Лекция: Глава 14. 109 страница
— Там вообще больше ничего не говорилось. Только что такое есть и что оно очень редко встречается, — Гарри подул на макушку Кевина, заставляя слегка вьющиеся пряди шевелиться.
— Щекотно, — без энтузиазма заметил Кевин. — Это выходит, я один с этой способностью? И какой в этом смысл?
— Какой вообще смысл в том, что мы живём? — Гарри чётко чувствовал, что разговор заехал куда-то не в то русло, но сворачивать тему не собирался. — Если будешь пытаться отыскать ответ, то уж точно бессмысленно угробишь жизнь.
— Легко тебе говорить…
— Когда на моём втором курсе все узнали, что я могу говорить со змеями, я тоже был один такой. И это тоже было, знаешь ли, кисло. Тебе твоё умение хотя бы вреда не причиняет, а меня тогда считали Наследником Слизерина…
— Ну так ты и есть Наследник, разве нет? — недопонял Кевин. — Иначе ты бы тогда не договорился с василиском, чтобы он тебя укусил…
— Уел, — признал Гарри. — Но всё равно это было хреново — когда на меня косились так, будто я вот-вот выхвачу из-под мантии кривой нож с зазубренным лезвием и начну всех подряд им резать.
— Как они могли подумать, что ты будешь кого-то резать? — Кевин зевнул, привычно сворачиваясь в комок в объятиях Гарри. — Ты же ненавидишь убивать…
Гарри вздрогнул и хотел было спросить, с чего Кевин так решил, но тот уже спал, пригревшись у камина.
* * *
— Гарри, ты обещал!
— Обещал. Но я не говорю «нет», я предлагаю подождать. Я не уверен…
— В чём именно?
— В том, что это будет безопасно.
— Но ведь яд на меня не подействовал… если хочешь, завяжи мне глаза. Я не буду на него смотреть. Пожалуйста…
— Ты и камень уговоришь, — сдался Гарри. — Но не делай глупостей, пожалуйста. Если что, я могу не успеть тебя загородить.
— Если что, ты всегда успеешь, — уверенно заявил Кевин. — С тобой рядом бояться нечего.
«Интересно, что бы ты сказал, если бы знал, как и отчего умер Блейз?»
— Пойдём, — Гарри накинул Кевину на шею шарф Эй-Пи, который Поттер-младший предпочитал гриффиндорскому — в Тайной Комнате было холодно, насколько он помнил.
— Откройся, — Гарри отступил на шаг от раковины, наблюдая, как открывается вход в Тайную Комнату.
— Ух ты… — восхищённо выдохнул Кевин. — Какое зловещее шипение…
— Тебе нравится, что оно зловещее? — хмыкнул Гарри. — Давай руку, вниз надо катиться по трубам. Если руки дойдут когда-нибудь, я это переустрою…
Они скользнули вниз по трубе; Кевин залихватски свистнул — свист эхом летал по запутанным металлическим кишкам школы, то отдаляясь, то возвращаясь.
— Я могу даже угадать, кто научил тебя так свистеть, — Гарри потёр ушибленный при падении на пол локоть.
— Потому что близнецы и тебя учили этому, да?
— Ага. Только я оказался необучаемый. Не умею свистеть, и всё тут… идём дальше.
Увидев сброшенную шкуру василиска, из которой было вырезано несколько кусков, Кевин чрезвычайно заинтересовался целью, с которой Гарри когда-то кромсал такую ценную вещь. Гарри замялся:
— Я как-нибудь потом тебе расскажу. Это… долгая и скучная история, правда.
— Ты сначала всегда так говоришь перед тем, как рассказать что-нибудь, но ещё ни разу не было скучно.
— В этот раз будет… то есть, было бы. Потому что если я и соберусь тебе это рассказать, то очень и очень нескоро.
— Почему?
— Тебе надо подрасти, — честно ответил Гарри. — Не обижайся… это взрослая история. Если честно, я бы даже хотел, чтобы ты как можно дольше не мог её понять.
— Что, всё так страшно? — Кевин всё же готов был всерьёз обидеться.
«Когда ты поймёшь, что это такое — умирающий у тебя на руках любимый человек, ты забудешь, что значит «обижаться»; тебя такого, как сейчас, просто не станет. Лучшая часть тебя отправится следом за тем, кого ты любил; ты отгоришь в плаче и боли и нескоро вспомнишь, как улыбаться…» Гарри порывисто сжал руку Кевина так, что тот вскрикнул.
«Дай Мерлин, чтобы ты и на смертном одре был способен дуться на кого-нибудь…»
— Всё гораздо страшнее. Вот мы и пришли. Откройся!
— Ничего себе… эта комната больше Большого зала, по-моему. А статуя страшная, это что, Салазар Слизерин? Наверно, от него девушки шарахались, — сделав такой безапелляционный вывод, Кевин перешёл к главному вопросу. — А где василиск?
— Сейчас будет и василиск, — Гарри поднял голову, отыскивая взглядом хмурое лицо статуи. — Севви, выйди к нам.
— А как его зовут? — Кевин не отрываясь следил за тем, как открывается рот статуи, и наружу выползает тяжёлое, сияющее в тусклом свете изумрудными отблесками змеиное тело.
— Севви, — рассеянно ответил Гарри.
— Как-как? — Кевин отвлёкся от василиска.
— Севви. Сокращённое от Северус. Это в честь Северуса Снейпа… декана Слизерина.
— Он же Пожиратель Смерти, я читал в газетах! Почему ты назвал василиска в его честь?!
— Потому что Слизерин — это змеиный факультет. И его декан — это самая большая змея, какая есть…
— Зздравссствуй, ххоззяин, — Северус подполз к ним вплотную; Гарри торопливо прикрыл руками глаза Кевина. — Это тот детёнышшш, которого ты ххотел сспасссти? Кевин, кажжетссся?
— Ага, это он. Он очень хотел тебя увидеть. Ему не повредит, если он посмотрит тебе в глаза?
— Если ты не ххочешшшь, чштобы я вредил ему, то это беззопасссно, ххозззяин. Я повинуюсссь тебе.
— Тогда не причиняй ему никакого вреда, ладно? Кевин, можно смотреть, — Гарри несколько нервно спрятал руки в карманы.
— Он не ззнает нашшшего яззыка, ххозззяин? — василиск окружил обоих кольцами. Кевин зачарованно коснулся слегка шершавой чешуи и наконец взглянул василиску в глаза.
Гарри облегчённо вздохнул: падать замертво и присоединяться к Плаксе Миртл Кевин определённо не собирался.
— Какой красивый, — выдохнул Кевин. — Он… меня понимает?
— Сскажжи ему, чшшто за тыссячшши лет у меня было время выучшшить чшеловечшесский яззык, — кончик раздвоенного языка на секунду показался из пасти василиска, что, по разумению Гарри, обозначало улыбку.
— Да, Кевин, понимает. Он умнее нас с тобой, взятых вместе и помноженных на тысячу.
— Правда? — Кевин погладил слегка вытянутую морду василиска; скользнул костяшками пальцев по подбородку змеиного короля, осторожно дотронулся до матово-белых клыков в приоткрытой пасти, обвёл невесомыми кругами огромные жёлтые глаза. — А ему не скучно тут одному? Ты часто к нему приходишь?
— Редко, — с ноткой раскаяния признался Гарри. — Обычно у меня полным-полно других дел.
— Жалко, я не смогу к нему приходить — я ведь не сумею сам открыть Комнату… — Кевин крепко обхватил шею василиска и шепнул:
— Спасибо, что подсказал Гарри, как спасти меня.
— Не зза чшто, Кевин. Я был рад усслужжить ххозззяину.
— Он говорит — не за что. Ему это было нетрудно.
— Почшему ты ссмягчшаешшь мои слова, ххозззяин? Ты боишшьссся, чшто то, чшто я говорю, можжет его обидеть?
— Ну… да. Если сказать всё, как есть, то получится, что ты помог мне только потому, что я попросил… чёрт, оно так и есть, конечно, но я не хочу, чтобы это так звучало. Понимаешь?
— Понимаю, ххозззяин. Межжду тобой и ним ессть «любить», да?
— Что? Ну да, я его люблю… он мне на самом деле как брат… постой, ты какое «любить» имел в виду?
— Я ззнаю только про одно «любить», — возразил василиск. — Ты говорил, чшшто это когда один чшеловек сстановитссся другому дорожже сссебя.
— Да, это так. Только любовь — она разная бывает…
— Раззная? А в чшшём раззницса?
— То есть, по сути она одна и та же, — беспомощно сказал Гарри, чувствуя, что запутался окончательно. — По смыслу она одинаковая… такая, как ты сказал. Но родители любят детей по-одному, люди любят своих партнёров по… э-э… есть у василисков такое понятие, как секс?.. есть? Интересно, как это у вас происходит… кхм, так вот, партнёров по сексу любят уже по-другому. Ещё есть братская любовь, есть дружба — она почти разновидность любви… то есть, по сути это всё одно, но выражается по-разному…
— Может, мне тоже расскажешь? — не выдержал Кевин. — А то я слушаю, слушаю, как вы шипите, и ни фига не понимаю.
— Тебе и не следует, — опомнился Гарри. — Ещё не хватало, чтобы ты начал разговаривать на серпентарго из-за того, что стал со мной одной крови!
— А что в этом плохого? В серпентарго, я имею в виду. Это же так интересно!
Гарри не нашёлся с ответом.
— Так о чём вы говорили? — настойчиво повторил Кевин.
— О… — Гарри запнулся.
— О чём-то неприличном? — подколол Кевин.
— Вечно ты об одном думаешь! Я уже боюсь твоего переходного возраста; ты, наверно, все другие слова забудешь, кроме «секс»…
— Ну так то ещё когда будет! А если вы говорили о приличном, то почему мне нельзя знать? Опять что-то из разряда «вырастешь — поймёшь»?
Гарри вздохнул и привлёк брата к себе.
— Василиски не знают, что такое любовь, Кевин. И я объяснял ему, как люблю тебя.
— Вы ззамечшшательно ссмотритесссь вмессте, ххозззяин.
— Ещё один озабоченный на мою голову…
Кевин тихонько засмеялся, уловив в недовольном шипении Гарри знакомые интонации. Гарри улыбнулся, легонько гладя легкие каштановые пряди; когда-то давным-давно, почти в другой жизни, Седрик утешал его под тёмным небом в лабиринте, точно так же касаясь спутанных чёрных волос — осторожно, невесомо, словно боясь, что оттолкнут.
Его не оттолкнули. А потом он погиб.
Кевин не отталкивал Гарри, и последний не мог поручиться, что оба они увидят завтрашний рассвет.
* * *
«16.01.1977.
Рождественские каникулы закончились. Поттер вернулся, но ещё ни разу даже не взглянул на меня. Строго говоря, какая разница? Не жду же я, на самом деле, чтобы он был в меня влюблён или ещё что-нибудь. Он любит Эванс, а я просто оказался под рукой.
А может быть, на самом деле Поттер любит Блэка. Не знаю, я им свечку не держал. В любом случае, гриффиндорская четвёрка шумно празднует начало семестра, запуская в коридорах фейерверки и подливая всей школе в сок зелье, от которого волосы на голове превращаются в перья, а я всё ещё не знаю, что делать с флаконом из осколков бутылки. Флакон вышел немного корявым, толстостенным, матово-белым; это обычное стекло, так что особо опасные зелья и ингредиенты лучше в нём не хранить, но для чего-то же он должен сгодиться?
Если Поттер будет игнорировать меня ещё с неделю, я просто швырну эту безделушку с Астрономической башни. Обязательно в солнечный день, чтобы заметно было даже с такой высоты, как стекло разлетается вдребезги, сверкая.
18.01.
Его гриффиндорское величество соизволили обо мне вспомнить. Польщён, польщён…
Сегодня на общей со львами Гербологии я отправился в дальний конец теплицы, за удобрением для поющего ясеня (ключевой ингредиент в зельях от глухоты), и там-то Поттер меня и подловил.
Подходит так, чтобы загородить проход, и улыбается:
— Привет! Как каникулы провёл?
— Твоими молитвами, — отвечаю. Очень хочется добавить, что Эван Розье долго возмущался, пытаясь выяснить, чем таким алхимическим воняет в гостиной, и кто всё это устроил, но так и не выяснил. — Дай пройти.
Банка с удобрениями тяжёлая; у меня немеют пальцы.
— Я сделал что-то не так? — Поттёр вскидывает брови. — Что случилось?
— Всё так. Дай пройти; у нас урок, между прочим.
— Я скучал, — шепчет Поттер, кладя руку мне на локоть. Вот если он нажмёт посильнее, я обязательно уроню банку… — А ты?
Сказать бы сейчас, что только полный идиот будет скучать по надоедливым гриффиндорцам с манией величия… но я молчу, как баран, и смотрю ему в глаза. В неярком свете теплицы они чёрные, как маслины, матовые, бездонные: когда пытаешься отыскать границу радужки и зрачка, уходишь в них всё глубже и глубже, увязаешь своим взглядом, как в болоте, а когда Поттер — Джеймс — улыбается снова, летишь вниз, как в глубокий искрящийся колодец, и понимаешь, что никогда, никогда не достигнешь дна.
— Жду тебя сегодня в девять на седьмом этаже, — выдыхает донельзя довольный Поттер и отходит, на прощание слегка сжав мой локоть.
Я всё-таки не роняю банку, но стою на одном месте ещё несколько минут, пока меня не окликает Обри:
— Эй, Снейп, ты что, призрак Мерлина увидел?
Да нет, не призрак. Хотя лучше бы это был он.
Если бы я был мало-мальски здравомыслящим человеком, я бы послал Поттеру записку из трёх коротких слов; но я пойду на седьмой этаж, даже если… даже если что угодно.
Я кретин.
Уж не знаю, что там Поттер думает об этих встречах, но он, как и прежде, ждал меня в полном одиночестве, без своих дружков. Снова засиял своей белозубой улыбкой — перед зеркалом, что ли, тренирует её? — и сообщил:
— Ты знаешь, что в Хогвартсе есть Выручай-комната?
— Что ещё за комната?
— Это комната, которая появляется, когда она кому-нибудь нужна. Надо пройти мимо стены три раза, думая о том, что тебе нужно, и она появится такая, как надо.
Поттер, зажмурившись, прогулялся по коридору туда-сюда; когда дверь выявляется из гладкой стены — это довольно забавно выглядит. Сколько раз ходил здесь и ничего не подозревал…
— Заходи, — Поттер тянет меня за руку. Он похож на расшалившегося котёнка, вот так вот приплясывая от нетерпения. — Как тебе?
Комната освещена мягкими оранжеватыми лучами, исходящими неизвестно откуда; половину площади занимает большая кровать с покрывалом в гриффиндорских цветах, ковёр тёмно-серый, с нереально длинным ворсом, где-то до середины голени — так и увязнуть недолго. Чем ближе к центру комнаты, тем ярче свет, и стены с потолком теряются в полумраке. Прикроватная тумбочка освещена ярко-ярко; на ней стоит открытая баночка с какой-то мазью.
Я сажусь на кровать и провожу рукой по покрывалу — это бархат. Поттер тем временем пунцовеет и поспешно прячет баночку в ящик тумбочки; по тому, как пламенеют его уши, нетрудно догадаться, что в этой баночке за мазь.
— На бархате спать неприятно, — говорю я наконец.
— А простыни должны быть льняные, я об этом подумал, — немедленно откликается Поттер. — Послушай… — он садится рядом со мной, и я понимаю, что сейчас он снова начнёт толкать свои пространные речи в попытке прояснить хотя бы самому себе, чем и почему мы тут собрались заниматься.
То есть, «чем» — это понятно. Другой вопрос, с какой радости он променял всех девушек и парней Хогвартса — и особенно Эванс — на меня. Но вот как раз на этот вопрос я вряд ли дождусь ответа, сколько бы Поттер ни тараторил.
— Что? — спрашиваю.
— Я тебя ничем не обидел? Ты был таким колючим сегодня на Гербологии, — Поттер берёт меня за руку; у него такие горячие руки; они почти обжигают меня, и я забываю, что мне сегодня не нравилось на Гербологии. Как мне могло что-то не нравиться? — Впрочем, ты часто бываешь колючим… — Поттер почти касается моего уха губами, шепча:
— А на самом деле ты мягкий… я никогда не думал, что ты такой… мы ведь враждовали всю жизнь. А потом, когда я захотел тебя поцеловать, мне подумалось, что я псих. Мне никогда не нравились парни, и мне во сне бы не приснилось, что я поцелую тебя, но меня будто что-то подтолкнуло… я подумал, что, если тебя поцеловать, ты не будешь таким хмурым, потому что, в самом деле, нельзя быть таким хмурым всё время. Ты должен быть другим по-настоящему, я подумал, и… тебе так идёт улыбка, Сев.
Его слова, торопливые, сбивчивые, жарким ядом льются в меня, плавят меня, разносят в клочья все барьеры. А он всё говорит и говорит, почти мучительно, почти давясь своим же голосом:
— Я даже написал стихотворение, знаешь, я их иногда пишу, это просто так, но Сириус с Ремусом говорят, неплохо… можно, я тебе прочту? Оно о тебе… я его никому ещё не показывал…
Я молчу, и он воспринимает это, как знак согласия, хотя мне уже почти страшно, и, если бы мог, я выкрикнул бы: не надо!
— Есть лица, подобные пышным порталам,
Где всюду великое чудится в малом.
Есть лица — подобия жалких лачуг,
Где варится печень и мокнет сычуг.
Иные холодные, мертвые лица
Закрыты решетками, словно темница.
Другие — как башни, в которых давно
Никто не живет и не смотрит в окно.
Но малую хижинку знал я когда-то,
Была неказиста она, небогата,
Зато из окошка ее на меня
Струилось дыханье весеннего дня.
Поистине мир и велик, и чудесен!
Есть лица — подобья ликующих песен.
Из этих, как солнце, сияющих нот
Составлена песня небесных высот.
Поттер не декламирует — он старательно, по-ученически, выговаривает эти слова, с неловкостью, словно зашёл слишком далеко в каком-то споре и соображает, как выкрутиться, не разругавшись с оппонентом вдрызг.
И я, на миг сжалившись над ним, закрываю ему рот ладонью, едва он замолкает.
— Дыханье весеннего дня, говоришь? — шепчу. — Мог бы откомментировать, но промолчу…
Я обнимаю его за плечи, и он увлекает нас обоих на бархатное покрывало, которое уже некогда, совершенно некогда стягивать с кровати.
…У него дрожат руки; я резко запрокидываю голову. Весенний день должен быть чист и невинен, но мы — мы оба — совершаем то, что определённо называется грехом. Наша ночь светится тревожно-оранжевым; пахнет смазкой и семенем, звучит тяжёлым дыханием и звонкими стонами.
Я смотрю ему в лицо; он закрывает глаза и кусает губы всякий раз, как я двигаюсь. Он прекрасен, и нет никого, кто лучше него спел бы песню небесных высот.
Он говорит, что ему больно, и просит двигаться сильнее, быстрее, чаще; сердце моё исполняет в груди безумное фанданго, словно пытается достучаться до его сердца под этой смугло-золотистой кожей, под чёткими рёбрами — он словно светится весь изнутри, избалованный золотой мальчик, сладкий, как карамель, как патока, привыкший получать на блюдечке всё, чего ни захочется; и не имеет значения, кто из нас сверху, не имеет значения, кто обнажённый лежит на коварном бархате, принимая другого — в эти минуты он получает меня всего, без остатка, а мне не достаётся ни капли Джеймса, ни единой его частички. Он бережёт свою душу для иной, чистой, правильной любви, позволяя мне делать с его телом всё, что заблагорассудится; и если бы я осмелился, я бы оставил на нём алые метки своих поцелуев, я бы заставил его поднять опущенные веки, чтобы глядеть в тёмно-ореховые глаза с золотыми искорками, я бы начертил на его лбу несмываемой краской ту молнию, связавшую нас воедино.
Но я никогда не осмелюсь на это; единственное, что не табу для меня — это отдавать ему всё, что я могу отдать. Все весенние дни, которые он вздумает во мне увидеть… может быть, когда-нибудь он позволит мне стать для него чем-то большим, чем я есть.
…Он засыпает, так ни разу и не открыв глаз; его руки властно обвивают меня, и я лежу, чувствуя, как постепенно затекает плечо, и борюсь с желанием ещё раз поцеловать его припухшие, искусанные губы. Так странно, что я борюсь с этим сейчас, когда я только что занимался с ним сексом — трахнул его, отымел, **@@**, любил его, чёрт побери, любил — но я не могу решиться.
Оранжевый свет делает его смуглее и серьёзнее, чем на самом деле; а может быть, он всегда выглядит таким взрослым во сне. Он без улыбки смотрит свои сны, о содержании которых мне никогда не догадаться, и под глазами его залегли синеватые тени.
— Поистине мир и велик, и чудесен, — шепчу я.
Но Джеймс не слышит меня».
Глава 17.
Это вовсе не значит, что ежели грохнуть меня фонарным столбом по башке, я тут же воспарю бодрым птицефениксом, справочник юного фершала смертию поправ.
Это как раз вряд ли.
Макс Фрай, «Книга одиночеств».
«Поттер, — в этот раз Снейп обошёлся без предисловий. — Лорд планирует на завтрашний вечер нападение на Литтл-Уингинг. Там, как Вы, возможно, знаете, в доме Арабеллы Фигг Ваши сторонники вне Хогвартса устроили нечто вроде конспиративной штаб-квартиры. Это будет показательная расправа; полагаю, одним домом Фигг дело не ограничится. Предупредите Ваших людей, но не суйтесь туда, если хотите знать моё мнение. На этот раз Лорд будет готов к встрече и не позволит себе проиграть битву».
Гарри знал от близнецов о сборищах в доме миссис Фигг; знал и то, что многие эвакуированные из Батлейт-Бабертон жили теперь в Литтл-Уингинге, придавая этому месту почти сакральное значение — там ведь рос Мальчик-Который-Вот-Вот-Всех-Спасёт.
Он был согласен с мнением Снейпа; при мысли о предстоящей битве неприятный холодок опасности пробегал по спине, и гадкое предчувствие выступало на языке кислым, как послевкусие рвоты. Если получится, они избегут битвы. Но вряд ли Вольдеморт намерен так запросто позволить ненавистному Поттеру снова одержать верх.
— Я полагаю, их нужно эвакуировать в Хогвартс, — Гарри взглянул на Орден Феникса и Эй-Пи, собравшихся на это подобие военного совета. — Слишком опасно оставлять гражданское население без защиты. Хогвартс сумеет принять всех, хватит и места, и запасов. Профессор МакГонагалл, обеспечьте, пожалуйста, им приём. Ремус, Сириус, профессор Флитвик, займитесь собственно эвакуацией, если не сложно. Привлекайте столько людей, сколько потребуется. Главное — безопасность.
— Командир, это только временная мера, — подала голос Гермиона. — Мы ведь не можем вечно сидеть в замке.
— Мы и не будем вечно в нём сидеть, — Гарри качнул головой. — Очень скоро я встречусь с Вольдемортом лицом к лицу, и всё будет решено. До тех будет только правильно, если большая часть оппозиции соберётся здесь. В конце концов, у них будет шанс перенять от армии что-нибудь, что поможет выжить потом, в послевоенной неразберихе.
— Командир, ты хочешь сказать, решающая битва будет завтра? — Невилл выглядел почти испуганным такой перспективой, пусть даже ему лично и не требовалось встречаться с Вольдемортом.
— Не знаю. Могу совершенно точно сказать, что Вольдеморт постарается меня убить. Как всё сложится в результате — не берусь предсказать. Но если кто-то из нас двоих умрёт — или оба вместе умрём, что не суть важно — то можно назвать эту битву решающей, почему нет.
— Командир… — нерешительно пискнул Колин. — Может, ты не пойдёшь на эту битву?
— Думай, что говоришь, Колин, — резко сказал Гарри. — По-твоему, я должен посылать людей на смерть, а сам отсиживаться в неприступном замке?
— Но ведь ты важнее всех нас, командир, — сказал Деннис. — Если тебя убьют, что нам делать?
— Жить, Деннис. Просто жить. И я не важнее никого из вас; более того, я куда менее важен, потому что у меня есть это глупое пророчество, и ничего нет, кроме него. А у вас — целые жизни, понимаешь? И вам — их — жить. Будь моя воля, я бы отправился туда один, чтобы разрешить это наконец. Но вы, вся Эй-Пи, меня одного не отпустите — спасибо тебе за это, Ли, персональное.
— Не за что! Чуть что — обращайся! — отозвался Джордан с ухмылкой.
— Так или иначе, мы забрались в какую-то лирику, — Гарри тряхнул головой. — Вопросов больше нет? Тогда начните эвакуацию немедленно. Я понимаю, что сейчас ночь, но надо спасти очень многих.
— Не беспокойтесь… — сказала профессор МакГонагалл. Гарри ждал привычного «Поттера», но она серьёзно добавила:
— Командир.
* * *
— Эвакуация окончена.
— Спасибо, Сириус, — Гарри улыбнулся крёстному. — Никаких проблем не возникло?
— Нет, — Сириус, с лёгкой неприязнью поглядывая на зелёно-серебрянный интерьер гостиной, сел на диван рядом с Гарри. — Сейчас несколько человек из Ордена проверяют, не остался ли кто в домах. Хорошо, что они один раз уже эвакуировались — собрались быстро и без вопросов. Одна девушка, правда, сокрушалась, что не может взять с собой пианино, а ей, дескать, хочется играть.
— Поиграет после войны, — хмыкнул Гарри, откладывая в сторону дневник Снейпа, который читал. — У них есть с собой зеркала связи?
— Да, конечно. Уж что-то, а предусмотрительность ты умудрился вбить даже в самых гриффиндористых гриффиндорцев.
— Это хорошо, если умудрился… Сириус, мы в последнее время редко видимся…
— Мне казалось, ты не хочешь меня видеть, — лицо Сириуса закаменело. — Раньше ты заходил к нам с Ремом…
— Я просто постоянно занят, — Гарри накрыл ладонью руку крёстного. — Я очень хочу видеть и тебя, и Ремуса.
— Ты наверняка уже прочёл снейповский дневник… — Сириус коротко взглянул на тетрадку на подлокотнике дивана; по обложке нельзя было понять, дневник это или нет, но интуиция на этот раз не подвела крёстного.
— Пока не весь. Не встретил ещё ничего такого о тебе, чего бы не знал.
— Значит, встретишь, — мрачно предрек Сириус.
— Что именно? Может, ты сам мне расскажешь?
Сириус на миг сжал руку Гарри и отпустил; наклонился вперёд, упираясь локтями в колени; иссиня-чёрные длинные волосы закрывали лицо.
— Если честно, Гарри, я не знаю, что об этом сказать. Раньше я не думал бы над этим… но после того, как ты упал за Арку из-за меня, я не могу больше так, как раньше. Я… я просто не знаю, что именно я тогда сделал. То есть, технически выражаясь, я послал Снейпа на смерть в Визжащую хижину в полнолуние, я травил его перед этим, как никогда раньше, я лез в личную жизнь Джеймса, потому что до того у Джеймса не было никакой отдельной личной жизни, мы с ним всё знали друг о друге. Но я не знаю, что сделал. Я не знаю, что было между ними до того, как я вмешался. Двадцать лет спустя до меня дошло, что я был слепым идиотом — поздновато, не находишь?
— Было бы куда хуже, если бы ты дожил до глубокой старости уверенным, что всё сделал тогда правильно, — задумчиво сказал Гарри. — Может, тебе станет легче, если я скажу, что они сами не понимали, что между ними творится?
— Им было по шестнадцать, что они могли понимать в это время? — Сириус потёр виски. — То есть, не могу сказать за Снейпа, но Джеймс повзрослел уже только после шестого курса. На седьмом он нам прямо сказал: или мы прекращаем выделываться и берёмся за ум, или мы больше ему не друзья. Мы всегда шли за ним, и этот раз не стал исключением. Но только Ремус, наверно, был рад, что пришёл конец нашему раздолбайству.
Гарри обнял крёстного за плечи.
— Сириус… когда я дочитаю дневник, я обязательно скажу, если моё мнение о тебе как-нибудь изменится. Ладно? Я с тобой обязательно поговорю об этом… ты ведь мой крёстный.
— Если мнение изменится? А какое оно у тебя сейчас?
Гарри помедлил, прежде чем ответить.