперь к ситуации добавь, что у тебя отобрали палочку и отняли возможность позвать кого-нибудь на помощь; а потом заставили перебирать все десять грузовиков крупы, складывая в отдельную кучу каждую разновидность. Вручную, в одиночку, без магии. Сложно, долго, изнурительно?
— Очень, — согласился Уэйн после минутной паузы, в течение которой пытался отыскать в словах Гарри подвох. — Ну и что?
— Так вот, завоевать доверие Тома — в сотню раз сложней и изнурительней. Особенно для тебя.
— Почему особенно для меня? — вскинулся Уэйн.
— Потому, что ты позволил себе некорректно отозваться обо мне, о Кевине и о самом Томе, — спокойно ответил Гарри. — Помнишь ту драку в Большом зале? Тебе тогда здорово досталось, да и вообще — Том, я полагаю, уже считает себя и свою семью отомщёнными за эти слова. Но к тебе он до сих пор относится как к врагу.
Некоторое время Уэйн переваривал эту мысль, а затем поинтересовался почти безнадёжно:
— Зачем же он тогда меня спас, раз так? Спрятался бы от взрыва вовремя, как все остальные, и я сам обжёгся бы своим варевом…
— Затем, — ответил Гарри с нежностью, адресованной не то Уэйну, не то Тому, не то произносимым словам, — что он не мог иначе.
* * *
Гарри поймал Северуса перед завтраком у входа в Большой зал и заявил:
— Нам надо поговорить.
Зельевар безмолвно кивнул и последовал за Гарри в ближайший пустой класс.
— Северус, — начал Гарри, набрав в лёгкие побольше воздуха для храбрости, — я хочу попросить тебя об одном одолжении.
— О каком?
— Я прошу тебя обдумать ещё раз тот ультиматум, что ты мне выдвинул тогда… во вторник на рассвете, помнишь?
Северус открыл было рот, но Гарри торопливо поднял руку.
— Пожалуйста, не перебивай, не то я не смогу договорить. Я не прошу тебя отказываться от своих слов, или ещё что-то… не собираюсь говорить, что решаю это дело в пользу кого-то из вас. Я прошу тебя подумать ещё раз…
Гарри сделал паузу, но на этот раз Северус не проявлял желания что-либо говорить.
— Понимаешь, — Гарри замялся, подбирая метафору, — это как если бы меня попросили выбрать — только вдыхать я буду с этой минуты или только выдыхать. Я не могу выбрать ни того, ни другого, потому что чтó бы я ни выбрал — я элементарно не выживу.
Лицо Северуса сделалось растерянным, беззащитным, а Гарри продолжал говорить:
— Кого бы я ни выбрал, тебя или сына, от меня останется нежизнеспособная часть меня прежнего, обрубок, который всегда будет уверен, что сделал неправильный выбор, вне зависимости от того, какой именно он сделал. Тебе нужен обрубок, ты собираешься его любить? Или ты думаешь, что троих детей сумеет как следует вырастить в одиночку бесполезный разваливающийся на ходу кусок мяса? Выбор не оставит от меня камня на камне; твоя цель, когда ты ставил этот ультиматум, наверное, была обезопасить себя, меня, Кевина и Блейза, или, на худой конец, хотя бы только себя. Но в результате уж не знаю, что там будет с безопасностью, но я в ней так или иначе не буду нуждаться. То, что от меня останется, не будет в ней заинтересовано. Есть предел, за которым я не могу терять любимых; от меня и так уже отхвачено потерями гораздо больше, чем нужно, чтобы свихнуться. Я не смогу справиться с последствиями такого выбора.
Гарри замолчал, выдохшись. Северус ничего не отвечал, и Гарри жутко захотелось — из детского желания раздразнить, выдернуть из раковины молчания — добавить, что есть ещё и третий путь: повеситься в каком-нибудь укромном хогвартском подвале, и пусть живые разбираются потом, как хотят. Но он сдержался; главным образом потому, что за выход из ситуации третий путь не считал.
— Ты подумаешь? — спросил Гарри, так и не дождавшись никакой реакции.
— Да, — медленно кивнул Северус.
— Спасибо, — искренне сказал Гарри. — Тогда пойдём завтракать.
— Постой! — Гарри уже взялся за ручку двери, когда Северус окликнул его. — Ответь мне только на один вопрос…
— Что за вопрос? — обернулся Гарри.
— Ты меня любишь?
Пальцы Северуса, вцепившиеся в край сломанной парты, побелели, лицо застыло; Гарри всей кожей чувствовал исходившее от зельевара напряженное ожидание.
Он улыбнулся одними губами и ответил, чётко выговаривая каждое слово:
— В богатстве и бедности, в болезни и здравии, в счастье и несчастье — я всем сердцем люблю тебя.
24.01.2010
Глава 13.
Хочешь быть счастливым — будь им!
Козьма Прутков.
— Гарри, что происходит?
— А что происходит? — изумился Гарри, намазывая тост маслом. — О чём ты?
Сириус укоризненно покачал головой.
— Ты, Том и Снейп — те ещё черепахи, как спрячетесь в свои панцири, так и не поймёшь ничего, но по Кевину сразу видно, когда есть проблемы. Он не умеет улыбаться, когда ему плохо. Но говорить, что случилось, отказывается.
Гарри откусил от тоста, чтобы выиграть время на обдумывание ответа. Так тщательно и продолжительно он никогда в жизни не жевал.
— Всё в порядке. Тебе кажется, что есть какие-то проблемы. У Кевина плохо идут Чары…
— Я собственными ушами слышал, как Филиус обсуждал с Ремом твоих детей и говорил, что у Кевина способности к его предмету средние, ни положительно, ни отрицательно не выдающиеся. Восхищался тем, какой он добрый и отзывчивый, всегда готов помочь, не за баллы для факультета, а просто так. Не заговаривай мне зубы, Гарри.
— Я не заговариваю тебе зубы, Сириус. Всё хорошо.
— По твоим кругам под глазами это очень заметно, — припечатал Сириус. — И, судя по запаху, ты ночью не только не спал, а ещё и курил сигарету за сигаретой.
— Не надо вцепляться мне в горло такой мёртвой хваткой, Сириус, ты ведь не бульдог, — Гарри отодвинул тарелку с надкушенным тостом и закурил, уже жалея о только что сделанном язвительном замечании. — Всё уже хорошо, поверь мне.
— Уже? — повторил крёстный, пропустив мимо ушей реплику о бульдоге. — Отчего же ты молчал, пока было плохо?
Гарри пожал плечами и предположил:
— Наверное, потому что мне не нравится сваливать на других свои проблемы. Я сам себе их создал и сам для себя решаю.
Сириус молчал так долго, что Гарри успел спокойно докурить сигарету.
— А если я спрошу у Кевина? — осведомился крёстный. — У него сегодня первым же уроком Трансфигурация.
— Кевин тебе тоже ничего не скажет, — Гарри отыскал взглядом брата за гриффиндорским столом. Кевин ел овсянку без особого воодушевления, явно думая о чём-то другом, и по его лицу было действительно заметно, что что-то не так; да что там, всё должно было быть не так, чтобы стереть с мордашки Кевина улыбку и азарт. Неудивительно, что обычно не такой уж внимательный к другим людям, но с самого начала обожавший живого, любопытного, бесхитростного Кевина Сириус заметил неладное.
— Почему ты так думаешь?
— Потому что он знает, что я этого не хотел бы, — признался Гарри.
Сириус нахмурился:
— Гарри, иногда у меня возникает впечатление, что я и Рем не входим в твою семью, и более того, ты категорически не желаешь нас в неё впускать.
Гарри снял очки и потёр переносицу, чувствуя нарастающее раздражение; он не любил такие разговоры и такие претензии.
Он мог бы объяснить крёстному, что в своей семье вольно или невольно ощущает себя старшим и ответственным за остальных — будь то его сын, брат, крёстный или любовник; мог бы честно сказать, что старается не распространять любую возникающую проблему на всю семью, оберегая не замешанных в ней любимых людей от лишних переживаний и потрясений. Но Сириус был бы до глубины души возмущён такой трактовкой; Гарри знал, что крёстный уверен — он должен заменить своему крестнику недостающего отца. Не вина Сириуса, что скорее Гарри чувствует себя своего рода опекуном по отношению к лёгкому на подъём, по-детски запальчивому и по-бараньи упрямому крёстному; и знать Сириусу об этом вовсе ни к чему — это только породит ещё одну проблему.
— Ты говоришь обидные глупости, Сириус, пытаясь меня уязвить и вызвать на откровенный разговор, — невозмутимо ответил он. — Ты и Рем точно так же входите в мою семью, как Том, Кевин, Северус и Блейз. Я просто не хочу рассказывать об уже решённых проблемах — к чему вам лишняя головная боль?
Аргументация была очень шаткой, но в софистике и ораторском искусстве Сириус никогда не был силён, на что Гарри и рассчитывал.
— Почему тогда Кевин до сих пор как в воду опущенный? — крёстный попался на удочку и отвлёкся от скользкой темы.
— По инерции, — невинно сказал Гарри, вставая. — Я поговорю с ним.
— Кевин, — Гарри остановился возле гриффиндорского стола, успешно игнорируя взгляды и перешёптывания. — Мне нужно поговорить с тобой до начала уроков.
Кевин безмолвно взглянул на брата тоскливыми, больными глазами и поднялся со скамьи.
В оканчивающемся тупиком боковом коридоре у Большого зала пахло пылью и сыростью; Гарри остановился у стены. По трезвому размышлению он решил не тратить времени на многословные витиеватости, и первая же фраза была прямой и увесистой, как арбалетный болт:
— Что тебя тревожит, солнышко?
— Всё, — сказал Кевин так быстро, словно ждал этого конкретного вопроса и заранее формулировал ответ. — Что теперь с нами будет?
— Чего именно ты боишься? — мягко спросил Гарри.
И Кевин перечислил свои страхи.
Что Гарри бросит свою непутёвую семью, которая достала его до печёнок.
Что Том что-нибудь с собой сделает, потому что он сам не свой все эти дни.
Что Северус бросит Гарри и его детей заодно, потому что не собирается терпеть рядом с собой того, кто пытался его убить.
Что всё это так или иначе закончится плохо. Очень плохо.
Для Гарри не составило труда дополнить список ещё одним страхом: что Кевин останется один, как после смерти Седрика. Вроде бы есть семья, а вроде бы и нет. Гарри вспомнил, как внутренне негодовал, узнав о том, что дядя и тётя Кевина после потери единственного сына перестали обращать внимание на племянника, полностью погрузившись в своё горе. А сам Гарри чем, собственно, умнее и лучше? Только тем, что позволил Кевину тосковать не несколько лет, а несколько дней?
Северус ходил беззвучно, но едва различимый, на грани слуха шорох мантии его выдавал; Гарри, обнимая почти плачущего Кевина, стоял спиной к выходу из коридора, и оборачиваться не стал.
— Я не могу обещать, что всё будет так хорошо, как было летом, — поведал он макушке Кевина. Северус за спиной остановился; девяносто девять процентов вероятности приходились на то, что зельевар знает — его услышали. Но Северус молчал, и Гарри говорил, как ни в чём не бывало. — Не могу обещать, что Северус нас не бросит, и что Том не захочет что-нибудь с собой сделать. Но я совершенно точно никогда тебя не брошу, пока я жив, что бы ни случилось.
— Блейза ты точно не бросишь, я знаю, — выдохнул Кевин торопливо. — А Тома?
Гарри спиной чувствовал, как Северус застыл статуей — не выдать себя звуком в наступившей тишине, не пропустить ни слова из ответа, который Гарри должен дать сейчас же, немедленно, пока пауза не затянулась.
— Не брошу, — произнёс Гарри негромко, но отчётливо. — Он без меня не сможет.
— Но ведь профессор Снейп не любит Тома… он наверняка тебя бросит, если ты от Тома не откажешься…
— Северус без меня сможет, — Гарри буквально вытолкнул из себя эти слова — они, казалось, застревали в горле, не желая выходить на свет. — Ему будет трудно, но он сможет. А Том — нет.
— А ты сможешь без профессора Снейпа?
Гарри закусил губу; при всей своей простоте и неискушенности Кевин безошибочно бил «в яблочко», не трудясь даже подумать о том, чтобы прицелиться.
— Нет, — признался он честно. Враньё детям никогда не приводит ни к чему хорошему, он знал это по себе. — Я без него не смогу, но это не имеет значения.
— Как так не имеет значения?! — вознегодовавший Кевин резко отступил на шаг, чтобы иметь возможность вперить Гарри в лицо гневный взор, и увидел Северуса. — Ой…
— С твоего позволения, Кевин, не «ой», а «профессор Снейп», — сдержанно поправил Северус, непонятно чему улыбаясь. — Ты, кстати, опаздываешь на первый урок. Профессор Блэк будет недоволен.
Кевин растерянно взглянул на Гарри; спросить в ответ, а какого Мерлина профессор Снейп сам делает здесь в коридоре, когда у него наверняка тоже есть первый урок, на который ему тем более непозволительно опаздывать, Кевину в голову не пришло. Гарри тоже смолчал, хотя его это весьма интересовало.
— Беги на урок, солнышко, — Гарри поцеловал Кевина в висок. — Всё будет хорошо. Я тебе обещаю.
— Ты никогда не нарушаешь обещаний, я знаю, — Кевин просиял улыбкой и вприпрыжку помчался по коридору.
— Ты дал очень опрометчивое обещание, — заметил Северус, дождавшись, пока Кевин скроется за поворотом.
— Согласен, — откликнулся Гарри. — Тем не менее, я его выполню.
— Даже если ты останешься без меня, нежизнеспособным куском себя прежнего?
— Да, даже в этом случае. Кевин ведь не виноват в том, что я дурак и привязался к тебе непозволительно сильно.
— Если ты дурак, — хмыкнул Северус, — то дурак умный.
— В смысле?
— В том смысле, что ты связался точно с таким же дураком. Правда, ухитрился этого не понять. Ты всерьёз думаешь, что я смогу без тебя?
Гарри открыл рот, чтобы ответить, подумал и закрыл. Северус покачал головой:
— После того, как я выбрал тебя сам, после всего прекрасного и всего отвратительного, что между нами было с самого начала, после того, как я несколько раз спас тебе жизнь, после того, как я отдал тебе свой дневник, после твоего прямого заявления, что ты не сможешь без меня — кстати, признайся, ты ведь слышал меня и говорил, чтобы я принял к сведению?.. И после всего этого ты думаешь, что я вот так вот возьму и отпущу тебя в свободный полёт, куда-то, неизвестно куда, и к кому-то, всё равно к кому?
Гарри именно так и думал, но после слов Северуса озвучивать утвердительный ответ было как-то неловко.
— Ладно, ты считаешь себя дураком, — Северус неодобрительно поцокал языком. — Но зачем же считать меня таким кретином?
Сбитый с толку, лишённый дара речи накатившей волной облегчения Гарри стоял, не зная, говорить что-нибудь, или можно просто обнять Северуса крепко-крепко и уткнуться лицом в пропахшую зельями мантию; Северус решил проблему за него, прижав Гарри к себе так, что чуть рёбра не захрустели.
Гарри позволил себе минуту ничего не говорить и вдыхать знакомый, любимый запах Северуса, а потом твёрдо сказал:
— Тома я не брошу, Северус. Я говорил серьёзно.
— Я знаю, — Северус гладил Гарри по плечам, ерошил ему волосы, тщательно стянутые лентой, целовал, сняв очки, его прикрытые глаза, мальчишечьи гладкие щёки, подрагивающие губы. — Всё я знаю…
— Но ты ему не веришь, — Гарри впитывал бережные ласки, вдыхал их, как воздух, и счастье, слепое, бездумное, дурманило голову сильнее огневиски. — Ты не хочешь, чтобы рядом с тобой был твой почти состоявшийся убийца…
— Не хочу, — не стал Северус отрицать очевидного. — Но я думаю, что в случае чего ты меня спасёшь, не так ли?
— Северус, это не повод для шуток…
— А я не шучу. В конце концов, ты взрослый разумный человек. И если ты до сих пор не перевёл Тома в другую школу и не переехал с семьёй в другую страну, чтобы лишить сына постоянного раздражителя в лице меня, значит, ты принял какие-то другие меры, и ты уверен в нём.
— Я и раньше был уверен, — напомнил Гарри. — А ты сомневался. Почему теперь не сомневаешься?
— В нём я до сих пор сомневаюсь, и буду сомневаться ещё очень долго. Зато я уверен в тебе.
К тому времени, когда Гарри закончил подробный рассказ о легилименции в быту, её последствиях и шраме от Авады Кедавры, Северус безнадёжно опоздал на свой собственный урок, но ни его, ни Гарри это не обеспокоило. Слишком велико было спокойствие, которого они так долго ждали и искали, но которое пришло только теперь, с гарантией безопасности для Северуса и гарантией не сойти с ума для Гарри. Слишком — с чьей-то посторонней точки зрения; но им обоим думалось, что в самый раз.
Столько, сколько им было нужно.
* * *
Во дворе стремительно таял снег; так быстро, что земля не успевала отогреться, и огромные лужи были почти кристально чистыми; сидевший в сумке-кенгуру Блейз мог свободно шевелить только губами и веками, так старательно Гарри упаковал его перед прогулкой в кучу разнообразной тёплой одежды. Стылый ветер забирался Гарри под мантию и рубашку, сдувал с головы капюшон, но Блейзу холод был нипочём, только щёчки разрумянились. Гарри пробирался по двору прихотливым непредсказуемым маршрутом, перед каждым шагом высматривая более-менее сухую поверхность, куда можно было бы поставить ногу и не промочить при этом. Блейз жизнерадостно лепетал что-то своё, младенческое, словно подбадривая папу в его многотрудном путешествии через затопленный двор, — Гарри вслушивался, и ему казалось, что ещё немного, и Блейз скажет своё первое слово, но ничего осмысленного в звуковом потоке всё никак не проявлялось.
После обеда у первого курса Гриффиндора, помнил Гарри, была Гербология, которая должна была к этому времени закончиться; маленькие детские фигурки в развевающихся красно-золотых шарфах уже спешили через высокие ворота во двор. Навстречу им двигались фигурки чуть повыше, в сине-бронзовых шарфах — второй курс Рэйвенкло спешил на свой урок, укрыться за стенами теплиц от промозглого ветра и ледяной воды. Стоя у стены, почти сливаясь с ней в своей тёмно-серой мантии, Гарри наблюдал за тем, как от толпы рэйвенкловцев отделяется один, темноволосый, высокий и тонкий, похожий на натянутую струну — именно такое впечатление осталось у Гарри от Джека Уэйна после того разговора в больничном крыле, и сейчас именно оно помогло Гарри узнать его на расстоянии, не вглядываясь в лицо.
Уэйн загородил дорогу Тому — уж его-то Гарри узнал бы за десяток километров с закрытыми глазами, просто почуял бы спинным мозгом — и что-то сказал; Гарри торопливо сбросил эмпатический щит — тоже своего рода подслушивание, ловить чужие эмоции, но угрызений совести Гарри отнюдь не чувствовал. Том выслушал слова Уэйна без особого интереса и сделал попытку обойти рэйвенкловца слева; Уэйн сделал шаг влево, снова перегораживая путь. Манёвр вправо тоже не увенчался успехом. Гарри чувствовал нарастающее раздражение Тома и нетерпеливое волнение Уэйна.
Уэйн снова что-то сказал и с несколько боязливой решимостью протянул руку для рукопожатия. Том что-то резко сказал, взял Уэйна за плечо, просто-напросто отодвинул в сторону — более крепкий физически Уэйн от неожиданности легко подчинился — и пошёл к замку. Протянутая рука осталась демонстративно проигнорированной.
Волнение начало перерастать в обиду, но Кевин — тёплый, как жар от камина, невесомый порыв радости, надежды и дружелюбия — без колебаний пожал протянутую не ему руку; обида схлынула, и Гарри готов был поклясться, что Уэйн улыбнулся Кевину.
Разборка первой порции перемешанных круп была успешно начата, несмотря на упорное сопротивление грузовиков.
* * *
Последний день февраля был знаменательным для студентов — впрочем, как и все дни походов в Хогсмид; Гарри, проснувшись рано от солнечных лучей, струившихся на лицо через открытое окно, потянулся и легко соскочил на пушистый ковёр. Распахнул створки окна, вдохнул свежий, вкусный, прохладный воздух и рассмеялся — просто оттого, что так здорово было жить на свете.
— Не спится же тебе, — голос разбуженного передвижениями Гарри Северуса звучал хрипло.
— Утро замечательное, нельзя его проспать! — весело парировал Гарри, не оборачиваясь.
— То, что оно воскресное, на твой настрой никак не влияет, я так понимаю, — проворчал Северус. Для преподавателя, уже долгие годы встающего в рань-раньскую, он на удивление недолюбливал утренние подъёмы. Возможно, подумалось Гарри, этим отчасти объясняется его вечно плохое настроение на занятиях; сколько студентов боялось и боится Северуса Снейпа до дрожи в коленках — и, оказывается, по большей части всего лишь из-за неудобного расписания уроков!..
— Давай пойдём в Хогсмид, — предложил Гарри, прикрывая окно и садясь на кровать. Волосы Северуса разметались по подушке, и Гарри зарыл пальцы в пахнущие сном пряди.
— Подростковая романтика? — беззлобно съязвил Северус, потягиваясь.
— Нет, вполне взрослая, — пояснил Гарри, не обидевшись. — Не вдвоём, а всей семьёй.
Северус прищурился:
— Ты, я, Том, Кевин, Люпин и Блэк. И Блейз Седрик до кучи. Тебе не кажется, что это взрывоопасная смесь?
— Ну до сих пор же ничего не взорвалось, — улыбнулся Гарри. — Летом мы регулярно собирались все за одним столом, и ничего.
— Тогда многое было совсем не так, как сейчас, — заметил Северус; повернул голову и прикоснулся губами к костяшкам пальцев Гарри.
— Но мы остались все те же самые, — задумчиво ответил Гарри. — В чём-то изменились, конечно, но в общем и целом — точно такие же, как тогда.
— Тебе не в колдомедики надо идти, а в философы, — Северус с видимой неохотой сел на кровати; волосы, перепутавшиеся за ночь, закрывали ему лицо.
— Так ты не против? — уточнил Гарри на всякий случай.
Северус убрал волосы с лица и вдруг улыбнулся — так беззаботно и солнечно, как Гарри мог ожидать только от Кевина или Блейза.
— Абсолютно не против. Сходить со своей семьёй в Хогсмид в воскресный весенний день — такого приключения со мной ещё не было.
После завтрака студенты толпой повалили к выходу, где Филч на пару с мистером Норрисом бдительно проверял наличие родительских разрешений на поход в Хогсмид; младшие курсы, как это всегда бывало, собрались разбрестись по гостиным, чтобы заняться домашними заданиями и игрой в плюй-камни. Гарри успел перехватить Кевина и Тома, оставив Северусу договариваться с Ремусом и Сириусом.
— С добрым утром, — Гарри чуть склонил голову набок, отвечая этим жестом одновременно на хмурый Томов взгляд исподлобья и радостную улыбку Кевина. — Какие на сегодня планы?
— Никаких! — объявил Кевин ничтоже сумняшеся. Том промолчал; его круги под глазами и запавшие щёки явственно свидетельствовали о том, что его единственные планы на сегодня — отыскать верёвку покрепче и мыло покачественней. — А что?
— Как насчёт Хогсмида? — Гарри взглянул на Тома и внёс уточнение: — Всем вместе.
Кевин, как и ожидалось, отреагировал восторженно; Том ничего не сказал.
— Тогда через десять минут встречаемся в холле.
— Я не пойду, — сказал Том.
— Почему? — спросил Гарри.
Он ожидал чего-то похожего; оставленный в подвешенном состоянии на две недели Том, обуреваемый своими и отцовскими страстями, не мог не прийти к каким-то выводам, глубоко для себя неприятным. Мысли, которым он предавался, перспективы, разворачивавшиеся перед его мысленным взором, заново осмысляемые значение и результаты собственных поступков — всё это должно было быть крайне неутешительным.
Эти две недели после отравления были наказанием Тома — куда более тяжким, вероятно, чем мог бы нарочно измыслить Гарри, знакомый на опыте лишь с методами воспитания семьи Дурслей и категорически не желающий применять их к своим детям. Гарри не сомневался, что это наказание принесло нужные плоды; теперь важно было не загубить их, эти плоды, нежные, деликатные, боящиеся как мороза, так и жары.
— Я буду в тягость, — спокойно объяснил Том.
Кевин, судя по лицу, собирался начать горячо переубеждать Тома, но Гарри поднял руку в безмолвной просьбе хранить молчание.
— Почему ты так думаешь? — невозмутимо поинтересовался Гарри. В Большом зале к этому моменту остались только они трое и Северус с Ремусом и Сириусом; в опустевшем огромном помещении голоса звучали гулко и раскатисто.
— Потому что… — Том запнулся.
— Повторяй за мной, — велел Гарри. — Мы одна семья.
— Мы одна семья, — покорно повторил Том. На лице у него было написано: «в гробу я видел эти изречения», но перечить Гарри он очевидно не мог и не хотел.
— Мы не можем быть в тягость друг другу.
— Мы не можем быть в тягость друг другу.