Лекция: Легкотрудник
В тот не самый приятный день я, как обычно, поднялся в полшестого, а без пятнадцати семь уже сидел в раздевалке родного магазина, натягивая поверх своей одежды куртку и передник. Спустился вниз, начал прибираться в зале, вывозить во двор разбросанные ящики… Все как обычно, но что-то не так. Вроде ничего не болит, а в ногах слабость, спина не держит; хочется согнуться в комочек и замереть.
Можно было бы попытаться себя пересилить, но, сам не знаю почему, подошел к Нилке и сказал, что плохо себя чувствую и пойду домой.
Отпустили сразу, и я ушел, даже не сняв передника.
С каждым шагом идти становилось все труднее, наконец ноги подогнулись, и я упал, не дойдя до дому каких-то полсотни шагов. По счастью, следом за мной шли молодые люди, парень и девушка. Кажется, они обсуждали меня, во всяком случае, я разобрал слова: “С утра пораньше”. Но когда я, стоя на четвереньках, повернул к ним лицо и просипел: “Ребята, помогите…” — они сразу подбежали, подняли меня на ноги, помогли добраться до подъезда и посадили в лифт. Дальше, я сказал, доберусь сам.
Толчок лифта вновь уронил меня на пол, и на этот раз началась боль. Плохо помню, что было потом. Полз по лестничной площадке, стоя на четвереньках, открывал дверь. Кажется, выл дурным голосом, лежа на полу в коридоре. Пока лежишь на полу на спине, поджав ноги к животу и удерживая их руками, боль слегка утихает, но стоит чуть шевельнуться — и ломота заполняет все, не оставляя места никаким другим чувствам. Через пару дней, когда боль малость отступила, я сумел описать свое тогдашнее состояние словами: “Лежу, как гвоздем приколоченный”.
Кто из моих героев впоследствии произнес эти слова, читатель, если ему интересно, может найти сам.
Еще через пару дней я доковылял в поликлинику. Оказалось, что у меня смещение межпозвоночных дисков, и впервые в жизни я услышал грозное: “Это навсегда”. Но больше всего меня порадовали восклицательные знаки в карточке и диагноз, написанный на медицинской латыни красной шариковой ручкой. Знаний моих хватило, чтобы разобрать написанное… Цирроз печени! Вот так вот… в неполных тридцать пять.
Делать нечего, пошел выяснять, за какие провинности медицина решила меня похоронить. Оказалось, билирубин у меня в крови на таком уровне, что бывает лишь у законченных алкоголиков за день до смерти от цирроза. А раз я грузчик, то, значит, алкоголик, и мне прямая дорога “в наш советский колумбарий”.
Я сразу успокоился и раздумал умирать. С тех пор, глядя на безумные лица врачей, созерцающих результаты анализа крови, я лишь усмехаюсь снисходительно.
Спину, “навсегда испорченную”, я тоже сумел поправить и когда-нибудь расскажу, как это удалось.
А покуда с палочкой в руках я вышел на работу. Нилка прочла выданную мне справку и горестно вздохнула: “Легкотрудник!” Грузчик, которому нельзя поднимать ничего тяжелого. А что тогда можно делать грузчику?
Две смены я возил пустую тару, выкатывал в зал контейнеры с овощами и пакетами сахарного песка. Хлеб, конечно, тоже оставался на мне, непрерывные наклоны я считал частью лечебной гимнастики. А мои товарищи в это время ворочали говяжьи полутуши.
Потом ситуация разрешилась самым неожиданным образом.
Была в универсаме столовая. Большая комната на втором этаже, разгороженная поперек прилавком. По одну сторону прилавка — кухонное хозяйство: газовая плита, вчетверо больше бытовой, разделочный стол, холодильник, ванна для мытья посуды. По другую — штук шесть столиков для обедающих. Грузчиков, которые вкалывают по четырнадцать часов, кормили бесплатно из расчета один рубль тридцать четыре копейки в день. Сумма по тем временам огромная — ужраться можно! Особенно если учесть, что никакой столовской наценки у нас не было, рубль тридцать четыре — стоимость взятых в магазине продуктов. А мясо для столовой мясник отрубал на заказ, овощи отбирались самолучшие и все остальное — тоже. Вообще, кормить грузчиков добровольно-принудительно — была здравая идея, иначе работяги, пропивающие всю зарплату, ног не волочили бы и работать не могли. А так, по крайней мере, через день они имели полноценный обед.
Фасовщицы, укладчицы и кассиры обедали за деньги во время пересменков, хотя большинство предпочитало чаевничать в раздевалке (есть на рабочих местах строго запрещалось). Хозяйничала в столовой толстая тетка коммунальной внешности. Собственно, за два года этих теток сменилось штук пять, но все они были толстыми и отличались коммунальной внешностью. Кормили они в основном щами либо из свежей, либо из квашеной капусты, макаронами и отварным мясом, которое затем тушилось в белом или томатном соусе. Грузчики дружно приходили обедать незадолго до закрытия универсама, часиков в семь-восемь, когда повариха давно отдыхала в кругу семьи. Быстренько разогревали оставленный обед, ели, а грязную посуду сваливали в ванну, чтобы повариха помыла ее утром.
И вот, как раз в пору моего легкотрудничества, одна повариха уволилась, а новой найти не успели, и мне поручили этот фронт работ.
В первый же день, с утра пораньше, я обошел отделы и спросил, кто из работниц пойдет обедать. Надо же было знать, на сколько человек готовить обед.
— А что будет на обед? — спросили дамы.
— Борщ боярский, говяжьи рулеты в луковом соусе, картофельное пюре и яблочный компот.
— Ха-ха-ха!.. — сказали дамы.
На следующий день история повторилась.
— А что будет на обед?
— Суп-лапша с курицей, свиные отбивные с вареным картофелем, лимонный напиток.
— Ха-ха-ха… — И вновь никто не пришел.
Третья смена:
— На обед будут щи по-французски, туркменский плов, какао с профитролями.
— Ха-ха-ха.
Следующая смена пришлась на Восьмое марта. День был выходным, но магазинов это не касалось, универсам работал как всегда, разве что винный отдел продавал усиленную дозу бормотухи, предназначенную, видимо, советским женщинам.
А поскольку у меня в холодильнике оставался изрядный запас капусты, тушенной на сливочном масле (именно такая требуется для щей по-французски), то я быстренько соорудил слоеное тесто (не помню уже, как оно делается), и испек два пирога, которые отнес в подарок гастрономическому и бакалейному отделам. Изумлению женского коллектива не было предела:
— Так ты что, вправду умеешь готовить?
— Как видите. Кто придет обедать?
— А что будет на обед?
— Суп-клецки с фрикадельками, ростбиф на сухой сковороде, фальшивое рагу и напиток из шиповника.
— А откуда фрикадельки, их же не привозили сегодня?
— В кухне мясороубка стоит, что же я, фарш не приготовлю?
Надо ли говорить, что обедать не пришел никто? А шиповниковый сироп, который я купил в аптеке за свои деньги, я унес домой, и дети с удовольствием выпили четырехлитровую кастрюлю напитка, на который, кроме бутылочки сиропа, пошла половинка лимона и самая капелька крепкого чая.
Еще несколько дней я упражнялся в кулинарных изысках, которые равнодушно съедались коллегами-грузчиками. Отделы я обходил из принципа, поражая женский слух малознакомыми терминами: калья, луковая похлебка с сыром и гренками, харчо по-домашнему…
Наконец, срок действия справки закончился, спина пришла в норму, а магазин нанял на работу очередную тетку, в жизни не варившую ничего, кроме недосоленных щей. Соскучившиеся по горячей пище фасовщицы ринулись в столовку, а я вернулся к работе грузчика, с тем большим удовольствием, что моя кулинарная фантазия начала иссякать.
А калью, луковую похлебку и щи по-французски я варю исключительно для домашнего потребления.
Ворюга
Эта история довольно точно датируется сентябрем 1986 года, когда я дорабатывал в магазине последние денечки. Двадцать второго сентября моему младшенькому должно было исполниться семь лет, а он еще ни разу в жизни не пробовал заливного языка. С этого все и началось, вернее, этим все закончилось.
За два года универсам дважды переживал приезд машины с субпродуктами. Оба раза это праздничное событие приходилось на нашу смену. Машина была нагружена картонными коробками, полными непредставимого по тем временам дефицита. Разумеется, там не было рубца, селезенки или, скажем, легкого, это все перемалывалось на фабриках-кухнях и шло в пирожки с мясом, которыми торговали на улице. Зато магазин в течение дня, а то и двух торговал коровьим выменем и говяжьими почками.
Странный товар: вроде бы и дефицит, а немногие умеют готовить вымя и тем более почки, так что в тех редких случаях, когда они появлялись в продаже, их можно было довольно легко купить. Хозяйки толпились вокруг прилавка, рассматривали диковины и обсуждали, как их следует готовить. Именно там я подслушал, как нужно обращаться с почками, не отваривая их в десяти водах и не обрабатывая уксусом или, что еще хуже, содой.
Для сотрудников универсама субпродуктовая машина привозила два особых подарка: сердце и печень. В продажу они не поступали, их разбирали свои. О почках фасовщицы не говорили, тут обсуждались рецепты пирожков с молотым сердцем. Сколько класть в начинку яйца, лука, масла; обжаривать или не обжаривать, добавлять рис или не надо — и иные важные вещи.
Сердце брали не все, но помногу, печень выдавалась по спискам, не больше килограмма в руки.
Машины с субпродуктами так просто не разгружались: к их приходу прибегал директор, он лично следил, сколько и чего привезено, давал распоряжения, что и куда возить. Тут уже ни о какой тащиловке речи не шло, охрана стояла на каждом углу.
Опечатанная машина ждала во дворе, а по отделам уже полз сладостный слушок: среди прочих редкостей привезли говяжий язык! Двести килограммов языка, больше, чем по килограмму в руки!
Вот уж язык был дефицит так дефицит, в продаже его не бывало по определению, и попробовать этот деликатес можно было далеко не в каждом ресторане. Машина еще опечатана, а фасовочные дамы уже делятся секретами: язык заливной, язык, тушенный в сметане, еще что-то, смутно помнившееся по тем временам, когда Хрущев громил личные подворья и на недолгий срок страна была завалена мясом.
Потом явился Федоров и грубо растоптал все мечты. Было сказано, что языка не получит никто. Ни единого грамма. Фасовщицы кинулись к Сергею Санычу, в ведении которого формально находилась машина, но завотделом лишь подтвердил приказ, сказав, что и ему языка отведать не придется.
До сих пор помню свою обиду. Близился Денискин день рождения, а мой сын ни разу в жизни не пробовал заливного языка.
И тогда я решил: что бы там ни говорил Федоров, у меня язык будет. А теперь прикиньте: как можно совершить хищение? Директор, помнящий историю с исчезновением бананов, самолично влезает в машину, пересчитывает коробки и не сводит с них глаз, пока открытый фургон подъезжает к эстакаде. На эстакаде караулит Нилка, а в коридоре — Сергей Саныч, не забывший пивной истории. Не важно, что ящик с пожарным гидрантом давно заварен и вообще находится в другой части магазина, коридор тоже просматривается. Правда, в холодильнике, где царит двадцатиградусный мороз, посторонних нет, но попробовал бы кто-нибудь выйти оттуда с оттопыренным передником — расправа была бы короткой: немедленное увольнение по статье.
Кроме того, посудите сами: почти два года честно отработавши в магазине, очень не хочется в последнюю неделю замарать себя откровенным воровством.
И все же из любой ситуации выход может быть найден.
Я положил в карман куртки пакет из коричневой крафт-бумаги. В такие пакеты овощница Маша расфасовывала рассыпанную картошку. Очутившись в холодильнике, я быстро засунул в пакет три языка, залез на стопку пустых деревянных поддонов, которые всегда стояли в холодильной камере, и запихал пакет за решетку радиатора. Затем с чувством выполненного долга отправился за новым грузом.
Все остальные субпродукты были свезены в соседний холодильник, а этот немедленно заперт. Навесной амбарный замок, рядом контрольный с подписью директора, а для верности — свинцовая печать. Печать, кстати, чрезвычайно легко снималась с лески, на которой была повешена, но вряд ли кто-нибудь из рядовых работников разбирался в подобных тонкостях.
Обычно я старался в выходной не появляться в магазине, но на следующий день зашел, чтобы получить свою долю печенки и сердца. И замер, не в силах оторваться от поучительного зрелища. Во двор универсама одна за другой въезжали машины. Не привычные фургоны и рафики, а сплошь “Волги”, по большей части черные. Директор петушком сбегал с эстакады, вручал высоким гостям пакеты. Я не видел, чтобы кто-нибудь из подъехавших к задним дверям расплачивался или хотя бы пытался расплатиться. Пакеты забирались, “Волги” разворачивались и уезжали. Долго любоваться мне не позволили. Мармеладовна (она была в утро у наших сменщиков) подошла и ворчливо сказала:
— Нечего тут глядеть.
Долго глядеть действительно было нечего. Я ушел, а на следующий день ничто в магазине не напоминало о недавнем ажиотаже. Холодильная камера была пуста и открыта для всех желающих. Я зашел в морозное нутро, поднялся на стопку поддонов и нащупал за радиатором пакет. Теперь оставалось вынести его из магазина. Я взвесил языки и пробил чек. Говяжий язык в ту пору официально стоил как и обычная говядина: два рубля килограмм. Иное дело, что, наверное, никто в стране не продавал его за эту цену. С пакетом в руках я прошел через кассу, честно заплатив государству все причитающиеся ему деньги. Признаюсь: сердце в эту минуту екало. Я ничего не украл, заплатив полную стоимость покупки, поэтому вызывать милицию никто бы не стал, но если бы вдруг меня на этом деле поймали, то трудовая книжка украсилась бы очень неприятной записью. И разумеется, никакой управы на магазинное начальство я бы не нашел.
Однако все закончилось благополучно, и спустя неделю я, уже не грузчик, а советский безработный (на новое место я устроился лишь через два дня), праздновал день рождения сына. И украшением стола был дефицит дефицитов — заливной язык.