Лекция: Глава 14. 105 страница
— А ты думал, почему Санта-Клаус один день в году работает, а потом триста шестьдесят четыре — баклуши бьёт? — близнецы устроились на ковре у ног Гарри, прислонившись каждый к пухлому подлокотнику чёрного кожаного кресла.
— Я бы тоже триста шестьдесят четыре дня отдохнул… — Гарри зевнул. — Ой! Ну я идиот… а вам что буду дарить?!
— Лучший наш подарочек — это ты, — близнецы синхронно поцеловали его ладони.
— Сомнительный я подарочек… — протянул Гарри. — Ладно, раз вы не сердитесь, я ещё подумаю… И ещё я не знаю, что дарить Кевину. Ума не приложу, что могло бы ему понравиться.
— От тебя ему понравится всё, что угодно, от дырявого велосипедного колеса до обёртки от шоколадной лягушки.
— Только последняя сволочь подарила бы ему дырявое колесо, — Гарри снял очки и потёр виски. — Он как посмотрит своими серыми глазищами, точь-в-точь как у Седрика — и я начинаю таять, как мороженое.
— Стало быть, ты планируешь подарить обёртку от лягушки?
— Будешь таким злоязыким — сам получишь обёртку, — Гарри коснулся кончиками пальцев мягких прядей на макушке Фреда.
Где-то снаружи занимался серый зимний рассвет. От одной этой мысли Гарри начинал чувствовать себя в несколько раз более сонным, чем раньше; по правде говоря, он охотно проспал бы весь грядущий праздник, не заморачиваясь по поводу подарков или ещё чего-нибудь.
Но оставить без подарка брата Седрика… на это Гарри решительно не был способен, тем паче, что о подарках для всех остальных малышей он уже позаботился.
— Фредди, Джорджи, как вы делали ту игрушку-меня, «Гарри Поттер, идентичный настоящему»?
— Это несложно, надо только немного определённых исходных материалов и фантазии касательно Трансфигурации, — Джордж подавил зевок. — А ты хочешь подарить Кевину себя?
— Я у него и так уже есть, — отмахнулся Гарри. — Вот если бы подарить ему того, кого уже нет…
Близнецы, сменив позы, молча смотрели на Гарри снизу вверх, и у него возникло то нередкое заставлявшее слегка нервничать чувство, что близнецы видят его насквозь, как стеклянного; не то, чтобы ему было неприятно — ведь это были Фред и Джордж, а не кто-нибудь — но порой ему очень хотелось знать, что же они в нём такое видят.
— Ты уверен?
— Я ни в чём не уверен, — признался Гарри. — Мне даже кажется, что разумнее было бы подарить ему что-нибудь нейтральное. Но мне очень хочется подарить ему Седрика.
— А если он тебя неправильно поймёт?..
Гарри беспомощно пожал плечами.
— Я не знаю. Честно, не знаю.
Близнецы поднялись на ноги и одновременно протянули Гарри руки.
— Пойдём. Надо найти где-нибудь бумагу, стекло и кое-какие травы…
* * *
Гарри выныривал из сна медленно, неохотно; тяжёлые веки словно намертво слиплись друг с другом, волосы приклеились ко лбу противной испариной — сон был нехорошим, но Гарри не мог вспомнить, что именно видел. Горячие ладони и звонкий голос не сдавались, настойчиво будили его; и Гарри распахнул глаза.
— Ну наконец-то, я уж думал, ты никогда не проснёшься! — бодро поприветствовал его Кевин. Хрупкая шея выглядывала из полурасстёгнутого ворота мантии, каштановые волосы растрепались. — Счастливого Рождества!
— И тебе того же, — Гарри потянулся и нашарил на тумбочке очки. — Ох, и чего тебе не спится?
— Я бы мог спросить, — ядовито ответствовал Кевин, — чем ты занимался прошлой ночью, если к половине одиннадцатого утра не успел выспаться, но, поскольку близнецы тоже ещё дрыхнут, то я даже не буду интересоваться.
Гарри ощутил, как к щекам приливает жаркая кровь; до сих пор в разговорах с Кевином тема телесной любви затрагивалась крайне редко, поскольку про пестики и тычинки Кевину объяснять не надо было, а для чего-то более подробного он был слишком мал. И таких шуток Гарри от Кевина не слышал ни разу, так что даже не знал теперь, как отреагировать.
— Хорошо же ты обо мне думаешь…
— Очень даже хорошо, — Кевин сел на край кровати, сгорбившись. — Всю ночь напролёт, подумать только!..
— Кевин… — Гарри расстроенно прикусил губу. — Что не так?
— Всё так, — мотнул головой Кевин; по мнению Гарри — чересчур быстро. — Рождество, все веселятся, ёлки-подарки… всё отлично.
— Я не забыл о тебе, — с облегчением сказал Гарри, поняв, в чём дело. — Я просто хотел сам отдать тебе мой подарок.
— У тебя есть для меня подарок? — Кевин был искренне удивлён. — А дядя Амос и тётя Сесилия в прошлый раз забыли, вспомнили о Рождестве через несколько дней, когда на календарь посмотрели…
Гарри мысленно пожелал чете Диггори удариться дурными головами обо что-нибудь твёрдое и излечить тем самым свою забывчивость и обнял Кевина.
— У меня пока нет склероза, — шутка была неловкой, но всё лучше, чем молчать. — Сейчас подарю… Accio коробка!
Яркая коробка из цветной бумаги, перевязанная лентами гриффиндорских цветов, влетела Гарри в руки.
— С Рождеством тебя, — Гарри улыбнулся, глядя, как на щеках Кевина от улыбки появляются ямочки.
Лицо Седрика Гарри трансфигурировал сам; близнецы почти не помнили умершего два года назад хаффлпаффского ловца, а чтобы сделать куклу, надо было чётко представлять себе, что именно хочешь сделать, и не словами — «высокие скулы, римский нос, прямой подбородок» — а цельной картинкой. Но и Гарри, если честно, не мог бы поручиться, что отчётливо помнил лицо Седрика; с сентября лицо старшего Диггори уверенно вытеснялось из памяти лицом младшего — очень похожим, почти точно таким же лицом, только моложе и беззащитней. Седрик вообще, кажется, не ведал, что такое беззащитность; даже мёртвым, поверженным, он не был беспомощен. Кевин же состоял практически из одной только неуверенности и ощущения собственной ненужности… как сам Гарри когда-то. Гарри пытался представить себе Кевина счастливым — по-настоящему счастливым, таким, чтобы в глубине тёмно-серых глаз не таился страх потерять то немногое, что у него было — и не мог.
— Кто это?.. — Кевин внимательно рассматривал игрушку, хмуря лоб.
— Разве не узнаёшь? — рассмеялся Гарри.
— Не узнаю, — неожиданно жёстко сказал Кевин и посмотрел Гарри в глаза. — Это Седрик или я? Между нами, кстати говоря, есть разница…
— Разумеется, есть, — в замешательстве подтвердил Гарри. — Это Седрик, видишь? Вот родинка на виске…
— У Седрика не было родинки на виске, — спокойно сказал Кевин; сжимавшие игрушку пальцы побелели. — У меня есть такая родинка, а у Седрика не было. Я столько смотрел на его колдографии, когда он погиб, что выучил наизусть его всего. У него были волосы короче, чем у меня… и у этой куклы… и никогда не было родинки на виске.
Гарри в замешательстве взглянул на безмятежное красивое лицо куклы. Может ли быть, что внешность Кевина и внешность Седрика окончательно перемешались у него в голове, став чем-то единым, не тем и не другим?
— Правда?
— Правда, — Кевин неловко сунул куклу в карман. — И… я… я не Седрик, чёрт побери!
— Я знаю, что ты не Седрик…
— Нет, не знаешь! — Кевин вскочил с кровати. — Ты даже не можешь различить наши лица! Ты Фреда и Джорджа различаешь запросто, а меня и Седрика не можешь! И ты вечно о нём думаешь, когда со мной разговариваешь!..
— А о ком мне думать? — возразил Гарри резче, чем собирался. — О Вольдеморте, что ли?
— А как насчёт меня, а? — глаза Кевина сузились. — И ведь ни с кем из первокурсников ты не сошёлся так, как со мной… потому что никто из них не похож на Седрика, как я!
— Если на то пошло, ты первым со мной заговорил и первым протянул руку! — вырвалось у Гарри прежде, чем он осознал, кому и что говорит.
Кевин отшатнулся, словно Гарри дал ему пощёчину.
— Хотя я в любом случае захотел бы узнать тебя поближе, ты ведь так похож на Седрика, — только ляпнув это, Гарри немедленно осознал, что сделал только хуже. Почему, ну почему как раз тогда, когда не надо, язык у него быстрей мозгов?..
— Я. Не. Хочу. Быть. Для. Тебя. Памятью. О. Седрике, — отчеканил Кевин медленно, тяжело роняя каждое слово — как капли крови. — Не хочу, слышишь?!!!
— Ты не… — начал Гарри, но замолк, когда дверь спальни громогласно хлопнула.
Повисшая в спальне тишина была неодобрительной; создавалось впечатление, что сам замок высказывает Гарри, как по-идиотски последний себя повёл.
— Я кретин, — пробормотал Гарри, утыкаясь лицом в ладони. — Я просто король кретинов всего мира.
Хотелось побиться головой об стенку; и Гарри, верно, побился бы, если бы это могло хоть что-нибудь изменить.
* * *
«21.11.
Ровно в девять Поттер уже был в условленном месте. Переминался с ноги на ногу, нервно водил кончиком языка по пересохшим губам, комкал в руках мантию-невидимку.
— Привет, — улыбается. Слегка неуверенно, но видно, что он мне… рад?
— Привет, — отвечаю насторожённо.
— Пойдём, — Поттер настойчиво тянет меня за собой, обхватив моё запястье своими горячими пальцами. — Здесь не поговорить, здесь люди ходят… пойдём, я знаю спокойное местечко.
Я послушно иду следом, думая о том, что только идиот может вот так вот — как баран! — тащиться следом за тем, с кем враждовал пять лет. Палочку достать, что ли? Обидится, что не доверяю… значит, я доверяю? Больше того, я ещё и не хочу его обидеть?..
— Вот, — Поттер захлопывает дверь неприметной комнаты за каким-то полустёртым портретом. — Об этой комнате кроме меня знают только, Сириус, Ремус и Питер, но они не будут меня здесь искать.
— Почему ты так уверен, что не будут? — я присаживаюсь на сломанную парту, которых здесь множество. Ох и пыли же тут… как бы не расчихаться посреди разговора.
Поттер краснеет, как маков цвет. Я выжидательно приподнимаю бровь.
— Обычно сюда ходит Сириус, если хочет развлечься с девушкой, — вызывающе заявляет Поттер, решив, видимо, что не царское это дело — краснеть перед какими-то слизеринцами. — А сегодня, я знаю, он не собирался никого клеить. А я никогда сюда не хожу, потому что…
— Потому что без памяти влюблён в Лили Эванс, а она тебе не даёт, — киваю понимающе.
И зачем я нарочно топчусь по его самым больным мозолям?..
Поттер бледнеет, потом снова краснеет; сжимает и разжимает кулаки и, в конце концов, прикрывает глаза и глубоко вздыхает.
— Послушай, не надо… затевать драку. Я хотел поговорить, а не ругаться.
Ладно. Сижу, внимательно молчу.
— Вот, — не ожидавший такой покладистости Поттер несколько сбивается с мысли. — Поэтому мы можем здесь поговорить спокойно… если, конечно, оба этого хотим.
Его карие глаза требовательно блестят за стёклами дурацких круглых очков, и я вдруг понимаю, что с меня тоже уже хватит ссор.
— Хотим, — соглашаюсь. — Ты садись куда-нибудь, чего стоишь?
Поттер, подозрительно поглядывая на непредсказуемого меня, садится рядом на ту же самую парту.
— Так вот, — бормочет он. — У нас всё не было времени обсудить то, что… всё то… ну…
— Не мнись, не последнее слово перед казнью произносишь, — не выдерживаю я. — Ладно, так и быть, я за тебя скажу. Ты не знаешь, почему тебя вдруг начало ко мне тянуть. Тебя это пугает, тебе это не нравится, особенно учитывая, что в Эванс ты всё-таки влюблён — об этом все знают. И ты не знаешь, как тебе избавиться от этой тяги. Так?
Поттер молча кивает. Уши у него горят так, что даже странно; вряд ли он никогда ни с кем не говорил об этой стороне жизни. Скорее всего, его смущает собеседник и сама ситуация…
— Вынужден тебя разочаровать, — утыкаюсь взглядом в пол. — Я тоже не знаю, что с этим можно сделать.
— Так ты… — тихонько произносит Поттер. — Так тебя ко мне тянет?
— Если бы не тянуло, — огрызаюсь, — от тебя давно бы остались рожки да ножки!
И ведь я не пил «Mens et animus». Даже парами старался не надышаться. Но всё равно никак не могу забыть, какие у Поттера нежные губы…
— Я хотел поговорить… узнать, может, ты знаешь, что с этим делать, — тихо продолжает Поттер. — Так ведь, наверно, неправильно. Мы слишком разные, чтобы…
— Чтобы что? — спрашиваю. — К слову сказать, давно знал, что у гриффиндорцев двойные стандарты: как Блэк с Люпином лижется, так это ничего, а поцеловать слизеринца — это уже неправильно.
Я думал, Поттер даст мне в челюсть с размаха, но он отчего-то молчит и тяжело вздыхает.
— Что молчишь? — спрашиваю.
Поттер упорно безмолвствует.
— Слушай, если у тебя есть что сказать, то выкладывай. А если нет, то я не буду отвлекать, — я спрыгиваю со скрипучей старой парты. — Можешь забыть обо мне и думать об Эванс.
— Прекрати упоминать Лили! — вспыхивает он.
— Ну да, как я смею осквернять её имя своими мерзкими губами, — хмыкаю я. — То, что ты их целовал сегодня днём, совершенно ничего не значит. Эванс у тебя, значит, для высоких чувств, а я для чего?
Поттер беспомощно смотрит на меня.
— Я… я не знаю… я просто думаю о тебе… почти столько же, сколько о Лили… я не знаю… мне даже стыдно за всё, что было раньше… я…
— Как красноречиво, — фыркаю я. — Мой дорогой враг, предлагаю разойтись сейчас в разные стороны и никогда не вспоминать об этих трёх месяцах. Никого ни к кому не тянет, никого не мучают неуместные мысли…
— Не уходи! — негодующе вскрикивает Поттер и соскакивает с парты, чтобы поймать меня за руку и развернуть к себе лицом. — Я хотел забыть, всё это время хотел! Но…
— Но ничего не получилось, — киваю я и совершенно не к месту вспоминаю, что голова у меня, как обычно, не мыта, мантия измята и протёрта на локтях, а пальцы в чернилах.
— Не получилось, — соглашается Поттер. — И у тебя тоже не получилось.
— Получится, — говорю я. — Должно получиться. Мы слишком разные, ты абсолютно правильно заметил. Лучше всего выбросить всю эту глупость из головы.
— Она не выбрасывается! — по-кошачьи недовольно фыркает Поттер. В этот момент он так похож на бестолкового наглого второкурсника, что я не могу сдержать улыбку. — Чему ты радуешься?! Это что, какое-то твоё заклятие, что ли?
Я высвобождаю руку из хватки Поттера и делаю несколько быстрых шагов к двери, но Поттер перехватывает меня и прижимает к стенке за плечи.
— Не бери в голову, — бормочет он виновато. — Я не хотел… я знаю, что ты не виноват… это во мне что-то не так…
Я пытаюсь вырваться.
— Отстань от меня, и всё будет «так»! Если тебе что-то не нравится, так какого чёрта ты меня тут держишь?! Давно черной магии на себе не пробовал?
— Я не нарочно, — упрямо твердит Поттер; непослушные прядки его чёлки щекочут мне лицо. — Я… прости, пожалуйста.
— Думаешь, сказал «прости» — и достаточно?!
— Ну конечно, недостаточно, — улыбается Поттер. — Поэтому я сделаю ещё кое-что…
Он слегка наклоняет голову, и я, поняв, что он собирается сделать, обессиленно прикрываю глаза.
Кто-то там, наверху — гриффиндорец, должно быть — решил жестоко надо мной подшутить; решил поиздеваться, показав, как могло бы — если бы, ах-если-бы-если-бы — случиться, если бы мы с Поттером не ненавидели друг друга с того момента, как увидели. Если бы единственной причиной, по которой он ласково целовал меня, не были бунтующие юношеские гормоны, ищущие хоть какого-нибудь выхода. Если бы он не считал, что это неправильно — обжигать дыханием мою шею, скользить губами по коже, словно пуская по ней электрический ток, сжимать мои плечи почти до боли, не то обнимая, не то отталкивая, окутывать запахами травяного шампуня и молочного шоколада…
Это действительно неправильно. И неважно, что мы оба парни; неважно, что мы друг друга ненавидим. Неважно, что мой вздорный характер и его вспыльчивый нрав не позволят нам ладить больше пары дней кряду.
Это неправильно, потому что, сколько бы он ни извинялся жгуче-томительными прикосновениями, нетерпеливыми поцелуями, прерывистым дыханием за сорвавшиеся в пылу спора слова, он всё равно будет считать всё это неправильным.
Я — одна большая ошибка Поттера.
По-хорошему, мне стоило бы оттолкнуть его и уйти — так быстро, чтобы не догнал, не удержал. Но я остался, отвечая на поцелуи, прижимая его к себе, зарывая пальцы в лохматую угольно-чёрную шевелюру.
Это, вероятно, уже моя ошибка.
И за неё, разумеется, придётся когда-нибудь заплатить».
Глава 14.
Они не были детьми одной матери — но их связывали даже более тесные узы.
Дж. М. Робертс, «Островитянин».
Прошлые праздники Рождества, проведённые Гарри в стенах Хогвартса — а уж тем паче с Дурслями, не шли ни в какое сравнение с этим, который Гарри устроил собственными руками. Он помнил, как они с близнецами, чертыхаясь шёпотом и спотыкаясь на лестницах, устанавливали все ёлки, сейчас сиявшие золотом и серебром украшений; помнил, как делался каждый незамысловатый сувенир, с которыми обитатели замка носились теперь, как с бесценным сокровищем. Он помнил, как радостно, несмотря на все неудобства, было оставлять подарки в гостиных, как хорошо было наряжать высокие ёлки — потому что это было маленькое чудо, сотворённое собственными руками. Никакая Авада, никакие ритуалы, исцеляющие умирающих, никакие ментальные искусства, способные заставить человека навсегда потеряться в собственном разуме, никакие летающие машины, говорящие портреты и философские камни не могли сравниться с тем, что Гарри и близнецы сделали этой ночью; они совершенно ничего не стоили по сравнению с, например, одной неумелой улыбкой магглорожденной третьекурсницы Натали МакДональд, чьих родителей Пожиратели убили два месяца назад.
И только одно сводило на нет всю радость, которую Гарри чувствовал сквозь все щиты, отравляло тыквенный сок и сочное мясо индейки, делало праздник обычным днём, непонятно отчего пахнущим хвоей: Кевин, судя по всему, умело избегал Гарри весь день, не попадаясь на глаза самозваному старшему брату.
Промучившись с час-полтора вопросом о том, что теперь делать и говорить, Гарри сдался и отправился искать Кевина без малейшего представления о том, что и как будет объяснять последнему; но, как выяснилось, это самое представление не требовалось. Кевина не оказалось ни в Выручай-комнате — насколько Гарри мог судить об этом, конечно; не оказалось на Астрономической башне, не оказалось ни в одном из заброшенных кабинетов восточного крыла, где по большей части хранили старую мебель. Его не было в Гриффиндорской башне, не было в дальних, пустых темницах подземелий; Кевин не появлялся на кухне, не влезал в тайные ходы из Хогвартса, о чём свидетельствовали охотно сотрудничавшие с Гарри портреты, не попадался на глаза близнецам, не был замечен ни в Хаффлпаффе, ни в Рэйвенкло, не глотал слёзы, запершись в кабинке какого-нибудь туалета. К ужину Гарри успел несколько раз облазить весь замок сверху донизу, заработав ломоту в натрудившихся ступнях, и сильно встревожился. Он, проживший в замке шесть с половиной лет, изучивший досконально Карту Мародёров, исходивший каменную махину вдоль и поперёк, не мог придумать, куда мог бы спрятаться одиннадцатилетний мальчик, проведший в Хогвартсе всего четыре месяца!.. Гарри был уже практически уверен, что в стремлении скрыться подальше с глаз ненавистного Поттера Кевин вляпался в какую-то беду. Мерлин его знает, в какую…
Именно эти мысли бередили чувство вины Гарри, пока он, ссутулившись, ковырял кусок индейки на своей тарелке. Близнецы с пониманием отнеслись к его унынию — не пытались утешать, поскольку ему это совершенно не требовалось, но и не осуждали, поскольку всегда, в любом случае были на его стороне. Не имело значения, прав был Гарри или виноват — Фред и Джордж безоговорочно поддерживали его, как поддерживали бы друг друга; за него, против всего остального мира, если понадобится. Только эта поддержка, пожалуй, помогала Гарри не расклеиться, запутавшись в собственных мыслях и чувствах; близнецы были константой, их любовь — точкой опоры, с которой Гарри был способен перевернуть мир.
Но конкретно сейчас ему не приходило в голову мысль о переворачивании мира или о ещё чём-нибудь, подходящем для рассеянных мечтаний на досуге. Только и исключительно Кевин, проигнорировавший и обед, и ужин, занимал всё внимание Гарри.
Ну куда, куда он мог деться?..
Большой чёрный филин плавно влетел в двери Большого зала; большинство школьников его не заметили, и Гарри, в принципе, тоже не придал сначала особого значения — ну летит себе птица с письмом, и летит, что такого?
«Стоп. А кто, хотелось бы знать, может вот так вот запросто взять да и прислать сюда письмо, когда Пожиратели перехватывают в округе почти всё, что шевелится?»
Филин подлетел к слизеринскому столу и, зависнув перед Гарри, выпустил из лап дымящийся красный конверт. Гарри нечасто доводилось видеть Вопиллеры, но не узнать было бы трудно.
Самым противным в Вопиллерах было то, что, обезвредив их довольно сложными чарами, невозможно было узнать, чего хотел приславший; пергамент всё равно сгорал. Те, кто отлично знал, в честь чего им прислали яркий конвертик, ничуть не сожалели о потерянном содержимом — как Фред и Джордж, обучившие Гарри этим самым чарам. Как утверждали близнецы, это прикладное волшебство не единожды спасало их от риска оглохнуть, выслушивая негодование миссис Уизли.
Но сейчас был явно не тот случай, когда можно было позволить себе пренебречь информацией, и поэтому Гарри молча смотрел, как алый конверт дымится, обугливаясь по краям, и взрывается, словно начиненный порохом, обдавая одновременно и тёплым воздухом, и невероятно громким холодным голосом:
— Счастливого Рождества, Гарри Поттер! Сегодня у меня тоже есть подарок. В каком-то смысле он принадлежит тебе… Забавный маленький подарок с серыми глазами. И, судя по его воспоминаниям, он тебе чем-то дорог. Так что если хочешь — обменяй его на себя, адрес знаешь. А если не хочешь, я оставлю его себе — поразвлечься. Выбор за тобой, Гарри Поттер.
«**@**, — подумал Гарри. — **@@** @#№**@**@@**…»
В Зале повисла тишина; сотни блестящих от испуга и растерянности глаз были обращены к Гарри, которому, право же, совсем не хотелось объяснять что-либо.
Гарри встал и пошагал к двери; у самого порога обернулся, положив руку на косяк, и сказал:
— Sonorus. Полагаю, все поняли, о ком шла речь в Вопиллере. Поэтому, будьте добры, занимайтесь, чем хотите, но из замка — никто ни ногой. Хватит Вольдеморту подарков на сегодня. Quietus.
— Гарри! — Джинни вскочила со своего места. Теперь уже её живот обрисовывался очень явственно; как начинающий колдомедик, Гарри подозревал, что, даже если они с Майклом успели прямо первого сентября, живот всё равно должен быть меньше, но свои подозрения держал при себе, поскольку, как он уже высказывался, это было личное дело Джинни. — Ты что же, решил обменять себя на Кевина?!
Зал зашумел, словно очнувшись. В невнятном гаме можно было различить отдельные слова: «Нет!», «Ну да, как же…», «То есть как…», «Как можно!..»
— Sonorus, — сказал Гарри сквозь зубы. — Говорю в первый и последний раз: моя жизнь ничуть не ценнее жизни Кевина или любого из вас. И к тому же я имею полное право сам распоряжаться собой, что бы вы ни думали на этот счёт. Поэтому для спасения Кевина я сделаю то, что сочту нужным и правильным. И так как я здесь всё ещё командир, никто не будет оспаривать мои действия — это понятно? Quietus.
Близнецы догнали Гарри уже в коридоре; молча взяли за руки, пошли рядом. От их ладоней шло чуть покалывающее, успокаивающее тепло.
* * *
— Теперь он будет ждать, — негромко заметил Фред.
Гарри не стал возражать.
— Будет ждать — значит, дождётся. Нехорошо человека разочаровывать…
— Что-то мне подсказывает, что ты всё-таки решил его разочаровать, — хмыкнул Джордж.
— Даже странно, — фальшиво изумился Гарри, — откуда тебе такое вообще могло в голову прийти? А если серьёзно, то я, наверно, и один справлюсь. А вы бы лучше остались, чтобы тут не началась паника. С них станется ломануться всей толпой к Вольдеморту, меня спасать.
— А ты пойдёшь один? — Фред, сев на ковёр у кровати, подтянул колени к подбородку.
— Так будет проще, — Гарри стянул мантию — стеснит движения в самый неподходящий момент, к Трелони не ходи; проверил, удобно ли выходит из ножен палочка. — Одному легче проскользнуть. А всех, кто сейчас за меня усиленно беспокоится в Большом зале, больше не на кого оставить, только на вас.
— Очень хочется поспорить, — сказал Джордж после паузы. — Мы ведь точно так же будем психовать…
— Но вы ведь не наделаете глупостей, — Гарри запихал в карман джинсов невесомый квадратик мантии-невидимки и сел с близнецами рядом. — А остальные могут. Они даже не просто могут, а непременно, обязательно вляпаются в какое-нибудь дерьмо, будто им за это платят, а я потом буду и их вытаскивать.
— Не надо так злиться, — Джордж обнял Гарри за плечи. — Кевин же не хотел попадаться в лапы Пожирателям…
— Да я на себя злюсь, — вздохнул Гарри. — Вы были правы, как всегда… надо было придумать другой подарок. Оказывается, у Седрика не было родинки на виске. И волосы были короче. И вообще, Кевин для меня только память о Седрике. Как ему докажешь, что это не так? Фредди, Джорджи, у вас опыт общения с младшим братом есть — подскажите, какими словами убеждают?..
— Слова тут не помогут, — Фред покачал головой. — Нужны поступки.
— Какие?
Близнецы пожали плечами.
— Ладно, с этим разберёмся потом… когда Вольдеморт лишится своего «подарочка».
Гарри пристроил в кармане нож, подаренный когда-то давно Сириусом, и качнул на ладони старое зеркало.
— Это двустороннее… возьму его с собой, если будет совсем плохо — свяжусь с кем-нибудь. С профессором МакГонагалл, с Сириусом или ещё кем-нибудь. Только пусть меня не дёргают с вопросами и пожеланиями, сами понимаете…
Фред и Джордж молчали.
— Я вернусь, — пообещал Гарри очень честным голосом. — Вернусь, и Кевина за ухо приведу, чтобы не бегал больше за ворота, и праздник будет обязательно… я вернусь.
Два неторопливых поцелуя — вместо напутствия. Чётырёхрукое объятие — вместо кружевного платка, которым по закону жанра принято махать вслед уходящему на подвиг герою.
И серьёзное, деловитое в синих глазах: «Только попробуй не вернись».
* * *
Малфоя Гарри решил на этот раз с собой не брать — хотя бы потому, что путь к мэнору и собственно темницам запомнил. К тому же Малфой как раз может попасться в те ловушки, которые сам Гарри не просмотрит.
Хочешь, чтобы что-то было сделано хорошо — сделай это сам.
Невидимый Гарри крадучись пробирался по лесу, окружавшему Малфой-мэнор, и мысли лезли отчего-то совсем неуместные. Блейз говорил когда-то, что в паломничество отправлялся в лес… был ли тот лес похож на этот? Обитали ли там такие же непонятные зверюги с жёлтыми глазами, изредка высвечивающимися за далёкими деревьями?
Где он вообще был, тот лес? Рядом с Забини-мэнором, который тоже неизвестно где? Может, стоило на пятом или шестом курсе иногда отвлекаться от осваивания дальского рунического алфавита или штудирования талмудов по ментальной магии и больше говорить с Блейзом? Слушать его голос, целовать его губы, спрашивать обо всём, что было для него важно и нужно — не быть, чёрт побери, такой эгоистичной дубиной!