Лекция: Оранжевый

– Моя история – о любопытстве, – сказал наконец Мартин. – Странное это свойство, не находишь?

Конечно же, ключник не ответил. Конечно же, Мартин задал риторический вопрос.

– Из любопытства люди совершают странные и опасные вещи. Пандора открыла доверенный ей ларец, жена Синей Бороды вошла в запретную комнату, ученые расщепили атом. Куда ни посмотришь – сплошные беды из‑за этого любопытства. И если в древности опасность грозила лишь самим любопытным, то последнюю сотню лет – всему человечеству. Один любопытный ученый становится опаснее целой армии. Мне даже казалось, что природа опомнилась и дала задний ход… люди стали все меньше и меньше любопытничать. Их перестала интересовать наука. Люди полюбили все обыденное и привычное. Телесериалы, где все известно наперед. Книги, где все понятно заранее. Пищу, которая не интересна ни вкусом, ни цветом, ни запахом. Новости, где не говорят ничего неожиданного. Будто опущен стоп‑кран – хватит любопытничать, хватит искать, хватит думать! Остановись – или погибни!

Ключник задумчиво смотрел на Мартина.

– Мы живем с предсказуемыми женщинами, наши друзья рассказывают нам бородатые анекдоты, наш Бог скован догмами. И нам это нравится. Но, знаешь, ключник, недавно я видел девушку, которую погубило любопытство… и подумал… – Мартин посмотрел ключнику в глаза, – а все ли разучились удивляться? Может быть, это я опустил стоп‑кран? Для самого себя? Может быть, это я остановился? И убеждаю себя, что остановился весь мир? Вы почти отучили нас любопытствовать, ключники. Какой смысл чему‑то учиться, что‑то открывать – если завтра вы подарите готовенькое? Какой смысл тянуться к звездам, если там нет ничего нового? Я подумал об этом, и мне не понравился ответ. И я решил – да здравствует любопытство! Многие знания – великолепно! Многие печали – соразмерная плата!

Ключник молчал – и Мартин чутьем понял, что история не принята. Поэтому он перегнулся через стол, ближе к ключнику, и продолжил:

– А знаешь, что тут самое важное, ключник? Любопытства нет вообще! Нет такого качества и свойства у разумных. Мы называем любопытством интуицию, попытку сделать выводы из недостаточных данных. Нам все хочется формализовать, объяснить логически, и если объяснений нет – мы говорим «любопытно», будто выдаем себе индульгенцию на поступки странные, ненужные, опасные. «Любопытство» – лишь удобное объяснение. Ничего более!

– Здесь грустно и одиноко… – начал ключник.

– Я не закончил историю, – сказал Мартин. – Я даже ее не начал. Это было вступлением.

Первый раз в жизни Мартину показалось, что в глазах ключника появилось раздражение.

– Тогда рассказывай.

– Жила‑была во Вселенной раса, которую все остальные разумные звали ключниками, – начал Мартин. Его вдруг охватила ярость, направленная не на ключника и даже не на себя, оказавшегося вдруг не способным оплатить дорогу. Чистая, ни к кому конкретно не обращенная ярость. – Было у этой расы хобби – летать по галактике на могучих черных звездолетах и на каждой попавшейся планете строить Станции гиперпространственной связи. И всего‑то плата за пользование этими Станциями – любопытная история. Никак иначе не получалось у ключников себя развлечь. А на планете Земля жил‑был мальчик, которого звали Мартин Дугин. И, как у каждого умного мальчика, была у него мечта – раскрыть все тайны галактики. Не больше и не меньше, так уж у людей заведено. И вот встретились однажды мудрые ключники и любопытный мальчик. Ключники, как водится, скучали. Мальчик, как положено, считал себя умнее всех во Вселенной. И он подумал: а любопытство ли движет ключниками? Ведь мы уже договорились, что никакого любопытства не бывает. Неужели ключники и впрямь надеются услышать что‑то новое и важное? Значит, не в историях дело. Не в историях, а в людях, которые их рассказывают! Видно, есть в галактике какие‑то тайны, важные и страшные, но недоступные ключникам. И те, кого ключники пропускают в иные миры, должны эти тайны раскрыть. И те, кого ключники не выпускают обратно, оказались близки к разгадке тайн. И вся их оставшаяся жизнь пройдет теперь там, где они могут принести ключникам пользу!

Ключник закашлялся. Он кашлял достаточно долго, чтобы Мартин понял: мохнатое чешуйчатое существо закатывается от хохота, давится, пытается остановиться – и не может.

– Ты… ты развеял… мою грусть и одиночество, путник. Входи во Врата и продолжай свой путь.

Мартин встал с кресла и пробормотал:

– Сработало. Вот и замечательно…

Ключник перестал смеяться. В черных глазах уже не было и тени раздражения.

– Десятки рас, сотни планет, тысячи гипотез. Говорят, что мы воруем души. Говорят, что мы используем путников как пищу. Говорят, что мы просто издеваемся. Но твоя версия свежа, благодарю. Ты развеял мою печаль.

– Имеют ли наши истории смысл для вас, не имеют ли смысла – вы никогда не говорите. И никогда не скажете, – пробормотал Мартин.

– Тебя снедает любопытство? – спросил ключник. – Но ведь любопытства вообще нет, ты так уверенно это рассказывал.

– Нет пустого любопытства, – отрезал Мартин. – Нет любопытства бесцельного. Если нам интересны ваши мотивы – значит мы чувствуем фальшь. Недоговоренность. Опасность. Упущенную выгоду.

Ключник смолчал, и это дало Мартину ощущение легкого торжества. Но когда Мартин уже закрывал дверь, ключник снова зашелся в приступе смеха, и это смазало все удовольствие от победы.

Мартин подошел к креслу, возле которого крутился в матовой напольной плите похожий на сперматозоида указатель, уселся поудобнее. Посмотрел в печальные глаза ключника и начал дозволенные речи.

— Жил-был человек...

— Мне всегда нравилось это начало, — одобрил его ключник и пододвинул ближе к Мартину чистый бокал и бутылку вина.

Мартин плеснул себе в бокал и повторил:

— Жил-был человек, а потом, как водится, умер. После этого оглядел себя и очень удивился. Тело лежало на кровати и потихоньку начинало разлагаться, а у него осталась только душа. Голенькая, насквозь прозрачная, так что сразу было видно что к чему. Человек расстроился — без тела стало как-то неприятно и неуютно. Все мысли, которые он думал, плавали в его душе, будто разноцветные рыбки. Все его воспоминания лежали на дне души — бери и рассматривай. Были среди этих воспоминаний красивые и хорошие, такие, что приятно взять в руки. Но были и такие, что человеку самому становилось страшно и противно. Он попытался вытрясти из души некрасивые воспоминания, но это никак не получалось. Тогда он постарался положить наверх те, что посимпатичнее, — как он первый раз в жизни влюбился, как он ухаживал за старой больной тетушкой, как плакал, когда у него умерла собачка, как радовался рассвету, который ему довелось увидеть в горах после долгой и страшной снежной бури.

И пошел назначенной ему дорогой.

Бог мимолетно посмотрел на человека и ничего не сказал. Человек решил, что Бог второпях не заметил других воспоминаний: как он изменил своей любимой, как он радовался, когда тетушка умерла и ему досталась квартира, как спьяну пинал ластящуюся к нему собачку, как грыз в темной холодной палатке припрятанный шоколад, пока его голодные друзья спали, и многое, многое другое, о чем ему вовсе не хотелось вспоминать. Человек обрадовался и отправился в рай — поскольку Бог не закрыл перед ним двери.

Прошло какое-то время, трудно даже сказать какое, потому что там, куда попал человек, время шло совсем иначе, чем на Земле. И человек вернулся назад, к Богу. «Почему ты вернулся? — спросил Бог. — Ведь Я не закрывал перед тобой врата рая». «Господь, — сказал человек, — мне плохо в Твоем раю. Я боюсь сделать шаг — слишком мало хорошего в моей душе, и оно не может прикрыть дурное. Я боюсь, что всем видно, насколько я плох». «Чего же ты хочешь?» — спросил Бог, поскольку Он был творцом времени и имел его в достатке, чтобы ответить каждому. «Ты всемогущ и милосерден, — сказал человек. — Ты видел мою душу насквозь, но не остановил меня, когда я пытался скрыть свои грехи. Сжалься же надо мной, убери из моей души все плохое, что там есть!» «Я ждал совсем другой просьбы, — ответил Бог. — Но я сделаю так, как просишь ты».

И Бог взял из души человека все то, чего тот стыдился. Он вынул память о предательствах и изменах, трусости и подлости, лжи и клевете, алчности и лености. Но, забыв о ненависти, человек забыл и о любви, забыв о своих падениях — забыл о взлетах. Душа стояла перед Богом и была пуста — более пуста, чем в миг, когда человек появился на свет...

Мартин отпил вина.

Ключник пожал плечами и сказал:

— Здесь грустно и одиноко. Я слышал много таких историй, путник.

— Я не закончил, — ответил Мартин. — Душа стояла перед Богом и была пуста — более пуста, чем в миг, когда человек появился на свет. Но Бог был милосерден и вложил в душу обратно все, что ее наполняло. И тогда человек снова спросил: «Что же мне делать, Господь? Если добро и зло были так слиты во мне, то куда же мне идти? Неужели — в ад?» «Возвращайся в рай, — ответил Творец, — ибо Я не создал ничего, кроме рая. Ад ты сам носишь с собой».

Мартин посмотрел на ключника.

Ключник помедлил, крутя бокал в руках. Потом сказал:

— Здесь грустно и одиноко.

— Я не закончил, — повторил Мартин. — «Возвращайся в рай, — ответил Творец, — ибо Я не создал ничего, кроме рая. Ад ты сам носишь с собой». И человек вернулся в рай, но прошло время, и снова предстал перед Богом. «Творец! — сказал человек. — Мне плохо в Твоем раю. Ты всемогущ и милосерден. Сжалься же надо мной, прости мои грехи». «Я ждал совсем другой просьбы, — ответил Бог. — Но я сделаю так, как просишь ты».

И Бог простил человеку все, что тот совершил. И человек ушел в рай. Но прошло время, и он снова вернулся к Богу. «Чего же ты хочешь теперь?» — спросил Бог. «Творец! — сказал человек. — Мне плохо в Твоем раю. Ты всемогущ и милосерден, Ты простил меня. Но я сам не могу себя простить. Помоги мне!» «Я ждал этой просьбы, — ответил Бог. — Но это тот камень, который Я не смогу поднять».

— Мне было бы интересно узнать, что случилось дальше, — заметил ключник.

— Мне тоже, — согласился Мартин. — Но это тот камень, который не поднять мне.

Ключник кивнул:

— Ты развеял мою грусть и одиночество, путник. Входи во Врата и продолжай свой путь.

— Спасибо. — Мартин допил вино и поднялся.

— Знакомство с жизненной философией аранков произвело на тебя определенное впечатление. — Ключник едва заметно улыбнулся.

Мартин пожал плечами:

— Да, конечно. Но я рад, что у них есть душа.

— А ты не хочешь для разнообразия рассмотреть ту версию, что души нет и у вас? — поинтересовался ключник.

Мартин покачал головой:

— Нет. Это очень унылая версия. Ключник улыбнулся:

— Твоя вера содержит предание о допотопных временах, когда Сыны Божьи сходили с неба и брали в жены человеческих женщин, рожавших от них. Оно смутило многих богословов, поскольку Сынами Божьими назывались лишь ангелы, но принято считать, что ангелы не имеют пола. И все же любопытен вопрос, имело бы душу потомство людей и ангелов.

— Мне было бы интересно услышать твою версию, — осторожно сказал Мартин.

Ключник лишь улыбнулся.

— Кто-нибудь когда-нибудь услышит от вас хоть один ответ на вопрос? — воскликнул Мартин.

Ключник заулыбался еще шире.

— Недавно я побывал на планете Аранк, — сказал он. — Интересный мир. Аранки не понимают, что такое — смысл жизни, но это их не смущает… Я все время думаю о них, ключник. Почти такие, как мы. Братья по разуму. Даже их недостатки нас не смущают — это такие же недостатки, как и у нас. У них есть все… кроме смысла. У нас, если сравнивать, нет ничего. Даже смысл-то есть не у многих. Я вспомнил одного земного юношу, ключник. Он рос обычным мальчиком, в меру умным, когда положено — шалил и смеялся, когда случалось — боялся и плакат. А когда настала его пора покидать детство, мальчик впервые подумал: а в чем он, смысл жизни? Он был начитанным мальчиком и стал искать ответ в книгах. Те книги, что говорили — смысл жизни в том, чтобы умереть за родину или за идею, он отверг сразу. Смерть, пусть даже самая героическая, не может быть смыслом жизни. Мальчик подумал, что смысл жизни — в любви. Таких книг тоже было немало, и верить им оказалось куда легче и приятнее. Он решил, что ему непременно надо влюбиться. Огляделся вокруг, выбрал подходящую девочку и решил, что он влюблен. Может быть, мальчик хорошо умел убеждать сам себя, а может быть, пришел его час, но он действительно влюбился. И все было хорошо, пока любовь не ушла. К тому времени мальчик уже стал юношей, но расстраивался так же искренне, как в детстве. Он решил, что это была какая-то неправильная любовь, и полюбил снова. И снова, и снова — когда любовь уходила. Он верил сам себе, когда говорил «люблю», и он не врал. Но любовь гасла, и юноше пришлось поверить — так случается на самом деле. Тогда юноша решил, что смысл жизни — в таланте. Он стал искать талант у себя, хотя бы самый пустяковый. Ведь юноша уже знал, что настоящая любовь может разгореться от слабой искры, значит, и талант можно растить. И он нашел у себя талант, крошечное зернышко таланта, и стал растить его бережно и любовно, так же как растил в себе любовь. И у него получилось. Его полюбили за его дела, он стал нужен людям, в жизни его вновь появился смысл. Но прошло время, юноша стал взрослым мужчиной и понял, что обрел смысл своих умений, а не смысл своей жизни. Он снова очень расстроился и удивился. Он стал искать смысл жизни в удовольствиях — но они радовали только тело и стали смыслом только для желудка. Он искал смысл жизни в Боге — но вера радовала лишь душу, и лишь для нее стала смыслом. А для чего-то маленького, жалкого, наивного, что не было ни телом, ни душой, ни талантом, — вот для этого, составлявшего личность мужчины, смысла так и не было. Он попробовал все сразу — верить, любить, радоваться жизни и творить. Но смысл так и не нашелся. Более того, мужчина понял, что среди немногих людей, ищущих в жизни смысл, никто так и не смог его найти.

— Смысл этой истории заключается в том, что жизнь лишена смысла? — спросил ключник.

Мартин покачал головой:

— Нет.

— Однажды ты рассказывал о человеке и его мечте, — сказал ключник. — Я не нахожу глубоких различий между этими историями.

— Это лишь потому, что ты близок ко всемогуществу, — сказал Мартин. — У тебя есть смысл жизни, но нет места для мечты. У аранков есть мечты, но нет смысла. А у людей… у людей есть и то, и другое.

— Радуют ли тебя, Мартин, мечты, которые ты не можешь осуществить, и смысл, который не можешь найти?

— Меня радует, что я умею мечтать и ищу смысл.

— Движение — всё, — задумчиво сказал ключник. — Твой рассказ не окончен, Мартин.

— Он не может быть окончен, — ответил Мартин. — Никогда. Ключник покачал головой:

— У каждой истории есть свой финал. Здесь грустно и одиноко, путник.

Мартин вздохнул, но ключник продолжал говорить:

— Но я засчитываю твой рассказ условно. Входи во Врата и продолжай свой путь. Но если в следующий раз ты не сможешь закончить эту историю, Врата не будут открыты для тебя.

Мартин оцепенел. Помотал головой, глупо переспросил:

— Ты засчитываешь историю, которая тебе не понравилась? Ключник молчал.

— Если я не расскажу ее финал, я не смогу вернуться с Мардж?

Ключник молчал.

— Ты хочешь, чтобы я дал ответ, который не смогло найти все человечество?

Ключник налил себе чая.

Мартин поднялся. Оглядел комнату — одну из многих «комнат для историй» московской Станции.

Возможно, он видит ее в последний раз. Он получил билет в один конец. У истории, которую он опрометчиво стал рассказывать ключнику, нет продолжения!

Мартин посмотрел на ключника.

Ключник поднял глаза. И улыбнулся.

— Я расскажу тебе финал этой истории, — сказал Мартин. — Это будет в мире Дио-Дао, и передо мной будет сидеть другой ключник. Но я знаю, что рассказывать буду тебе. До свидания, ключник.

— До свидания, Мартин, — сказал ключник. — Ищи свой смысл.

Мартин посмотрел на него еще раз. Попытался — как обычно это делал с фотографиями клиентов — представить себе душу человека, его внутренний мир, его мечты… смысл его жизни. Слабые места. Комплексы. Все те крошечные невидимые пружинки, что движут человеком.

— Организм дио-дао вырабатывает три яйцеклетки и порцию спермы один раз в жизни, — пояснил Мартин. — Интервал времени, в котором возможно зачатие, называется Ночью Свершения. Десять — двенадцать часов секса. Гормональная буря, которой почти невозможно противостоять. Но если дио-дао не находит партнера… или ухитряется сдержаться… это означает лишь то, что его род прервался. Альтернативы нет.

— Во мне — половина памяти родителя, — продолжал Рожденный Осенью. — Четверть памяти деда. Восьмая часть памяти прадеда. И так до начала времен. Память самых далеких предков не хранит их слов и поступков, лишь проблески эмоций. Когда-нибудь и от моей памяти останется лишь неразличимый миг. Возможно, это будут мои нынешние эмоции. Не знаю. Над тем, какая часть памяти предков перейдет к сыну, я не властен, и он не будет волен распоряжаться моей. Но мне хочется, чтобы потомки помнили меня счастливым. Когда я обращаюсь к памяти предков, мне кажется, что они были счастливы — всегда, всю жизнь. Это как ласковое тепло, струящееся через тьму веков. Это очень хорошо — помнить тепло и знать, что тебя тоже запомнят. Я — звено в цепи поколений. Я — больше чем особь, я — род. Я счастлив.

Когда жизнь так коротка — торопиться нет смысла.

Если тебе не успеть износить одну рубашку — ты не станешь заботиться о моде.

Мы считаем, что Бог являет собой финальный этап развития разумной жизни во Вселенной. Если очень упрощенно… — Он на миг запнулся. — В далеком будущем разумные существа перестанут быть скованными физическими телами. Все разумные расы станут едины и в то же время разнообразны в выборе формы своего существования. Не утратив индивидуальности, отдельные разумы в то же время сольются вместе, образовав сверхсознание, не скованное рамками пространства и времени. Это и будет Бог: Творец всего, Альфа и Омега, Начало и Конец, Общее и Единое. Он вберет в себя все бытие. Он сотворит Вселенную.

— А вот мое любимое место… — Дио-дао перелистнул несколько страниц. — «Трава. Небо. Покой. И ничего… Странное слово — «ничего». Ведь ничего не значит, а мы так любим его говорить. Мы так ненавидим саму мысль о «ничего», которое рано или поздно наступит… и так легко говорим это слово. Ничего. Только метелка травы перед глазами, только плывущие облака… Облака не знают, что такое «ничего». Белое на синем. Пар в пустоте. Клубы дыма — дыма нашей веры. Когда ты маленький — ты строишь волшебные замки из белого тумана… Ничего. Можно подняться, а можно остаться в высокой, в рост, траве. Что изменится? Ничего. Водяной пар. Аш-два-о… Почему же так не хочется вставать из густого запаха трав, из дрожащих метелок травы, из секунды детства, доставшейся нежданным подарком? Ведь все равно нет ничего, только пар, только аш-два-о… Белая вуаль на лике неба, будто робкие меловые штрихи на классной доске...

Детство ушло, но остались плывущие над землей облака. Они не знают, что ты давно уже повзрослел. Они те же самые, что и год назад. Ты повзрослел, ты постареешь, ты умрешь… Облака будут все так же плыть над землей, и маленький мальчик будет лежать в траве, слепо и бездумно глядя в небо, не зная, что его облака плыли и надо мной, не зная, что любая мечта повторяется в веках… Ничего. Но пока плывут в небе облака — я живу. Я — тот мальчик, что смотрел в небо тысячу лет назад. Я — тот старик, что улыбнется небу через тысячу лет. Я живу вечно! Я буду жить всегда! Аш-два-о — это то, из чего сделаны облака и океаны, моя плоть и сок травы. Я — вода и огонь, земля и ветер. Я вечен, пока плывут над землей облака. Трава… небо… покой… Спасибо этому небу. Этой траве. Этим облакам. Этой вечности, что подарена каждому. Надо лишь потянуться к небу...»

И когда Мартин вошел в Станцию ключников, он мысленно простился с Ди-Ди так же, как с Ириной Полушкиной.

— Здесь грустно и одиноко, — сообщил маленький, весь какой-то скособоченный ключник. Раньше Мартину не доводилось встречать среди ключников калек, но все когда-то происходит впервые. — Поговори со мной, путник.

— За мной долг, — сказал Мартин.

Против ожидания, он не чувствовал ни ненависти, ни хотя бы неприязни к ключникам. Возможно, он не был уверен в их вине. А может быть, злиться на ключников — так же нелепо, как злиться на ураган или эпидемию...

Ключник кивнул:

— Я знаю. «Для чего-то маленького, жалкого, наивного, что не было ни телом, ни душой, ни талантом, — вот для этого, составлявшего личность мужчины, смысла так и не было. Он попробовал все сразу — верить, любить, радоваться жизни и творить. Но смысл так и не нашелся. Более того, мужчина понял, что среди немногих людей, ищущих в жизни смысл, никто так и не смог его найти».

Мартин кивнул, и маленький ключник, пьющий из высокого бокала жидкость, подозрительно похожую на молоко, улыбнулся ему.

— Человеку пришлось пройти еще много дорог, — сказал Мартин. — Он бросался на все, что, казалось ему, несло в себе смысл. Он пробовал воевать, пробовал строить. Он любил и ненавидел, творил и рушил. И только когда жизнь его стала клониться к закату, человек понял главную истину. Жизнь не имеет смысла. Смысл — это всегда несвобода. Смысл — это жесткие рамки, в которые мы загоняем друг друга. Говорим — смысл в деньгах. Говорим — смысл в любви. Говорим — смысл в вере. Но все это — лишь рамки. В жизни нет смысла — и это ее высший смысл и высшая ценность, В жизни нет финала, к которому ты обязан прийти, — и это важнее тысячи придуманных смыслов.

— Ты развеял мою грусть и одиночество, путник, — кивнул ключник. — Входи во Врата и продолжай свой путь.

— Это было лишь окончание истории, — напомнил Мартин. — Я думал, что за вход мне придется рассказать еще одну.

Мартину показалось — или ключник улыбнулся?

— Многим не хватает всей жизни, чтобы рассказать одну лишь эту историю. Каждый день они начинают ее, но так и не знают финала… Входи во Врата и продолжай свой путь.

Ключник ответил на его вопрос?

— Я мог спасти Кадраха? — спросил Мартин.

Ключник смотрел в пространство и пил молоко.

— Не люблю быть должным, — сказал Мартин. — Я хочу рассказать о тех, кто искал смысл жизни. О геддаре — учителе и палаче, который не сумел отказаться от смысла. О дио-дао, изменившем смысл жизни своего рода...

— Остановись, — сказал ключник, и Мартин осекся на полуслове. — Остановись, Мартин. Ты пока не сумеешь закончить эту историю. Продолжай свой путь.

Мартин встал и кивнул. Его вдруг прошиб пот. Показалось… может быть, лишь показалось, что он едва не переступил неведомую, но оттого не ставшую менее опасной грань.

— Спасибо, ключник, — сказал Мартин. — Увидимся.

Часть пятая

ГОЛУБОЙ

Ключник вежливо ждал. Это был толстенький, очень пушистый ключник с немного раскосыми глазами. Редко таких встретишь.

И все-таки Мартин чувствовал себя так, будто говорит со старым знакомым.

— Я хочу поговорить о доверии, — сказал Мартин. — Не о том, что заставляет людей открывать друг другу душу, вместе рисковать жизнью… идти в разведку или в горы в одной связке… О самом обычном доверии, которому учатся с детских лет. «Веришь — не веришь?» — играя, спрашивают друг друга малыши… и не поймешь, чему они больше учатся, верить — или лгать. Наверное, все-таки лгать. В детстве есть хотя бы родители, которым доверяешь всегда и во всем. Споришь, ссоришься, но веришь. Стоит чуть-чуть повзрослеть — исчезает и это доверие. Конечно, кто-то умудряется сохранить его на всю жизнь, кто-то меняет на доверие любимой женщине или идеалам, Богу или надписям на этикетках… Но все равно жизнь человеческая — это сплошной выбор. «Веришь — не веришь?». Я знаю ответ, веришь? Я знаю, что она тебя не любит, веришь? Я знаю верную дорогу, веришь? Я знаю, это вовсе не опасно, веришь? Я знаю, мы хорошо повеселимся, веришь? Каждому человеку, с которым мы общаемся, будто выставлены баллы доверия. Кому-то — средненькие, но почти во всем. Кому-то высокие — но только в тензорном исчислении или истории итальянской оперы. Иного выхода нет, увы. Никто из людей не владеет абсолютной истиной. И мы стараемся доверять в меру. Так, чтобы неоправданное доверие не принесло нам слишком много вреда. И вся история человечества, по сути, есть уменьшение потребности в доверии. Мы заменили личное доверие общественными законами и обычаями. Мы построили государства — которым, быть может, и не доверяем в частности, но доверяем в целом. Мы стремимся расписать и регламентировать всю свою жизнь. Для каждого события должна быть готовая модель поведения. Лишь бы не полагаться на доверие… слишком уж часто оно нас обманывало. Слишком часто те, кто требовал доверия от всех, предавали каждого доверившегося. Мы играем в демократию и свободные выборы — потому что подозреваем, будто единоличный правитель немедленно сворует всю страну. Мы подписываем брачные контракты, делим в суде барахло и детей — потому что побоялись довериться до конца самым близким людям. Мы берем расписки с друзей, ссужая их деньгами; мы подписываем бумажку за бумажкой, заключая сделки; мы вывели специальные породы людей, не доверяющих никому и ничему. Мы обезопасились от потребности в доверии. Мы оставили его детям. Мы оставили его в прошлом — когда люди верили Богу, народ — царю, жена — мужу, друг — другу...

— Бог — Адаму, Авель — Каину, Самсон — Далиле, Фома — Иисусу… — подсказал ключник. — Недоверие — в природе человека, Мартин. Не было золотого века, когда доверие не несло в себе опасности. Не было и не будет. Костыли законов, адвокаты и полицейские, расписки и контракты — ваша плата за прогресс. О чем ты горюешь, Мартин? Такова природа твоей расы — и многих, многих… большинства рас галактики. Вопрос доверия — это не только вопрос знания, это и вопрос помыслов. Ты должен не просто признать, что кто-то обладает большим знанием, чем доступное тебе. Ты должен поверить, что ваши цели совпадают! Когда цели были просты — больше золота, мяса, вина и женщин, — народ и впрямь верил вождям. Когда вы стали думать о большем — доверие рухнуло. Это ваша плата за желание большего. За утопии и прожекты, за мечты и фантазии. За Бога в душе, за любовь в сердце, за книги и картины, за пророков и мучеников. Ты грустишь об утраченном доверии? Лишь самым простым истинам можно доверять без раздумий — материнскому молоку и золотой монете, крови врагов и теплу самок. Когда человек перестает тянуться к материнской груди, когда врага не обязательно убивать, когда свергнуты золоченые идолы и выбрана любовь, а не похоть, — человек уходит от бесспорных истин. Не грусти о слепом доверии, Мартин! Оставь его жестоким героям прежних времен. Оставь его детям, играющим в жестоких героев. Ты достаточно вырос, чтобы решать — когда есть место доверию.

— А если нет сил решать? — спросил Мартин. — Если разум говорит одно, а сердце — совсем другое? Если доверия хотят все — а поверить надо лишь кому-то одному?

Ключник улыбался.

— Значит, мне еще рано решать? — спросил Мартин. — И надо вернуться к простым истинам, которые не подведут никогда? К шашлыкам у моря, крепкому вину, женщинам в поисках развлечений?

Ключник улыбался.

— Не могу, — сказал Мартин. — Мне хочется большего, ключник. Мне надоело верить бесспорным истинам — они слишком скучны.

Ключник кивнул:

— Ты развеял мою грусть и одиночество, путник. Входи во Врата и продолжай свой путь.

Мартин вздохнул и поднялся. Помедлил и сказал:

— Почему мне хочется думать, что я получил ответ? Почему мне хочется доверять?

Но ключники никогда не давали ответов.

Девушка тихонько засмеялась. Впрочем, совсем не обидно. Было в ней что-то, далеко не всегда свойственное женщинам… Мартин даже терялся, как назвать это свойство… может быть — «не-бабскость?».

Впрочем, это не только неуклюже, но и не совсем точно. Когда мужчина в сердцах говорит «бабьё!», вкладывая в свои слова ту же неприязнь, что и женщина при слове «мужлан!», оттенки смысла очень сильно разнятся. Бабьём становятся женщины плаксиво истеричные, чудовищно кокетливые, завзятые сплетницы и ничем не интересующиеся домохозяйки… так же как мужлана может характеризовать и любовь к выпивке, и слабость к прекрасному полу, и грубая неотесанность, и просто плохо подстриженные ногти.

В Ирине, что греха таить, присутствовала и кокетливость, и истеричность, и все положенные женщинам недостатки — пусть и в легкой форме. Может быть, все дело было в их гармоничности? Любой человек в равной мере скроен из хорошего и дурного, но бывают чудесные исключения, когда слабости развиты ровно в той мере, чтобы привлекать, а не отталкивать. Краткую пору такой гармонии проходят почти все девочки-подростки — чтобы стремительно утратить и обрести вновь лишь в бальзаковском возрасте. Или не обрести никогда. Но бывают и счастливые исключения, которые остаются созвучными в своих достоинствах и недостатках в любые годы.

Мартин решил, что в Ирине ему нравится эта труднодостижимая гармония.

— А я — знаю! — отчеканил Павлик. — Их планету постигла своя, персональная катастрофа. Изменившая условия жизни так, что только коллективные организмы смогли выжить.

— Ты очень хорошо знаешь чужие расы, — признался Мартин.

— Это моя работа. Ведь я — специалист по контактам с гуманоидной группой рас, — скромно призналась амеба. — Так вот, Мартин! Предыдущее разрушение транспортной сети ударило только по цивилизациям, живущим на планетах нашего с тобой типа. Углеродные, дышащие кислородом формы жизни на водной основе были изменены. Кто-то — менее. Аранки, люди, геддары — почти неотличимы друг от друга. Кто-то — более. В нашем случае изначальная раса просто вымерла, успев создать нас...

— Ты хочешь сказать, что это было сделано специально? — воскликнул Мартин. — Не просто последствия разрушения межзвездных сообщений, а намеренный эксперимент над разумными расами?

— Конечно.

— Бред, — сказал Мартин. — Зачем? Я понимаю — естественный хаос после исчезновения высоких технологий, войны, варварство, эпидемии… Но сознательный эксперимент?

— Зачем? Миллиарды лет назад волна жизни прокатилась по нашей галактике, — сказал Павлик. — Я не стану гадать, что или кто был тому причиной. Думаю, ты и сам понимаешь: сколько ни облучай теплую грязную водичку, сколько ни пропускай через нее ток — жизнь из неорганики не получишь. Клетка — это слишком сложно для случайности! Но она возникла… и жизнь отправилась в путь. Обзавелась разумом. Стала постигать мир. Зачем?

— Это естественное стремление разума. Желание постигнуть окружающий мир...

— Чушь! — резко ответила амеба. — Единственное естественное стремление разума — максимально долго длить свое существование. Постижение мира — лишь способ обеспечения безопасности. Я спрашиваю тебя о другом — зачем нужен разум? Не примитивный, животный рассудок, а разум? Надеюсь, ты способен различать эти понятия?

— Способен, — ответил Мартин. — Разум нужен для той же самой безопасности. Существо, способное задаваться абстрактными вопросами, имеет куда больше шансов на выживание.

— Только в дальней перспективе. Ладно, допустим, что цепочка случайностей сумела закрепить разум в дополнение к рассудку. Но ведь большинству так называемых разумных особей разум в общем-то мешает. Они вполне способны обходиться рассудочной деятельностью. Выполнять несложную работу, соблюдать требования социального общежития, получать удовольствие от пищи, размножения, физиологических удовольствий различного плана. Животные прекрасно существуют в стаях, радуются своему существованию и не испытывают негативных последствий от разума.

Мартин невесело засмеялся:

— Что ж, ты прав. Большая часть человечества прекрасно обходится рассудочной деятельностью. Разум дремлет. И так, полагаю, у большинства гуманоидных цивилизаций. Что с того?

— Зачем нужен разум?

— Как средство выживания...

— Зачем нужен разум? — рявкнул Павлик,

— Чтобы задавать дурацкие вопросы! — заорал в ответ Мартин. — Чтобы терзаться смыслом жизни! Чтобы бояться смерти! Чтобы придумать Бога!

— Уже лучше, — мягко сказала амеба. — Если для рассудка хватает первой сигнальной системы, то разум, вынужденный оперировать абстрактными понятиями, создает вторую — речь. Не важно, как мы передаем свои мысли — колебанием воздуха, электронными импульсами, цветным узором на коже. Информация, оторванная от своего носителя, становится главным орудием разума. Средством постижения мира — и средством воздействия на мир. Но сделаем еще шаг, Мартин. Разум… что дальше? Что будет третьим этапом — после рассудка и разума? Какую сигнальную систему обретет над-разумное существо? Останется ли грань между мыслью и поступком, информацией и действием? Сущность над сущностью, что это? Уже Бог? Еще человек? Сколько этапов должна преодолеть жизнь, чтобы окончательно выделиться из косной материи? И что же заставляет нас биться о барьеры гомеостаза, обретая еще ненужные свойства — вначале рассудок, потом разум, потом… потом что-то, еще не имеющее названия. Что выдергивает нас из животного спокойствия, что гонит дальше? И в чьих руках пряник и плеть? Кто он — Великий Экспериментатор, возмутитель спокойствия, созидатель и разрушитель? Бог? Или всего-то над-разумное существо, терзаемое столь же страшной жаждой, как наша? Счастье ли разум? А счастье ли — над-разум? И сколько вообще ступенек в лестнице, начинающейся с рассудка? Звери не жаждут обрести разум, это мы порой пытаемся тянуть их из ласковых и нежных животных снов к своему разумному страданию. А разумные не стремятся сделать новый шаг — в нас еще жив тот древний ужас обретения разума, нежданного и непрошеного подарка свыше. Нам комфортно и сытно на нашем уровне постижения мира. Нам не нужно знание, которое мы не в силах Даже представить.

Амеба замолчала. Издала смешок.

— Нас манят сладкие пряники небес — абсолютная безопасность, вечная жизнь, великие знания. Надо лишь сделать шаг, от разума — выше! Но мы не хотим терять свой покой. Мы подозреваем, и не без оснований, что над-разум принесет нам новые горести, как разум когда-то принес тоску и страдания. И, копошась на поверхности грязных шариков-планет, оперируя лишь своим несовершенным разумом, мы пытаемся вырастить райское Древо Познания. Получить все, не обретая нового. Стать богами, оставаясь людьми. И тогда то, что стоит над нами, прячет пряники и берет кнут. И горит небо, и кипят океаны, и разума становится слишком мало, чтобы обеспечить выживание… За что ваш Бог покарал человечество потопом? За дерзость? Нет, за остановку! За пренебрежение полученным разумом, за торжествующий рассудок. За попытку остаться разумными животными. Подарки богов нельзя отвергать, Мартин! И если разум вновь построил себе уютную норку и решил остановиться — жди беды. Мы обречены бежать выше и выше, из грязи — в небо.

— Но… ключники… — начал Мартин.

— Ключники, как бы привлекательны ни были их дары, искушают нас остановиться. Дают разумным то, что должно принадлежать над-разуму: контроль над пространством, над сознанием, над жизнью и смертью. Как существо разумное, чувствующее себя комфортно и самодостаточно, я был бы рад принять дары ключников и прекратить развитие. Но как к этому отнесется над-разум? Поманит ли нас новыми пряниками, ради которых мы отвергаем дары ключников? Или вновь достанет кнут?

Амеба поднялась, встряхнулась, будто мокрый пес. Сказала:

— Вот и все наши претензии к ключникам, несущим галактике мир и процветание. Очень надуманные и необоснованные претензии. Но мы готовы рискнуть и навестить ключников в их доме.

Мартин еще посидел, следя за гротескной фигурой, с немыслимой грацией уходящей вдаль. У вздыбленной стены воды амеба выпустила ложноручку, помахала ему — и нырнула в синюю субстанцию. Уже стемнело, и беззариец почти сразу исчез из виду.

— Пряник и кнут, — пробормотал Мартин. — Почему всегда такой скучный выбор? Я не люблю сладкого.

Теперь Мартин пытался понять, о чем он будет говорить с Ириной. О ключниках, о далеких мирах, о грустных богах, подстегивающих эволюцию? Надоело. О самой Ирочке? О недавнем окончании школы, первом курсе университета, злых преподавателях, нудных занятиях и глупых однокурсниках? Смешно. О самом Мартине? Он немного повозился с этой идеей, осторожно, будто с предметом хрупким и скользким одновременно, вроде густо намыленной хрустальной вазы. Что он расскажет девочке, чем заинтересует? Искусством приготовления коктейлей? Кулинарными секретами? Чушь, все это женщины начинают ценить гораздо позже. Тогда — своими приключениями в иных мирах? Охоты на преступников, поиски убежавших жен и детей? Вот только чего стоят эти приключения по сравнению с четырьмя смертями Иры Полушкиной? Детский сад, штаны на лямках...

Мыльный хрусталь выскользнул из пальцев и разлетелся вдребезги.

С легкой паникой Мартин понял, что, кроме прошедшей ночи, у них и темы-то нет для разговора. Ничего страшного, конечно. Если бы секс непременно требовал душевной общности, рост населения на Земле давно прекратился бы.

— Мартин, садись, — позвала его Ирина.

Мартин сел рядом — мягкий пол прогнулся, образуя довольно удобное кресло, в котором можно было полусидеть-полулежать. Ирина поймала его руку, тихо сказала:

— Спасибо тебе.

Изобразив вежливую улыбку, Мартин совсем уж было решился спросить, что думает Ирочка о социальном устройстве беззарийцев, когда девушка продолжила:

— Я сейчас сижу, словно дура, и думаю, о чем с тобой поговорить. Не про универ же тебе рассказывать… И не про чужие миры, ты их куда лучше знаешь. Хочешь, какую-нибудь государственную тайну расскажу?

Мартин поперхнулся заготовленной фразой.

Но Мартин дурные мысли гнал прочь, ел с аппетитом и был вознагражден словами ключника:

— Эта еда максимально близка человеческой по виду, вкусу и происхождению. Но мне она тоже нравится.

Мартин благодарно кивнул. Все-таки иногда ключники отвечали… но только на невысказанные вопросы. Что-то в их поведении шло от балованных детей — которые никогда не выполнят прямую просьбу, но в то же время могут быть милыми и добрыми по собственной инициативе.

— Здесь грустно и одиноко, — немедленно сказал ключник, будто застеснявшись собственной доброжелательности. — Поговори со мной, путник.

Мартин отставил стакан с соком, кивнул.

— Я хочу рассказать об осиротевших детях, — сказал он. — Знаешь, такое порой случается...

Ключник ждал.

— Не знаю точно, почему исчезли их родители, — продолжил Мартин. — Так бывает. Катастрофа… чья-то злая воля… в общем, дети остались одни. Они ничуть не походили на родителей — мир менялся, и единственное, что родители смогли им дать — способность выжить в новом мире. И еще, наверное, память. Об исчезнувшем мире, об исчезнувших предках. О том, что они должны были быть другими. Не важно, лучше или хуже, — просто другими. И дети затаили обиду. О, какая это страшная вещь, ключник, — детская обида! Проще постигнуть тайну Библиотеки, чем тайну детской души. Гордые геддары воспитывают разумных существ из кханнанов — и больше всего на свете боятся позволить им обижаться. Аранки, бесстрашные и мудрые, ни в чем не отказывают детям… быть может, они постигли, как отзываются в будущем детские слезы? Обитатели Прерии-2 тоже обижены на злых богов, покинувших их предков… но они лишь носят обиду в себе… а эти осиротевшие дети решили бросить злым богам вызов. Раса дио-дао, обладая наследственной памятью, потеряла свою историю, сохранив лишь закостенелые ритуалы, а эти дети помнили Армагеддон, унесший их родителей...

Ключник, внимательно слушавший Мартина, беспокойно шевельнулся:

— Я понял последовательность. Не надо говорить лишнего.

— Тогда я умолчу о Шеали и Талисмане, — мстительно сказал Мартин. — Беззарийцы оказались способными детьми и достойными наследниками. Они создали новую цивилизацию… неприметную, неброскую, но способную бросить вызов самым сильным обитателям галактики. Они обрели чувство юмора — то немногое, что всегда отличает разум от рассудка. Они смогли многое… не сумели лишь одного — повзрослеть. Они так и остались брошенными детьми, одержимыми жаждой мести за родителей. Порой импульсивными, зачастую воинственными, всегда — самоуверенными… отвергающими саму мысль, что они смертны. Готовыми мстить за тысячелетние обиды — и не понимающими, что месть породит лишь ответную месть. Не думаю, что это биологическое свойство их расы. Скорее — социальный стереотип. Те, кто породил беззарийцев, не успели их воспитать.

— Воспитывал ли кто-то людей или геддаров? — спросил ключник.

— У нас было гораздо больше времени, — ответил Мартин. — Мы прошли свой путь. Мы повзрослели… как смогли, но все-таки повзрослели. А беззарийцы — пока еще нет. И я не знаю, остался ли теперь для них шанс повзрослеть.

— Ты боишься за беззарийцев, — сказал ключник.

— Боюсь, — признался Мартин.

— Какая для тебя разница, умрет цивилизация разумных амеб или продолжит жить? Что тебе с того, человек?

— Мне понравился коньяк их производства, — ухмыльнулся Мартин.

Ключник помолчал. Покачал головой:

— Здесь грустно и одиноко, путник...

— Я не закончил, — быстро сказал Мартин. — Беззарийцы — талантливые дети. Со всеми подростковыми комплексами. Но вряд ли у нас, у людей и геддаров, дио-дао и аранков, есть повод гордиться. По меркам Вселенной — все мы еще в колыбели. И даже научившись ползать по манежу и трясти погремушками, мы остаемся где-то в начале пути.

— Вы уже не в манеже, — сказал ключник. — Вы уже сделали первые шаги.

— Что ж, пускай мы вползли на первую ступеньку лестницы, ведущей на второй этаж, — поправился Мартин. — Есть повод гордиться. Но научимся ли мы ходить, если нас станут носить на руках? Станем ли отдергивать руки от огня, если спрячут спички? Поймем ли, что такое ток, если заклеют розетки, возьмем ли ложку, если еду станут подносить ко рту, привыкнем ли жевать, если нас кормят тюрей?

Ключник тихо засмеялся:

— Научится ли ребенок держать равновесие, если ему подарить вначале трехколесный велосипед? А если он хочет научиться летать — пускать ли его на крышу? Успокойся, Мартин. Это просто к слову… пример двусмысленности любых аналогий. Вы не дети, а мы не воспитатели. Никто не собирается вас опекать. Никто не отбирает ваших игрушек. Никто не пережевывает вашу кашу. Колотите друг друга ядерными погремушками, копайтесь в песочнице в поисках кладов, теребите свой геном. Разве мы хоть что-нибудь вам запрещали? Разве не позволяли разбирать подаренные игрушки или переделывать палки-копалки в копья?

— Но… — начал Мартин.

— Да, детям свойственно сердиться на родителей за лишнюю опеку, — продолжил ключник. — Но еще больше детям свойственно видеть надзор там, где его нет и не было.

Мартин смотрел на ключника, тщетно пытаясь поймать хоть тень мимики… немного улыбки… немного насмешки или презрения… Ничего. Неподвижная маска лица под густым черным мехом.

— Что ж… — сказал Мартин. — Тогда мы будем продолжать играть со спичками. Пока не придут те, кто отберет опасные игрушки у всех сразу.

— Ты так уверен, что игры со спичками кончаются пожаром? — спросил ключник.

— Я уверен лишь в том, что игры с огнем кончаются потопом, — ответил Мартин. — Мне не убедить тебя в этом… я лишь прошу не наказывать детей, что позвонили в пожарную охрану.

— Они не звонили, Мартин, — сказал ключник. — Они решили сжечь все спички разом… не понимая, что пожар, спрессованный в одно мгновение, — это взрыв.

Ключник замолчал. Сейчас он сидел совсем как человек, погруженный в раздумья, подперев голову руками, и Мартин никак не мог отделаться от ощущения, что ключник с кем-то разговаривает… обсуждает его слова… принимает решение...

Потом ключник поднял голову:

— Ты развеял мою грусть и одиночество, путник. Входи во Врата и продолжай свой путь.

Мартин молчал. Не двигался. Не задавал бесполезных вопросов, но и не пытался встать.

— Родители могут отшлепать проказничающих детей, — тихо сказал ключник. — Тем более если это брошенные дети… брошенные ими, когда не осталось иного выхода… не забытые, но оставленные на произвол судьбы… Родители могут отшлепать детей, но они не станут отрывать им головы. Не бойся за беззарийцев, Мартин.

— Черт побери… — выдохнул Мартин. — Вы...

— Те, кто налил воду разума в новый сосуд, сами выбирали свой путь, — продолжал ключник. — Они не хотели оставлять Беззар безжизненной синей пустыней. Они многое забыли, но многому и научились. Не тревожься за насмешливых обитателей Беззара, Мартин. Продолжай свой путь.

— Ирина, — сказал Мартин. В голове был полный сумбур, и он понимал, что спрашивать бесполезно. Но не мог не задать вопроса — Ирина-пять значила для него куда больше, чем все клиенты… чем четыре первые девушки, носившие то же самое имя.

Ключник не ответил. Он опустил голову, глядя в пол.

— Вы не всесильны, — сказал Мартин. — Ведь верно? И сейчас вы столкнулись с тем, что не по силам вашей расе… так почему же продолжаете играть во всемогущих богов? Почему не протянете нам руку… ну, пусть не нам… аранкам… дио-дао… хотя бы своим собственным потомкам? Если вы не хранители и не наставники, не надсмотрщики и не проводники… неужели вы не можете стать друзьями? Старшими братьями?

Ключник молчал. Потом посмотрел в глаза Мартину — и тот уловил во взгляде иронию, горькую и усталую иронию мудреца, окруженного глупцами.

А потом ключник исчез.

— Аудиенция окончена, — немного растерянно сказал Мартин. Еще ни разу ключники не прибегали к такому методу окончания разговора.

— Нам лишь кажется, что мы живем непрерывно, — сказал Мартин, опускаясь в кресло перед ключником. — Фотону, быть может, тоже мнится, что он — частица, но мы-то знаем — он еще и волна.

— Любопытно, — решил ключник и заерзал. Это был мелкий ключник, то ли детеныш, то ли низенький от природы.

Живой блеск глаз почему-то заставлял Мартина думать, что ключник молод.

— Тот ли я копался в песочнице, озабоченный строительством куличиков? — произнес Мартин. — Тот ли я путался в застежках, снимая первый бюстгальтер с первой женщины, и преждевременно кончил? Тот ли я зубрил ночами, впихивая в голову знания, никогда не потребовавшиеся в жизни? Тот ли я, что сейчас сидит перед тобой? Атомы моего тела сменились несколько раз, всё, во что я верил, оказалось недостойным веры, всё, что я высмеивал, оказалось единственно важным, я всё забыл и всё вспомнил… так кто же я? Частица или волна? Что во мне от мальчика с кудрявыми волосами, глядящего исподлобья со старого снимка? Узнает ли меня школьный друг, вспомнит ли мои губы девчонка из параллельного класса, найду ли я, о чем говорить со своими учителями? Взять меня пятилетнего — да в нем больше сходства с любым пятилетним ребенком, чем со мной! Возьми меня восемнадцатилетнего — он тоже думает гениталиями, как любой восемнадцатилетний пацан! Возьми меня двадцатипятилетнего — он еще мнит, что жизнь вечна, он еще не вдыхал воздух чужих миров. Так почему же мы думаем, будто нам дана одна-единственная непрерывная жизнь? Самая хитрая ловушка жизни — наша уверенность, что умирать еще не доводилось! Все мы умирали много раз. Мальчик с невинными глазами, юнец, веселящийся ночами напролет, даже тот, взрослый, Мартин, нашедший всему в жизни ярлычок и место, — все они мертвы. Все они похоронены во мне, сожраны и переварены, вышли шлаком забытых иллюзий. Маленький мальчик хотел быть сыщиком — но разве его мечты имеют хоть каплю сходства с моей нынешней жизнью? Юноша хотел любви — но разве он понимал, что хочет лишь секса? Взрослый распланировал свою жизнь до самой смерти — но разве сбылись его планы? Я уже другой… я каждый миг становлюсь другим, вереница надгробий тянется за мной в прошлое — и никаких Библиотек не хватит, чтобы каждый умерший Мартин получил по своему обелиску. И это правильно, ключник. Это неизбежно. Уныл и бесплоден был бы мир мудрых старцев, прагматичен и сух мир взрослых, бестолков и нелеп мир вечных детей. Грусть и виноватость вызывает ребенок, отвергающий детство, торопящийся жить, вприпрыжку несущийся навстречу взрослости. Грусть и виноватость… будто наш мир оказался слишком жесток для детства. Смущение и жалость вызывает взрослый, скачущий наперегонки с детишками или балдеющий в сорок лет под «металл». Смущение и жалость… будто наш мир оказался недостойным того, чтобы вырасти. Молодящиеся старички, мудрствующие юнцы — все это упрек миру. Слишком сложному миру, слишком жестокому миру. Миру, который не знает смерти. Миру, который хоронит нас каждый миг. Если бы мне дали самую вожделенную мечту человечества, если бы мне вручили бессмертие, но сказали: «Расплатой будет неизменность» — что бы я ответил? Если в открывшейся вечности я был бы обречен оставаться неизменным? Слушать одну и ту же музыку, любить одни и те же книги, знать одних и тех же женщин, говорить об одном и том же с одними и теми же друзьями? Думать одни и те же мысли, не менять вкусы и привычки? Я не знаю своего ответа, ключник. Но мне кажется, это была бы чрезмерная плата. Страшная плата, с лихвой перекрывающая вечность. Наша беда в том, ключник, что мы как фотон — дуальны. Мы и частица, и волна… язычок пламени-сознания, что пляшет на тяжелых нефтяных волнах времени. И ни от одной составляющей мы отказаться не в силах — как фотон не может остановиться или потерять одну из своих составляющих. И в этом наша трагедия, наш замкнутый круг. Мы не хотим умирать, но мы не можем остановиться — остановка будет лишь иной формой смерти. Вера говорит нам о жизни вечной… но чья жизнь имеется в виду? Меня — малыша, быть может, самого невинного и чистого, каким я был? Меня — юноши, романтичного и наивного? Меня — прагматичного и сухого? Меня, разбитого старческим маразмом и болезнью Альцгеймера? Ведь это тоже буду я… но каким же я воскресну в вечности, неужели беспомощным слабоумным? А если я буду пребывать в здравом уме и твердой памяти — то чем провинился обеспамятевший старик? А если воскреснет каждый «я» — то хватит ли места в раю хотя бы для меня одного?

Мартин замолчал на миг, втайне надеясь, что ключник что-нибудь скажет.

Но ключники никогда не давали ответов. Маленький ключник возился в кресле, внимательно смотрел на Мартина и молчал.

— Лишь иллюзия непрерывности дает силы жить, не замечая тех нас, что, будто тени, падают к ногам, — сказал Мартин. — При каждом шаге, при каждом вдохе. Мы умираем и оживаем, мы оставляем мертвым хоронить своих мертвецов. Мы идем, зная, что мы — частица, но надеясь, что мы — волна. У нас нет выбора, как нет выбора у фотона, несущегося от звезды к звезде. И может быть, мы должны быть благодарны за то, что у нас нет выбора.

Мартин замолчал.

— Ты развеял мою грусть и одиночество, путник. Входи во Врата и продолжай свой путь.

Мартин кивнул, продолжая сидеть.

— Фотону, что выплеснула сверхновая, быть может, и мнится, что он частица. Никогда не интересовался, умеют ли фотоны думать, — сказал ключник и улыбнулся, обнажая гладкие белые пластинки зубов. — Но и фотон однажды закончит свой путь. На сетчатке твоего глаза или в фотосфере другой звезды — не важно. Он все равно не исчезнет бесследно.

Мартин кивнул и встал.

— Мне понравилась твоя аналогия, — сказал ключник. — Никогда не забывай — ты не только частица, ты волна.

— Ключник! — пораженно воскликнул Мартин. Но ключник не замолчал, встав с кресла. Он оказался совсем низеньким, по плечо Мартину. Смешное мохнатое коротконогое существо с глубокими темными глазами...

— Самая хитрая ловушка жизни — уверенность, что предстоит умирать, — сказал ключник, не отрывая взгляда от Мартина. — О как легко и просто было бы жить, зная, что ты смертен! Как волнительно быть всего лишь элементарной частицей, несущейся сквозь вечную тьму! И как элементарно быть вечной волной, неизменной не только в пространстве — во времени! Но любая крайность губительна, Мартин. Отвергая вечность, мы теряем смысл существования. Но, отвергая изменчивость, мы теряем смысл самой вечности...

Ключник шагнул к Мартину, и тот с дрожью в теле ощутил прикосновение к запястью маленькой волосатой ручки.

— Страх — скорлупа разума, устрашившегося непознанного, — прошептал ключник. — Страх — свойство каждой личности. Но случается и так, что страх становится свойством целого общества… Ты не должен бояться, Мартин. Ибо страх убивает разум. Страх есть маленькая смерть, влекущая за собой полное уничтожение...

Мартин нахмурился и продолжил:

— Я встречу свой страх и приму его. Я позволю ему пройти надо мной и сквозь меня...*6

Ключник расплылся в улыбке:

— Отправляйся на Шеали, Мартин. И сделай то, чему суждено быть исполненным.

Он исчез так мгновенно и бесследно, что сознание не сразу согласилось принять это исчезновение. Мартину пришлось опустить взгляд, чтобы избавиться от фантомного ощущения — руки ключника на своем запястье.

— Застрелиться и не жить, — пробормотал Мартин, осмысливая случившееся. — Быть того не может!

Только что он получил приказ от ключника! Его, свежеиспеченного сотрудника госбезопасности России, призвали на службу всемогущие ключники!

«Полицейский — взрослый. Он уже не умеет думать».

Мартин кивнул. Вздрогнул, осмыслив сказанное:

«Что значит — не умеет думать?»

«Не уметь думать — это означает не уметь думать».

«Ты — думаешь?»

«Конечно».

«Другие дети?»

«Да».

«А взрослые?»

Девочка что-то прощебетала. Кажется, это было местным аналогом смеха:

«Извини, я думала, ты знаешь. Конечно же — нет».

«Ты поэтому убежала? Когда узнала, что я взрослый?»

«Да. Я растерялась. Я не сразу осмыслила, что ты — Чужой и умеешь думать, даже когда стал взрослым».

«Но ваши взрослые — говорят, — напомнил Мартин. — Они работают, ходят через Врата, управляют машинами...»

«Они это умеют. Это...» — Девочка замолчала.

«Рассудок?» — подсказал Мартин.

«Рассудок. Правильно. Они научились. Они были детьми, умели думать. Они узнали всё, что им нужно для жизни. И перестали думать. Думать — трудно. Думать больно и опасно. Если в мире нет неизвестных опасностей — тебе вовсе не нужно думать».

«Именно поэтому убийца… сошел с ума?»

«Он не сошел с ума, а пришел к уму, — терпеливо сказала девочка. — Он встретил новую сущность — тебя. В детстве его не подготовили к встрече с Чужими. Ты вел себя как шеали, но не был шеали. Рассудка не хватило, и ему снова пришлось думать. Он был шокирован разумом. Он заболел. Он не успел осмыслить новое и стал действовать как первобытный шеали — убивать слабых, чтобы спасти себя. Мне очень его жаль».

«Как шеали перестают быть разумными? — спросил Мартин. — Я хотел бы знать».

Девочка пристально смотрела на него.

«Извини, я только теперь поверила, что ты разумный. Ты принял новое сразу. Прости, я сомневалась».

«Ничего. Ты расскажешь мне, как шеали перестают быть разумными?»

«Да. А ты берешь меня в свою стаю?»

«Ну не могу же я тебя тут бросить? Ты ведь умрешь тогда».

«Я попробую выжить. Я умная, я что-нибудь придумаю. Можно уйти в леса и жить как дикари. Там есть хищники, но я сделаю...»

«Ты хочешь есть?» — спросил Мартин.

«Очень», — мгновенно ответила девочка.

«Какой же я дурак… Идем».

Разве что временами хихикали и заговорщицки улыбались, глядя друг на друга. Мартину никогда не нравилось такое поведение, порой демонстрируемое влюбленными парочками, — чудилась в переглядываниях и подмигиваниях фальшь, демонстрация отношений вместо настоящих чувств. Но сейчас он с удовольствием обменивался с Ирой хитрыми взглядами и гримасами, ничуть того не смущаясь.

Второй священник вскинул крылья уже без колебаний:

«Познавшие добро и зло… утратившие покой… стремящиеся познать непознаваемое… изменившие землю и воду… разделившие жизнь и смерть… не ставшие счастливыми...»

— Что-то подобное я читал и у нас… — пробормотал Мартин — просто, чтобы прогнать наваждение.

Ирина тихо ответила:

— К чему-то подобному приходит любой разум.

«Тысячелетия боли и крови… поиски и поражения… в погоне за бытием… смысл смысла… в страхе и печали… слабые крылья бури… узнавая жизнь — познаешь смерть...»

Внезапно, с каким-то неожиданным холодным равнодушием, Мартин подумал, что Адам и Ева, вкусив от Древа Познания, вовсе не стали смертными. Они лишь поняли, что смертны. Поняли — поскольку именно в тот миг обрели разум. Променяли вечное райское бездумье на быстротечные муки разума.

Кто сказал, что плоды Древа Познания сладки? Дьявол? Что ж, он известный обманщик. Сок райского яблочка был горьким, как хина, и режущим, будто толченое стекло. Но когда он касается губ, ты уже не в силах отбросить запретный плод. Ты плачешь, будто зверь, лизнувший окровавленное лезвие. Плачешь. захлебываясь собственной кровью, — и продолжаешь лизать смертоносный клинок...

Точно так же осознает свою смертность любое существо, вкусившее горький плод познания. Осознает — и остается жить с этим знанием, не в силах дотянуться до сладкого плода Древа Жизни. У тебя всегда есть выбор — отказаться от жизни, но у тебя нет выбора — отказаться ли от разума. Ты можешь глушить его алкоголем или наркотиками, сходить с ума или добиваться нирваны. Но только шеали нашли окончательный выход. Только шеали сумели вытошнить непрошеный дар, выплюнуть его под ноги жестоким богам.

— Я расскажу про тех, кто остается в середине, — сказал Мартин. — Не про неудачников — их повесть слишком горька и скучна. Не про победителей — их историю не рассказать словами. Люди середины — их всегда больше, чем победителей и проигравших. На любой планете, у любой расы… даже у ключников.

Ключник не мигая смотрел на Мартина.

— Когда-то проблемы решались очень просто, — сказал Мартин. — Если одно племя обрело разум, а другое так и осталось стаей — оно превращалось в пищу. В мишень для стрел, которые не сумело придумать. В костяные наконечники для копий. Это были простые времена — и они еще долго оставались такими. Те, кто опоздал в гонке, кто отстал хотя бы на полшага, — превращались в рабов. Загонялись в резервации и анклавы. Вставали по заводскому гудку и с первым лучом солнца. Простые времена — простые решения. Но простое время кончилось.

Ключник молчал.

— Кто-то сумел дотянуться до неба. Кто-то сумел откусить от Древа Жизни. Кто-то оставил разум про запас — как мы оставили свои инстинкты на чердаке сознания. Что это было — один краткий миг или целая эпоха? Я не знаю. Но когда молодые боги уходили, сжигая за собой мосты, за их спиной оставались люди середины. Те, кто не сумел. Те, кто не захотел. Те, кто выбрал привычный и не страшный путь разума...

— Боги не сжигают мостов, Мартин, — сказал ключник. — Для этого есть люди.

Мартин осекся.

— Спасибо за нашу историю, — продолжил ключник. — Но история людей середины — очень банальная история… Здесь грустно и одиноко, путник.

— Вы сами разрушили транспортную сеть… — прошептал Мартин. — Так? Вы или ваши предки — те, кто не вышел на новую ступень...

Ключник молчал.

— Люди середины, — сказал Мартин. — Мы считали вас богами… или почти богами… а вы всего-то — люди середины. Те, кто не смог. Кто оправился от горечи поражения — и повторяет