Лекция: Глава 14. 134 страница
Гарри слушал, не перебивая. Северус смотрел на него некоторое время и добавил:
— Выбирай, Гарри: он или я в твоей жизни. Выбирай.
— Что? — Гарри показалось на миг, что он ослышался. — Северус… он же мой сын… Северус… как ты...
— Он не твой сын, — жёстко сказал Северус. — Он сын Тома Риддла и Меропы Гонт.
Гарри сгорбился на стуле, закрыв лицо руками.
— Гарри? — осторожно окликнул Северус.
Гарри отнял руки от лица, нежно погладил Северуса по тыльной стороне ладони и встал. Уже взявшись за дверную ручку, он услышал почти нерешительное:
— Гарри?..
Не оборачиваясь, Гарри пожал плечами и аккуратно закрыл за собой дверь.
Ему чудилось, что его привязали за руки и ноги к хвостам двух лошадей и пустили коней в разные стороны — с места в галоп.
24.01.2010
Глава 11.
— Правду говорить легко и приятно, — заметил арестант.
— Мне не нужно знать, — придушенным, злым голосом отозвался Пилат, -
приятно или неприятно тебе говорить правду. Но тебе придется ее говорить.
М.А. Булгаков, «Мастер и Маргарита».
Только в темноте и тишине Гарри осознал, насколько он на самом деле устал, до какой степени в него въелась, словно жучок в деревянную мебель, необходимость всегда быть собранным, трезвомыслящим, вежливым, ответственным за происходящее; здесь, в узком ходе в новую Тайную Комнату, во мраке и одиночестве он почувствовал, как расслабляются нахмуренные брови и сжатая челюсть, как внезапно делаются ватными ноги, как дрожат руки, совсем недавно стучавшие ножом по разделочной доске дробно, чётко, в ритм с тиканьем часов. Несколько раз он стукнулся локтями о грубый камень, чуть не упав, ободрал щёку и костяшки пальцев до крови, но больно будто бы и вовсе не было.
Севви лежал широким кругом, устроив голову на кончике хвоста, и не мигая смотрел в ход, откуда почти что выпал Гарри. Никаких признаков удивления василиск не проявил — Гарри даже задумался на секунду, знакомо ли змеям вообще это чувство.
— Зздравссствуй, хоззяин.
— Привет, — пробормотал Гарри; сел на пол, прислонился спиной к массивному телу василиска, вытянув ноги и запрокинув голову. Изумрудная сверкающая чешуя под затылком отдавала сухим холодом.
Посидев немного, Гарри выудил из кармана сигареты и закурил. К приходу сюда он подготовился достаточно основательно: рассовал по карманам две полные пачки сигарет и небольшую фляжку с коньяком.
— Мне опять хреново, — сообщил он, прикрыв глаза. — Перед тобой не человек, Севви, а выжатая тряпка, которой долго мыли грязный пол, да так и не отмыли. Я к тебе всегда прихожу, когда больше нет никаких сил… совсем никаких нет.
— Это в чшшловечшессской природе, ххозззяин, — заметил василиск.
— Ага, — Гарри глубоко затянулся, выпустил дым через нос. — Я прихожу и ною… сопли размазываю, исповедальные монологи произношу… мне кажется, что я пьяный, Севви, а я не пил ни капли. Я от усталости пьяный, от этого шатает и в мозгах мутит, знаешь, как это бывает? Хотя нет, ты, наверное, не знаешь, а если знал, то забыл; шутка ли, ты почти тысячу лет подряд продрых…
Гарри молча курил; Севви ничего не говорил, и Гарри был ему за это благодарен.
— С тобой я себя чувствую свободным, — Гарри затушил окурок об пол. — Ну, почти. Здесь, с тобой, я никому ничего не обязан, никому ничего не должен. Я мог бы ничего тебе не объяснять и не разглагольствовать о том, какой я несчастный и измотанный, потому что тебе не нужно, чтобы я объяснял и оправдывался, но я это делаю, потому что мне хочется. И ты меня не ограничиваешь. Я знаю, что надо будет когда-нибудь потом встать, расправить плеч и пойти опять туда, — Гарри ткнул второй сигаретой в сторону хода в стене, — и там всё время что-то делать, что-то умное говорить, о чём-то сосредоточенно думать… знаешь, я хочу лето. Чтобы лужайка, солнце, чтобы лежать головой у Северуса на коленях, и чтобы Том с Кевином гоняли рядом на мётлах за снитчем. И чтобы не было никогда этой проклятой зимы…
После восьмой сигареты Гарри решил сделать перерыв и сменил позу — растянулся на холодном каменном полу, закрыв глаза и расслабив все мышцы. Ныли спина и шея, пальцы подрагивали; Севви свернулся кольцами вокруг Гарри, словно оберегая от мира.
— Я всегда был слеп, как крот, если дело касалось любимых мной людей, — объяснял Гарри вслух, и василиск слушал его внимательно. — Я не замечал ничего подозрительного в их поведении, в их словах, не замечал приближающегося несчастья, хоть и чувствовал его. Не хотел замечать, категорически не желал. Я любил — что могло быть не так с теми, кого я окутываю своим обожанием и восхищением? Я прячусь, как чёртов страус, зарываю голову глубоко-глубоко — не дай Мерлин сопоставить всё то, что бросается в глаза, сделать нелицеприятные выводы, понять, что именно неладно в датском королевстве. Помнишь, Севви, я рассказывал тебе о Блейзе? Я ведь мог, чёрт меня возьми, сообразить, что он собирается умереть, что странное пухлое письмо, перевязанное ленточкой Эй-Пи, ему прислали близнецы, и там было описание ритуала, я мог предотвратить его жертву, но я предпочёл зажмуриться, заткнуть уши и отвернуться на всякий случай. Самовлюблённый эгоистичный кретин, не видящий дальше своего носа!..
Озеро над головой было пронизано солнечными лучами; открыв глаза, Гарри щурился, пытался разглядеть яснее рыбок и водоросли над головой, но получалось плохо.
— И сейчас всё точно так же, Севви. Кто, кроме собственного идиотизма, мешал мне сообразить, что Том меня ревнует к каждому столбу? Он обрёл отца — это после одиннадцати лет в приюте! — и, само собой, ни с кем не возжелал делиться упомянутым отцом… если Кевина он ещё мог стерпеть — нельзя жить с Кевином в одном доме и желать ему зла, это две вещи несовместные совершенно — а Блейзу, очевидно, не решался причинить вреда, хотя и к нему ревновал, и его недолюбливал, то Северус оказался просто идеальной мишенью. Взрослый, питающий к Тому неприязнь, занимающий почти все мои вечера…
Гарри перевернулся на живот и стукнулся лбом об пол. Легче от этого, правда, не стало.
— Вот сейчас я знаю, где они все и что делают, — Гарри прижался пылающей щекой к полу. — Северус уже порывается встать и пойти работать, несмотря на возмущение Поппи, он же и.о. директора и преподаватель, у него очень много дел… Кевин всё ещё спит на моей кровати, рядом с ним, в манеже, сопит завёрнутый в одеяло Блейз. А Том в гриффиндорской спальне. Делать он сейчас ничего не может… в таком состоянии, как у него, ничего делать нельзя. Я и то сижу и жалуюсь тебе на жизнь, и ничего больше делать не могу, а он хуже моего раздавлен, — Гарри неопределённо покрутил ладонью в воздухе, подкрепляя свою мысль. — И что самое печальное — раздавлен не чудовищностью того, что он чуть было не сделал, не недопустимостью убийства, а тем, что теперь, как он думает, он потеряет совсем недавно обретённую семью. Я не могу спустить ему это с рук, Севви, не могу и отправить его в приют. Я не знаю, как за такое наказывают, не знаю, как утихомирить Северуса, который потребует выкинуть Тома из школы и отдать куда-нибудь, где у него, Тома, не будет возможности вредить окружающим. Вроде школы для неисправимо преступных типов имени Святого Брутуса, ага. Формально Северус прав. Из меня никудышный отец, результаты моего воспитания, можно сказать, налицо…
— Ты каззнишшшь ссебя так рьяно, ххозззяин, сссловно это ты ххотел убить, — заметил василиск. — Не сстоит.
— А кому стоит, Севви? Я ищу виноватого и нахожу — вот он, — Гарри рывком сел и с силой ударил себя в грудь; удар пришёлся в солнечное сплетение, и Гарри несколько секунд не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть. Василиск сочувственно коснулся лица Гарри раздвоенным языком. — Я позволил ситуации дойти до этого абсурда, а ведь мог сообразить раньше, кому под силу войти в покои Северуса, не потревожив охранные заклятия, кто может скрываться под мантией-невидимкой, зачем могут понадобиться кому-то такие несовместимые ингредиенты, как шерсть кельпи и порошок из драконьей плаценты… у тебя никогда не было чувства, Севви, что вокруг тебя играет оркестр, уже давно играет, но ты не слышишь и только мельком удивляешься про себя — какого чёрта эта толпа непонятных людей надрывается над загадочными блестящими инструментами, а на финальной бравурной ноте у тебя насильно вынимают вату из ушей? И ты слышишь музыку — такой мощный удар по барабанным перепонкам, что тебя чуть не сносит, и череп взрывается изнутри, наполненный миром звуков, о котором ты раньше и не подозревал. Но как только ты мало-мальски к этому привыкнешь, как мелодия заканчивается. Музыканты опускают смычки, саксофоны, тромбоны, закрывают крышку рояля, раскланиваются, а ты стоишь и понимаешь, понимаешь, каким ты был идиотом, напихав ваты в уши. Господи, Севви, как же меня тошнит от собственной дурости…
Гарри вытянул из кармана фляжку с коньяком и поставил в полуметре от себя; улёгся подбородком на сложенные ладони и принялся гипнотизировать фляжку взглядом.
— Скажи что-нибудь, Севви, — попросил он. — Не молчи.
— Ты сслишшком ссстрог к ссебе, ххоззяин, — сказал василиск. — И сслишшком уверен, чшшто оссстальные не ссправятсся безз твоей помощщщи. Ты один раззз уже сспассс мир, хоззяин, ззачшшем тащить его на сссебе и дальшше?
— Затем, что это мой мир, — отозвался Гарри. — Я в ответе за всех, кого приручил — знаешь, кто об этом говорил? Чудесный маггловский писатель Сент-Экзюпери. Я читал летом Тому и Кевину его «Маленького принца»…
— Тем не менее, ххозззяин, — не сдался василиск, — я ссчшитаю, чшшто ты ссделал вссё, чшшто мог. Нет ссмысссла каззнитьсся ссейчассс.
— А что сейчас есть смысл делать? — уточнил Гарри. — Я потому и казнюсь, что не знаю, что мне делать. Если бы я знал, я бы встал и пошёл этим заниматься. Дай мне совет, Севви, как поступить, скажи, как сделать так, чтобы никому не было в результате плохо?
— Никто не можжет ссоветовать зздесссь, хоззяин, — сочувственно прошелестел василиск. — Только ты можжешшшь решшать за сссебя.
— За право решать за себя самому я воевал всю сознательную жизнь, — хмыкнул Гарри. — Даже не хочется формулировать, что оно мне принесло в конечном итоге, это право… я посплю тут, Севви, ладно? Я не спал всю ночь…
Гарри свернулся в позу зародыша — точно так же, как Том несколькими часами раньше, а может, и сейчас тоже — и уснул почти мгновенно, провалился, как в колодец, в глухую черноту без звуков, запахов, красок, ощущений и вкуса, точно такую, о какой мечтал.
Пробуждение не принесло Гарри ничего хорошего; вынырнув из черноты, он мгновенно вспомнил обо всех своих проблемах, к которым добавились ещё затёкшие конечности. Массируя онемевшее плечо, Гарри прикидывал, сколько времени проспал; по ощущениям выходило никак не меньше восьми часов. Значит, снаружи вечер…
— Мне уже не четырнадцать и не шестнадцать, чтобы спать на каменном полу, — плечо отошло, и Гарри сел, опираясь спиной о Севви. — Мне восемнадцать, и я чувствую себя очень старым, просто очень.
— В сследующщий раз приноссси подушшку и одеяло, ххоззяин, — посоветовал василиск, устремив на Гарри взгляд немигающих жёлтых глаз. — Твоё чшшеловечшессское тело такое хрупкое…
— Да, по сравнению с тобой я сделан из хрусталя, — согласился Гарри, вытаскивая из кармана сигареты. — Мне пора наверх, кстати. Мне нельзя в этот раз долго торчать у тебя, как бы ни хотелось. Раньше я мог позволить себе роскошь упиваться собственными страданиями, Севви, а сейчас не могу. Мало ли, что там произойдёт без меня… я надеюсь только, что у Северуса хватит терпения ничего пока не предпринимать, и что Том, как обещал, не наделает глупостей. Поппи, сто процентов, присматривала сегодня днём за Блейзом, но вот так вот сваливать на неё своего ребёнка — это некрасиво. Тем более что она не знает, почему я вдруг скрылся с глаз, как только Северус очнулся… Мне надо идти, — повторил Гарри, убеждая в этом не столько Севви, которому не требовались никакие причины, сколько себя.
— Я буду жждать тебя, ххозззяин, — откликнулся василиск, степенно разворачивая пирамиду своих колец.
— Хорошо, что без моего ведома и желания сюда никто никогда не зайдёт, — Гарри потянулся и сунул в карман мантии так и не тронутую фляжку с коньяком. Пить хотелось, но глотать алкоголь было поздно — он уже не мог себе позволить замутнённые мозги, вот до сна — ещё мог бы.
— Я рад этому, ххозззяин, — отозвался василиск без тени иронии.
Вылезая из хода, Гарри опасался наткнуться на Кевина, но, слава Мерлину, в заброшенной темнице было пусто и тихо. В коридоре тоже, хотя время отбоя ещё не наступило; раз или два Гарри повстречался со стайками слизеринцев, глядевших на него с осторожным любопытством и неохотным уважением; эти дети с детства были приучены к преданности делу Тёмного Лорда, а потом, после победы светлой стороны, их срочно переориентировали на хотя бы внешнюю лояльность к Гарри лично и его сторонникам вообще. В результате, Гарри знал, в головах у них образовалась самая настоящая каша, на которую стали в этом году накладываться собственные впечатления о Мальчике-Который-Выжил — безо всякого, впрочем, непосредственного участия Гарри — произвести на них впечатление он не стремился. Однако же, из этой безучастности выросло нечто куда более приемлемое и укладывающееся в рамки закона, чем то, что Гарри старательно взрастил в собственном сыне, любимом и любящем без меры.
Добравшись до холла, Гарри оценивал свои воспитательские способности ещё ниже, чем раньше, если только подобное было возможно.
Из Большого зала доносился стук вилок о тарелки, в коридоре витал запах бифштекса, пюре и зелёного горошка; мучительно свело пустой желудок, но желания есть Гарри не чувствовал. Он шёл по Залу, и его не провожали взглядами — значит, слухи по школе не поползли, Северус, Том и Кевин держали языки за зубами, пока он плакался василиску на свою судьбу, курил и любовался на переливы коричневого в прозрачной фляжке. Гарри был им за это благодарен.
— Добрый вечер, — сухо сказал Северус, когда Гарри занял свободное место между ним и профессором Вектор. — Где ты был? От тебя разит табаком на километр.
— Надо было умыться и прополоскать рот, — признал Гарри; налил себе тыквенного сока и выпил сразу полкубка. — Как ты?
— Отлично. Вдрызг поругался с Поппи, провёл пять занятий, выслушал претензии Попечительского совета по поводу воровства в школе и неумения отыскать настоящего виновника и успокоил Кевина, который нигде не мог тебя найти.
— Прости, — Гарри потёр лоб. — Я…
— Что «я»?
— Ничего. Прости, — Гарри взял с большого блюда кусок хлеба, машинально начал отщипывать по крошке и бросать на свою тарелку.
— Тебе не за что просить прощения, — Северус некоторое время молча ел пюре, потом отложил ложку и повернулся к Гарри. — Я сорвался на тебя, извини. Мне не следовало этого делать. Но всё-таки, где ты был?
— У василиска, — сжавшиеся на очередном кусочке хлеба пальцы свело, и Гарри разгибал их, нажимая на край стола.
— Зачем ты туда ходил?
Гарри справился наконец с судорогой в пальцах и отложил наполовину истерзанный хлеб.
— Там я выспался, — он пожал плечами и зачем-то добавил: — И выговорился.
— Ты разговаривал с василиском?
— Я же змееуст, — напомнил Гарри. — А василиск охотно слушает всё, что мне в голову взбредёт. Он вообще тихий.
— Понятно, — Северус снова сосредоточился на пюре.
Гарри подумал и сгрыз яблоко. От яблока желудок снова свело, на этот раз уже не так болезненно, как при входе в Зал, и Гарри решил пока этим ограничиться.
— Во время учёбы ты иногда пропадал на несколько дней, — Северус заговорил неожиданно, как раз в тот момент, когда Гарри собирался встать и пойти в гриффиндорскую башню, чтобы пообщаться с Кевином и Томом, которых не было на ужине. — На четвёртом курсе, на шестом. Ты и тогда ходил к василиску выговориться?
— Да, — не стал отрицать Гарри. — С ним мне всегда было хорошо.
— Как тебе вообще пришло в голову в четырнадцать лет, что можно отправиться к древнему чудищу и несколько дней проболтать с ним о своей жизни? — Северус говорил ровно и спокойно, но не смотрел на Гарри.
«Он что, запоздало испугался, что василиск мог меня съесть или хотя бы надкусить?»
— Я перебрал в уме всех, кого знал, и все места, куда мог податься, — честно ответил Гарри. — Севви оказался единственным, насчёт кого я мог быть уверен: если перед ним раскрыть душу, он туда не плюнет. Не беспокойся за меня, он никогда не причинит мне вреда. Он ещё на втором курсе признал меня своим хозяином.
Аккуратно, бесшумно отодвинув стул, Гарри вышел из-за стола.
На полпути из Зала он не выдержал, оглянулся: Северус смотрел ему вслед, и этот взгляд жёг спину, как тлеющие угли.
* * *
В спальне гриффиндорских первокурсников на первый взгляд никого не было; чуть привыкнув к темноте, Гарри увидел, что пологи двух кроватей задёрнуты. За одним из пологов обнаружился Кевин; он спал, не раздевшись, и хмурился во сне. На щеках у него виднелись дорожки слёз, веки покраснели и припухли. Гарри осторожно, чтобы не разбудить, погладил брата по голове; спутанные каштановые пряди цеплялись за руки Гарри, обвивали мягкими кольцами.
Когда Кевин перестал хмуриться, Гарри задёрнул его полог и сел на край кровати своего старшего сына.
Том не спал — лежал на спине, вытянувшись в струнку, словно ждал отца всё это время. Скорее всего, действительно ждал. Стоило Гарри отдёрнуть полог, как Том рывком сел и лихорадочно заговорил:
— Я всё обдумал. Я раскаиваюсь. Я никогда больше так не сделаю, обещаю…
В сумраке его глаза слабо светились, как облитый солнечными лучами янтарь.
Гарри поднял руку, и Том тотчас же замолчал.
— Не надо, — попросил Гарри негромко. — Не надо мне лгать.
Гарри знал, что Том не будет воровать и затевать драк с другими студентами; но это обещание он давал иным голосом, смотрел при этом по-иному и совсем иное на самом деле имел в виду.
— Послушай меня, Том, — Гарри переплёл пальцы. — Ты преступил все границы допустимого. Я не хочу сейчас ни видеть тебя, ни разговаривать с тобой, но я обязан, потому что иначе никто не скажет тебе того, что ты и сам должен знать. Я уже много говорил, но все мои слова на тебя не подействовали. Попробуй подумать сам, где, в какой момент ты зашёл слишком далеко в своей напрасной ревности. Ты уже достаточно взрослый, чтобы осознавать, что делаешь, и самому судить себя за свои поступки. Подумай вот над чем: никто на свете, абсолютно никто не может решать за других, жить им или умереть. Никто не имеет права относиться к другим людям, как к вещам, которые мешают или приносят пользу; и если ты позволил себе распоряжаться чужими судьбами, тебя ничто не оправдывает — ни собственное благо, ни всеобщее. И любовь не оправдывает тоже.
— Ты тоже убивал, — напомнил Том.
— Я не имел на это права, — Гарри посмотрел Тому в глаза; тот глядел с явным вызовом — ему думалось, должно быть, что больше просто нечего терять. — Я никогда, — медленно, чётко сказал Гарри, — никогда не оправдаюсь перед самим собой за то, что совершил.
— Перед самим собой? — повторил Том; собрался было добавить что-то — Гарри чувствовал кожей, что что-то резкое, наглое, отчаянное, и не стал дожидаться этих слов — сильно, наверное, до боли сжал запястье Тома, сухое и холодное, почти как у трупа.
— Оправдаться перед самим собой, — прошептал Гарри, — это то единственное, что мне не было и не будет под силу. Мне нет оправдания. То, что Северус жив, не твоя заслуга, но ты всё же пока избежал этой участи. Ты не облил пока собственную душу грязью, но не понимаешь, какое это счастье.
Глаза Тома больше не светились; они расширились, рот чуть приоткрылся, и наследник рода Поттеров стал в кои-то веки похож на обычного, ничем не примечательного мальчишку.
Правда, испуганного до потери дара речи.
— Ты думаешь, что я сумасшедший, — кивнул Гарри. — Какая жалость, твой отец сошёл с ума. Нет. Я не более псих, чем всегда. Просто, как выяснилось, воспитывать тебя добром можно, но бесполезно; и я покажу тебе, что такое зло.
Гарри перехватил запястье Тома поудобнее, чтобы не терять контакт кожи к коже, и продолжил.
— Тебя никто не будет бить или ссылать в приют. На тебя даже никто не будет кричать. От этого не будет толку точно так же, как если взять с тебя обещание, что ты осознаешь всю бессмысленность собственной ревности. Я просто покажу тебе, чтó я имел в виду, когда говорил, что никогда не смогу оправдаться в собственных глазах.
— Как это — покажешь? — Том вытолкнул слова меж пересохших губ с трудом; трудно было заподозрить, что минуту назад он не задумываясь дерзил.
— Просто покажу, — Гарри снял очки и прислонился лбом ко лбу сына; лоб Тома показался ему ледяным.
Теперь он смотрел прямиком в карие бархатные глаза, прекрасные, завораживающие, как глаза лани; они расплывались от чрезмерной близости и темноты, но Гарри ясно видел в них страх.
— Это не больно, — мягко сказал Гарри. — Во всяком случае, тебе не будет больнее, чем было мне. Когда я скажу «три», произнеси слово Legilimens. Запомнил?
— Да.
— Я тоже когда-то был маленьким, — задумчиво сказал Гарри. — И тоже вечно боялся не того, чего стоило бояться… раз, два, три!
— Legilimens, — сказал Том. Он был бы рад не говорить, но ослушаться Гарри отчего-то не мог.
«Оно и к лучшему», — подумал Гарри, проваливаясь в пёструю бурлящую муть воспоминаний.
…За окном летит снег пуховыми хлопьями, а Гарри, опустив книгу о Николасе Фламеле, тупо смотрит куда-то и не может понять, куда. Сегодня ночью он впервые убил человека. Этот человек ходил, дышал, смеялся, говорил; он был полное дерьмо, но он был.
А теперь его нет, и Гарри так пусто, холодно и жутко, словно он не в тёплой библиотеке Хогвартса, а где-то далеко-далеко; словно это он умер, а не Девон Забини…
…Квиррелл корчится, его плоть тает под руками Гарри; его мёртвое тело — на полу, в крови, блевотине и сперме, и Гарри копошится рядом, пытаясь зачем-то встать на разъезжающиеся ноги. На его руках — кровь, на его одежде — кровь, на его волосах, лице, на его языке — кровь, и грязь, и смерть…
…Из стены шелестит призрачный бесполый голос: «Время убить… убить…» — дрожь пробегает по позвоночнику Гарри, который не хочет, не может думать о смерти…
…Жаркое, душное желание убить ударяет в голову, как вино, чей вкус Гарри ещё незнаком; Гарри кидается на Сириуса и вцепляется ему в горло; в Визжащей хижине пахнет старой пылью и свежей кровью, и Гарри возненавидит это сочетание на долгие годы…
…В лесу темно; сверчки заглушают чьи-то отдалённые голоса. Гарри сидит на траве и не может отвести взгляда от светящегося в лунном свете Малфоя: в свете луны белая кожа, белые волосы — фарфоровая кукла; так просто переломить хрупкий фарфор, так хочется сказать всего два слова и один раз шевельнуть палочкой, и руки от нетерпения просто чешутся — и Гарри отчаянно выворачивает наизнанку прямо там, у распростёртого тела бессознательной фарфоровой куклы. Желание убить, жажда убить, неистовая мечта о чужой смерти — всё осело на языке отвратительным, кислым вкусом желчи; её запахом провоняло всё вокруг, Гарри кажется, сами мысли его провоняли этой дрянью — убийством, на волосок разминувшимся с неудавшимся убийцей…
…Мёртвое лицо Седрика — мёртвое, мёртвое, мёртвое-мёртвое-мёртвое, слово катится в мозгу, как поезд по рельсам, постукивая, сливаясь в однообразный шум без формы и смысла; «я виноват, если бы я не предложил вместе, если бы, если… Се-е-е-е-е-е-е-едри-ик!..»…
Слабое, едва различимое всхлипывание удивило Гарри и не удивило одновременно; для той части его, что была Томом, переживающим чужие воспоминания вместе с их обладателем, в слезах не было ничего неожиданного, но ту часть, что была Гарри, вспоминающим, подмявшим под себя и своё сознание, и сына, они смутили.
Впрочем, не настолько, чтобы Гарри остановился на полдороге.
…Вкуса желчи нет — есть ярость, холодная, всеобъемлющая; есть звериное желание убить и звериная же, хищническая уверенность в своей способности причинить смерть — и позвоночный столб, хрустнув, ломается под пальцами, продравшимися сквозь плоть, сквозь сухожилия, сквозь бьющий по артериям и венам поток крови; не позвоночник ломок — жизнь человеческая хрупка, словно огонь свечи на сильном ветру… а потом боль, горечь, отвращение к самому себе захлёстывают каждую клеточку так, что всё, что Гарри может делать — это чувствовать себя куском мерзейшей грязи, каждую секунду, непрерывно, так сильно, что тело немеет от этого чувства…
…Тёмные глаза гаснут, стекленеют, умирают; Гарри кричит, кричит, не слыша собственного крика, умоляет, клянется, не верит, так хочет не верить в смерть, но она здесь, она забрала с собой Блейза и сердце Гарри — вырвала последнее с мясом из тела, и образовавшаяся рана кровоточит безумием; воздух пропах виной насквозь, и Гарри знает, чья это вина…
…Длинная седая борода распласталась по земле, черты худого лица заострились; Гарри стоит на коленях у тела и ничего не может с собой поделать, ощущая жутковатое, неподдельное родство с мертвецом; не с Дамблдором, не с директором школы Хогвартс, не с великим магом — с мертвецом, упавшим с головокружительной высоты в пыль и редкую траву у подножия Астрономической башни…
…Круговорот лиц; Пожиратели Смерти, знакомые и незнакомые, гибнут под заклинаниями Гарри и снятся ему по ночам, мелькают калейдоскопом — и у Гарри сохнут губы, ему страшно, тоскливо и противно; проснувшись посреди ночи, он долго и жадно пьёт наколдованную воду, а потом курит, глядя в окно…
…Близнецы. И Рон. Три рыжих макушки; на оранжевых волосах так заметна красная кровь, что перехватывает горло, и Гарри не понимает сам, кричит или молчит. Плачет или смеётся, он знает одно — он убил их, собственной глупостью, безответственностью, безалаберностью, убил и умирает сам от мучительной пустоты внутри; его выпотрошили, оставили кожу, чтобы сделать чучело, и кожа эта до краёв набита, нафарширована чистой агонией…
Гарри вынырнул из воспоминаний, когда огненные буквы «Виновен» вспыхнули в иллюзорном небе над иллюзорным квиддичным полем, и пламя ненависти к себе, опередившей горе, поглотило его — их с Томом обоих — целиком.
В гриффиндорской спальне было всё так же тихо и мирно; размеренное дыхание Кевина заглушалось прерывистыми, судорожными всхлипами Тома. Старший сын отпрянул от Гарри, вжался лопатками в стену — он глядел на отца с ужасом и каким-то странным чувством, названия которому Гарри так и не смог подыскать.
Во всяком случае, это была определённо не жалость, чем Гарри вполне удовлетворился.
— Что это было? — выдохнул Том и, спохватившись, торопливо вытёр слёзы со щёк.
— Ты был мной некоторое время.
— Но…
— Что «но»? Я показал, что не могу и не смогу себя оправдать. Я сделал, что обещал, не больше и не меньше.
Том дотронулся до висков, слегка морщась.
— Голова болит? — спросил Гарри. — Ничего, пройдёт. Это от ментальной магии с непривычки…
— Это неправда, — сказал Том. — Так… так нельзя жить.
— Разве я когда-нибудь лгал тебе? — спросил Гарри, глядя Тому в глаза.
Том первым отвёл взгляд и покачал головой.
— Нет. Никогда.
— И сейчас тоже не лгу, — Гарри выпустил наконец запястье Тома; на тонкой детской коже остались красные следы пальцев — впрочем, Гарри был уверен, что в синяки они не перейдут.