Лекция: Год К. С. Вечер 9-го дня Зимних Ветров
На пороге стоял кабан, можно даже сказать, вепрь. В олларианской сутане и ботфортах со шпорами. Рыла с того места, где сидела Матильда, было не разглядеть, но широченные плечи, достойный их зад и стоящая дыбом щетина впечатляли. Ее высочество восхищенно охнула. Кабан развернулся, рыла у него не оказалось, вместо него торчал внушительный, впору хоть алату, нос, от которого двумя волчьими хвостами расходились черные с проседью брови. Щек, лба и подбородков, впрочем, тоже хватало.
— Это и есть овца заблудшая, но изловленная? — вопросил олларианец и почесал нос. — Хороша без меры!
— Не знаю, где здесь овца, — с достоинством произ несла принцесса, — но лично я вижу хряка.
— Сударыня, — пояснил откуда-то из-за кабаньей спины Дьегаррон, — разрешите вам представить его преос вященство Бонифация, епископа Варастийского и Са- граннского.
Принцесса хмуро оглядела ввалившееся чудище. Вблизи святой отец выглядел не лучше, чем издали. И это после Адриана и Левия…
— Я принадлежу к эсператистской церкви, — отрезала Матильда. — И не собираюсь на старости лет впадать в ересь.
— Не гневи Создателя! — потребовал незваный гость, нагло разглядывая сестру алатского герцога. — Тебе до старости, что из Тронко до моря Холтийского на своих двоих, ибо что для чахлой пажити — осень, для тучной — лето, и колоситься ей до снегов к радости пахаря.
Кто бы говорил о тучности, а это брюхо с бровями могло бы и помолчать!
— Генерал, — церемонно произнесла Матильда, — вы просили обращаться к вам, если у меня возникнут затруднения. Они возникли. Уберите этого еретика из моей столовой или дайте мне пистолет.
— Сожалею, сударыня. — Дьегаррон с трудом сдерживал усмешку, так что два пистолета было бы в самый раз. — Но я не могу поднять руку на духовную особу. К тому же после раны мне с ней не справиться.
— Не предавайся самообману, чадо, — пророкотала духовная особа, шаря взглядом по комнате, — ты не управился бы со мной и будучи здоровым.
— Не могу сказать наверняка, так как не пробовал, — блеснул глазами генерал, — но и вы в таком же положении.
— Нет равенства меж смотрящим с горы и блуждающим в низине. — Толстяк запустил лапу в карман и извлек оттуда монету. — Подняв руку на пастыря своего, ты был бы посрамлен и унижен, как унизится презренный металл в руках бескорыстных…
Епископ сжал пальцы, красная рожа стала вовсе багровой. Запахло пережаренным луком и касерой.
— Маркиз, — светским тоном осведомилась принцес са, — вам не кажется, что становится душно?
Дьегаррон пожал плечами. Искореженная монета шлепнулась на скатерть, Матильда не сразу узнала кобрий[10]его величества Дивина. Непристойно изогнутый павлин надменно тыкался носом в собственный хвост.
— Так и будет! — возвестил епископ. — А теперь отве чайте, дети мои, и ты, душа заблудшая, отвечай. Пили ли вы сегодня или же провели день в праздности и тоске мерзопакостной и неподобающей?
Вечер мало отличался от дня: та же воющая серая мешанина за стенами, те же пляшущие по стенам тени, горечь загоняемого ветром назад, в трубы, дыма, назойливые собачьи плачи, сквозняки и тоска. Вьюга не унималась шестой день, заваливая Надорские холмы сухим, колючим снегом. Во дворах еще можно было дышать, но выбравшийся из-за прикрытия стен рисковал задохнуться или, того хуже, быть заживо похороненным. Это понимала даже Айрис, впрочем, молодая герцогиня к здешним буранам привыкла. Сменившая гнев на милость в отношении южанок Хетер клялась, что в день рождения Айри мело еще хлеще, а старый Джек, вопреки песьим пророчествам вставший на ноги, вспоминал бурю, обрушившуюся на Надор в год смерти старой герцогини. Тогда мело без передышки больше месяца, но Луизе с лихвой хватило и недели.
— Мама, — одетая для ужина Селина отложила щипцы для нагара и вздохнула, — Джек говорит, вьюга не кон чится еще дня три.
— Да хоть восемь, — бодро улыбнулась Луиза. — Луч ше снег, чем мороз. Метель снаружи, а холод в любую щель пролезет, ну а дыр тут, сама видишь… Не замок, а решето!
Дочка погладила жемчуг на шее и промолчала. Скучает по Левфожу или просто не по себе? Лучше бы скучала…
— Мы с тобой никогда такой зимы не видели, — капи-танша деланно зевнула и поднялась, — вот и заскулили. У меня шнуровка разошлась, посмотри, пожалуйста.
— Сейчас.
Госпожа Арамона повернулась спиной к дочери и уткнулась взглядом в окно. Джоанна каждое утро честно открывала внутренние ставни, но сегодня это явно было лишним. Нет, Луиза ничего не имела против снега, когда тот лежал смирно или лениво кружил в свете фонарей, но кипящее серое варево пугало. И еще пугала моль, вернее, ее отсутствие.
Проклятые серые бабочки в один прекрасный день принялись дохнуть и сдохли все до единой. Замок словно запорошило серым пеплом, и ничего хорошего в этом не было, как и в проклятущих псах, которых по случаю ненастья пустили на кухню и в конюшни, а поганцы скреблись в двери и выли, тревожа лошадей.
— Это волки, — объясняли слуги, — подобрались близ ко к замку и справляют свои свадьбы.
Луиза выходила на двор и слушала — сквозь свист ветра и впрямь прорывались дальние голоса. Возможно, это были и волки, но четыре свечи в спальне госпожи Арамона и в комнатах Айри и Селины не гасли ни днем ни ночью. Надорцы терпели: то ли привыкли, то ли сами боялись.
— Мама, — объявила Селина, — тебе показалось. Все в порядке.
— Ты уверена? — Разумеется, в порядке, Эйвон всегда затягивает на совесть, но дочке нечего смотреть в угол и теребить ожерелье. — Айрис на конюшне?
— Да… Мама!
— Успокойся, это что-то свалилось, — быстро сказала капитанша. — Что-то тяжелое… Похоже, на лестнице. Там пропасть всякой дряни железной…
Второй удар был легче, третий казался таким же, как и второй. Пол слабо задрожал, но как-то странно, словно по лестницам прокатился чугунный шар, замер и вновь застучал, глухо и сильно. Можно было подумать, что внизу пляшут, но кто бы в Надоре посмел веселиться, да еще в час вечерней молитвы? Луиза вышла на середину комнаты и прислушалась. Стук не ослабевал, но и не усиливался. За облезлыми шпалерами что-то с шуршанием осыпалось, под крышей трещало, с кресла на пол один за другим падали клубки — алый, розовый, зеленый…
— Сударыня! — Влетевшая Джоанна была бы смешной, если б под этот треск и уханье можно было смеяться. — Сударыня… Он там! В Гербовом зале… Там!… Туда пошло… Наверное… Ой!
— Кто? — Айрис с лошадьми, Мирабелла — в церкви, а где Эйвон?
— Он, — выдохнула Джоанна, — он… Невепрь!
— Не вепрь? — переспросила Луиза. — А кто? Баран? Болван? Выходец? Бери четыре свечи и пошли. Селина, сиди здесь.
— Нет. — Дочка опомнилась раньше прислуги, еще бы, она же видела… Дважды — и в Кошоне, и в Багерлее. — Я с тобой… Я умею!
Умеет она! Арнольд едва не разнес дверь, что же может натворить явившийся с того света почти святой… Только что-то благородный Эгмонт домой не торопился. Или захаживал, просто чужие не знают?
Лестница трещала и скрипела, редкие светильники уныло раскачивались, сзади охала камеристка, на кухне выли. Откуда-то выскочил Эйвон, пристроился рядом. Если Джоанна и догадалась, то не скажет, а остальные? Пол дрожал все сильнее, но идти было можно, так идешь по мосту, на котором пляшут пьяные возчики.
Луиза пошла быстрее, потом побежала. Проклятье, в этом умоленном кубле рябины и той нет, остаются свечи и слова, только бы не спутать!
— Селина, ты помнишь?
— Да, мама, — заверила на бегу дочь, — да, помню…
Двери в Гербовой зал были распахнуты, словно во время приема. На пороге замерла Айрис в мокром плаще. Только ее здесь и не хватало…
— Не входите! — взвыла Джоанна. — Сударыня, не входите!
— Я войду. — Эйвон обнажил шпагу — надо же, пригодилась! — и исчез в топающей темноте. Луиза торопливо зажгла свечи, первую выхватила Айри, вторую взяла Селина, третью капитанша сунула служанке:
— Хватит клацать зубами!
— Невепрь, — пробормотала Джоанна, но взяла. Луиза шагнула за порог, и мрак рассеялся, а может, она сама превратилась в кошку. Грохотало, пахло гарью, серый сумрак мешался с пылью, что-то сыпалось с потолка — какое-то сухое крошево. Луиза подняла свечу, золотой язычок не помогал, но и не мешал. Заполнившей Гербовой зал сизой полумгле было все равно, как и тому невидимому, что то ли плясало, то ли просто скакало по отчаянно скрипящим доскам над лежащим Эйвоном. Луиза рванулась вперед, бесполезная свеча погасла, Ларак глухо застонал и встал на четвереньки. Слава Создателю, жив!
Госпожа Арамона хлопнулась на колени рядом с любовником, тот забормотал что-то невнятное и затряс головой. С пистолетным треском лопнула доска, в ноздри, в горло, в глаза набилась застарелая пыль, навернулись слезы, Луиза отчаянно чихнула, зажмурилась и увидела… Нет, это не было выходцем, это вообще не было ничем. Больше всего оно походило на копну черной свалявшейся шерсти.
Черное, бесформенное, мягкое, без головы и без хвоста, но с четырьмя раздвоенными копытцами, алыми, словно натертыми киноварью, оно угрюмо прыгало на одном месте, грохая по рассохшейся древесине. Тупые удары разносились по замку, а вообразившая себя барабанщиком тварь и не думала униматься. Луиза затрясла головой и раскрыла глаза. Черная копна пропала, остался грохот и сидящий на полу Эйвон. Из носа у него шла кровь.
— Ураторе Кланние, — зашипело сзади, — те урсти пентони меи нирати…
Капитанша оглянулась и увидела Мирабеллу, воздевшую серые лапы.
— О, Деторе, — продолжала требовать герцогиня, — вэаон тенни мэ дени вэати!…
Невепрь, однако, убираться не спешил, нападать, впрочем, тоже, грохал себе и грохал. Эйвон запрокинул голову и шмыгнул носом. Селина тянула вперед свечу, Айрис, вцепившись в руку подруги, глядела вперед остановившимися безумными глазами. Ритмичные стуки сплетались с собачьим воем, как барабан с флейтой, сухим снегом летела труха, зал наполнялся молчащими людьми. Луиза узнавала встрепанных слуг, даже не пытавшегося молиться Маттео, толстую Аурелию, загородившего кузину Реджинальда… Обитатели Надора жались к стенам, а нечисть продолжала свое дело, начхав и на эспера-тистскую святость, и на Селину с ее свечкой. Истошно завопила какая-то дура, со стены шмякнулось что-то фамильное, с треском лопнула еще одна доска.
Луиза прикрыла глаза — и косматый прыгун тут же предстал во всей своей красе. Капитанша уперла руки в бока, словно перед ней был покойный Арнольд, и, не открывая глаз, шагнула вперед, заорав прямо в скачущую черную жуть:
— А ну пошла вон, подлая, четыре Скалы тебе на баш ку! Чтоб тебя четырьмя Ветрами разнесло…
Касера кончилась, а потом снова началась. Дьегаррон куда-то делся, но как и когда, Матильда не поняла, хотя генерал мог бы и попрощаться. Сам же говорил, что высочайшая особа остается таковой, даже выйдя замуж за слюнявого красавчика. Кэналлийские генералы, они такие, наговорят комплиментов и в кусты… Ну и пусть проваливает, все равно не шад и не Эсперадор…
— Гица!… Гица, зайчатина стынет!
— Налей лучше… Ты Бочку промял?
— А как же…
— Дщерь моя, пия зелие, не забывай про хлеб и мясо, грех это и неразумие…
Епископ! Надо же… До сих пор не убрался, ну и пусть сидит, у него брови смешные. А Бочка в порядке, уж это-то она помнит. Лаци пришел и сказал, еще светло было.
— Бочка — молодец, — объявила ее высочество. — Давай мясо, только чтобы без имбиря!
— Гица, нет никакого имбиря! Хоть стреляй, нет, только перец и чеснок. Верно, нету! И париков нет, и камеристок, и прочей сволочи!
— Ненавижу! — возвестила ее высочество, вгрызаясь в зайчатину. — Уроды… Понаползли на мою голову… Все драгоценности на них спустила, а они жрали и ныли, ныли и жрали…
— Ум и сила дарованы Создателем, — прогудело над ухом, — да не возропщут обделенные дарами Его.
Как же, не возропщут они! В Тарнике над камином красовалась картина. Пастушка в веночке целовала ягненка, из кустов подглядывал пастух. Слюнявая бело-розовая радость, Анэсти был бы в восторге. Вот уж кто только и делал, что роптал и скулил, но хоть без вреда. Поселянка в веночке, теплый уголок и стая подпевал, вот что было ему нужно. Альдо хочет больше, Альдо хочет все.
— Ничего ему не обломится, — посулила внуку любящая бабка. — Ни меча, ни Силы, а ума и совести и так нету, Эрнани другим был, а этот… Дурь дедова, шлея под хвостом моя, только девчонку жалко… Влюбилась, твою кавалерию! В принца с голубыми глазками…
— Девицам красота мужская, что мухам мед, — посочувствовал олларианец, но он был не тот.
— Это не ты был со мной на кладбище, — в упор сказала Матильда, — и с жеребцами говорил не ты!
— Пастырю невместно со скотами разговаривать. — Святой отец покачал головой и вздохнул, пламя свечей испуганно пригнулось и заходило ходуном. — А на кладбище тебя провожать я погожу. Прежде долг мой велит обратить заблудшую, доесть сие мясо и допить вино.
— И почему, Лаци, ты не стал епископом, — удивилась принцесса, разглядывая доезжачего и клирика сквозь полный стакан, — был бы и у тебя долг перед зайцем в сметане.
— Не кощунствуй! — потребовал Бонифаций и во всю пасть зевнул. — Еретиков, а особливо еретичек, обращать надо, чтоб во тьме не блуждали…
— Я и поблуждать могу, — хмыкнула Матильда, — мне нетрудно.
— Тебе нетрудно, — согласился Бонифаций. — Враг, он под горой сидит, и путь к нему легок, а к Создателю идти что в гору лезть. Обдерешься да запыхаешься…
— А где горы? — Матильда зло уставилась в темное окно. — Нет тут никаких гор, а еще говорит…
— Гица, — Ласло завладел стаканом Матильды и отодвинул его, — генерал шадди прислал. Сварить?
— Ставящий морисский орех превыше вина скрытен душой, и темны мысли его, — отрезал олларианец. — Не верь наливающему, но не пьющему, гони его, и спасен будешь!
— Шадди не стану, — рявкнула Матильда, — гадость несусветная! А пьют его всякие… У Левия не то беда, что шадди лакает, а что ростом не вышел, да кардиналу и незачем — не гвардеец.
— Еретик! — припечатал Бонифаций. — Погряз в скверне агарисской и заблудшие души смущает.
— А ты что делаешь? — огрызнулась Матильда. — Заявился с касерой, сидишь до полуночи… Пошел вон, я спать хочу.
— Уйду, — пообещал олларианец, — но не ранее, чем наставлю на путь истинный и дам пищу для благолепных размышлений. А злокозненности агарисской есть сорок малых доказательств, четыре больших и одно великое!
— Ну и держи их при себе. — Матильда отвоевала стакан, он оказался пуст.
— Нет смысла держать при себе жемчуга свои. — Епископ плеснул Матильде из очередной фляги. Сколько же он их приволок? — А змей агарисских из души твоей я изгоню.
— Ой, гида, — шепнул Лаци, — не спорь, дольше будет.
Матильда кивнула и хватила касеры. Адриан бы с этим кабаном управился в четыре счета, а Левий маловат, потому шадди и пьет. Мелкие от ложки вина валятся…
— Агариссцы на дохлом языке с живым Создателем разговаривают, это раз, — загнул палец клирик, — серое таскают, аки крысы, — два, плоть, дарованную нам для радости, к воздержанию принуждают — три. Ну и суд свой вперед небесного пихают… Только это все котятки, а кошка то, что Дивина со всеми его предками погаными не прокляли, но пресмыкаются пред ним и пускают во храмы.
— Ну и что? — не поняла Матильда. — Агары лучше, что ли?
— Лучше, — брякнул кабан, убирая флягу, — и дриксы лучше, и нечестивцы морисские!
— Ну уж нет! — Возмущенная принцесса едва не свалила тарелку. — Это они сейчас притихли, а когда сила за ними была… Ты про Имре Хромого слыхал? Что с его семьей сотворили? Один Балинт остался…
— Для алата хуже агара зверя нет, — епископ развернул растерзанного зайца не столь обглоданным боком, — так вы их и погнали. И поделом, только не мешай в одном котле людские непотребства с ересями!
— Вот-вот, — хихикнула Матильда, — что для витязя — война, для клирика — вранье.
— Не-а! — Лицо Бонифация стало хитрым. — Бить тех, кто против тебя злоумыслил, — дело благое, но гайифцы самим существованием своим оскорбляют Создателя.
Агарисские же еретики им потворствуют, ибо ценят навоз дороже пищи, а власть и силу превыше слова Созда-телева. А Он сказал, что создал человека по образу и подобию Своему.
— Ну, это смотря кого, — буркнула Матильда. — Хогберда по образу и подобию свинскому слепили. И тебя тоже, морда эдакая!
— … и дан человеку дар великий, — то ли епископ слышал только себя, то ли у нее язык заплетался, — воспроизводить себе подобных, сиречь подобных Создателю. Вызревает подобие сие во чреве материнском, но из семени мужского. Не может жена без мужа зачать дитя, как не может заколоситься нива незасеянная. Как в малом зернышке сокрыт колос, так в семени мужском сокрыт образ Создателя. Мужеложцы же святыню сию посылают не за столом будь сказано куда. Что сие есть, как не кощунство и глумление?
— А девицы, что друг с другом лижутся? — не утерпела ее высочество. — Они как?
— Девицы твои есть дуры да несчастливицы, — отрезал епископ. — Но греха смертного в их забавах нет. Так, баловство одно… Женщина без мужчины как корова не-доенная, мычит да бесится.
— Бесится? — нехорошим голосом переспросила ее высочество. — А мужчина без женщины, выходит, нет? Так чего ж ты на тех, кто плоть к воздержанию принуждают, кидаешься?! Кардинал ему не нравится, а ты его видел?…
— Не его, так другого. — Олларианец грохнул кулачищем по столу, испуганно звякнули стаканы. — Тоже шад-ди лакал да улыбался, а потом раз — и за горло!… И твои еретики не лучше, иначе пили бы, как люди…
— За горло? — рассеянно переспросила Матильда. — Значит, за горло…
— Гица, — подался вперед Лаци, — что не так?
— Твою кавалерию, да все! — схватилась за дурную голову принцесса. — Адриан… Он не знал… Не мог знать!