Лекция: Приводится с сокращениями 13 страница
– Мне кажется, Вилли, что Салли бросил меня.
– Подожди! Что ты такое говоришь?!
– Салли меня бросил. Ради йоги‑инструкторши из Аризоны. Это произошло десять минут назад. Пока мы с ним выясняли отношения, она перетаскала все его барахло в машину.
Я так опешила, что смогла только выругаться.
– Не знаю, что мне теперь делать, – сказала она.
Я снова выругалась.
– Ты б ее видела – длиннющая дылда, года тридцать четыре, зубки паршивенькие, и не то что не смазливая, а вообще никакая, – продолжала моя подруга. – Зато у нее есть одно обалденное преимущество – она здорова. Просто пышет здоровьем. Никаких волчанок в заднице, вообще ничего. Они познакомились в больничном буфете, пока я была на процедурах. Как ее туда занесло, такую здоровую? – Кларисса зловеще усмехнулась. – Да заноза у нее, видите ли, засела в ее розовеньком пальчике.
– Ой, Кларисса, я прямо не знаю, что и сказать…
– А ты и не говори. А то я расплачусь. А если уж я начну плакать, это конец.
– Все, я еду к тебе! Сегодня же выезжаю.
– Не надо. Я ненавижу эту квартиру, ненавижу этот город, они напоминают мне Салли. Я не могу здесь находиться.
– А я ненавижу Салли.
– А я его люблю, – сказала Кларисса, и вдруг ее понесло: – Я не знаю, что мне делать! Не знаю, куда мне пойти! Не знаю, что делать! Мне кажется, я убью его, если увижу!
По опыту я знала: подобного рода разговоры всегда были для Клариссы началом конца. Она, как сильная личность, громила и изничтожала все вокруг, включая себя саму. Вдохнув поглубже, я начала лихорадочно думать, но у меня не получалось – у меня самой мир начал раскалываться на части.
И тут в трубке раздался голос моей матери, которая все это время, оказывается, бессовестно подслушивала нас из своей комнаты:
– Что значит, ты убьешь Салли? Что за ерунда?! А, Кларисса? Давай‑ка лучше приезжай сюда, в Темплтон! Я работаю в больнице, пусть и не в ревматологии, но могу тебе гарантировать, что у нас тут лечение первоклассное! К тому же я буду спокойно ухаживать за тобой. И покормлю… У тебя здесь своя комната, и она ждет тебя.
– Ви, но ты же работаешь в отделении по уходу за умирающими, – промямлила вконец перепуганная Кларисса.
– Да, Ви, ты подумай, что говоришь, – вмешалась я.
– Замолчите обе! – стояла на своем Ви. – Разжужжались! Разумеется, Клариссу никто не будет класть в отделение для умирающих. Просто здесь, в Темплтоне, ей будет лучше. Кларисса, детка, я закажу тебе билет и попрошу своего старого приятеля отвезти тебя в аэропорт. Он живет в Ной‑Вэлли. Дай мне только пятнадцать минут.
– Мне надо идти, – сказала вдруг Кларисса. – Мне просто очень надо!..
В трубке что‑то брякнуло, и мы с матерью хором крикнули:
– Кларисса!..
Я прижимала трубку к уху, слушая дыхание матери, а она сказала:
– Ладно, я ей сама перезвоню, как только обо всем договорюсь.
– Спасибо тебе. Огромное тебе спасибо, Ви!
– А ты‑то чего? Я же не для тебя стараюсь, так чего благодаришь?
И тут я почувствовала, как у меня внизу живота что‑то лопнуло, и я посмотрела вниз, на свои голые ноги. В ужасе я только и смогла вымолвить:
– Ви…
– Ну что, Вилли? Мне надо звонить в аэропорт!
– Ви, ты мне нужна… Прямо сейчас. Прямо сейчас!..
Я бросила телефонную трубку и услышала материны шаги, несущиеся по лестнице. Пока она неслась мимо всех этих многочисленных огромных комнат, я старалась не шевелиться.
Ворвавшись в мою комнату и глянув на мои ноги, мать в ужасе прикрыла рот рукой. Мы обе стояли, замерев и глядя на мои ноги, по которым алыми струйками стекала кровь, уже пропитавшая коротенькие штанины моих шорт.
Глава 25 БУРЯ
Я видела все совершенно отчетливо, но происходило это будто не со мной. Мозг мой словно отключился, а тело двигалось само по себе, когда я стягивала с себя шорты и промокалась полотенцем, которое дала мне мать, когда надевала чистое белье и джинсы и даже когда не забыла прихватить толстенный конверт, который получила в тот день по почте – чтобы было что почитать в больничном коридоре. Я послушно последовала за матерью на улицу и села в машину, которую она гнала со скоростью, угрожавшей дрозофильным жизням прогуливающихся по улицам туристов. Она пролетала мимо них с таким свистом, что бейсболки слетали с их голов, а купленные в сувенирных магазинах бейсбольные биты вываливались от испуга из рук. Свернув на Речную, мы вскоре подъехали к больнице. Мать усадила меня на каталку и повезла в кабинет дежурного врача, который вправлял плечевой сустав какому‑то маленькому мальчику. Когда она не вполне внятно объяснила, что со мной произошло, у мальчика глаза вылупились так, что, я думала, сейчас просто лопнут, и я мрачно представила себе, как они потекут по его личику эдакими раздавленными виноградинами. Дежурный врач, не говоря ни слова, оставил мальчика на санитарку и последовал за моей матерью в смотровой кабинет, где помог ей раздеть меня, а потом, когда мать, все больше не сдерживаясь, начала просто‑напросто орать, вытолкал ее в коридор, где ее толстозадые подружки медсестры принялись, утешая, душить ее в своих медвежьих объятиях. А доктор, уложив меня на покрытую бумажной простыней кушетку, спокойным и невозмутимым голосом попросил меня расслабиться.
Глава 26
ПОСЛЕ БУРИ
После ультразвука, оставившего, словно слизень, сопливые жирные следы на моем животе, после осмотра у помятого заспанного психиатра, от которого почему‑то пахло попкорном, я, дрожа на своей бумажной подстилочке, ждала приговора. С минуты на минуту мне должны были сообщить, потеряла ли я Комочка. Я думала о Клариссе, о Ви, о привидении, густеющем сейчас в моей комнате, и старалась не представлять себе Комочка, не представлять, как он, если он еще там, до крови рвет себе ладошки от горя, не желая рождаться у такой идиотской мамаши. Я прямо видела, как он, обвившись пуповиной, старается просунуть в петлю свою крошечную кротовью головку.
Время шло, а я все лежала, прислушиваясь к всевозможным звукам – к шарканью обуви медсестер, к приглушенным голосам, – и даже уловила прилетевший из буфета кофейный запах.
Пока время нескончаемой тяжестью давило на меня, я думала о нашем озерном чудовище, об одиночестве, веками сопровождавшем его под толщей воды, и мне хотелось плакать от жалости к бедному милому зверю. Это ж надо – столько времени жить в таком одиночестве и в таком холоде! Бедный Глимми, с какой тоской он, наверное, смотрел из глубин на моторные лодки, разрезающие гладь воды, – должно быть, вот точно так же мы смотрим на киноэкран, чтобы увидеть там отражение самих себя.
Наконец, низко опустив голову, вошла моя мать. Затаив дыхание, я в ожидании смотрела на нее, пока она брала стул, придвигала его к моей кушетке и садилась. Взяв меня за руку, она поцеловала ее.
– Ага, значит, я все‑таки потеряла его, – сказала я. – Ну что ж, ладно. – Опустошения и страха я в тот момент не испытывала, облегчения, правда, тоже – только какое‑то оцепенение.
Но мать все молчала, только раскачивалась тихонько на стуле с закрытыми глазами – видимо, собиралась с духом и молилась про себя.
Потом она открыла глаза, прокашлялась и сказала:
– Солнышко, когда ты поняла, что беременна, ты анализы сдавала?
– Господи, какие еще анализы? Нет, конечно.
– А почему, детка?
– Ну потому что месячные у меня прекратились и меня тошнило все время. И так все было ясно.
– Ага. – Она снова закрыла глаза.
В кабинет ворвались больничные звуки, только теперь к ним прибавился еще новый – это мать нервно постукивала ногой об пол.
– Так вот мы думаем, Солнышко, что ты на самом деле не была беременна.
– Как это? – растерянно моргая, спросила я.
– Ты когда‑нибудь слышала о таком понятии, как ложная беременность? Это случается на нервной почве. Женщине кажется, что у нее все симптомы беременности, но на самом деле она не беременна.
– Как это? Но у меня‑то не такое…
– К сожалению, очень похоже, что как раз такое.
– Подожди, Ви, но я же не сумасшедшая! У меня три месяца подряд не было месячных! Меня все время тошнило. У меня живот стал расти. Нет, никакая это не ложная беременность, а самое настоящее кровотечение. Это был Комочек.
– Вилли, твое кровотечение – это просто обильная менструация. А все остальное у тебя в порядке.
– В порядке? – воскликнула я, переходя на истеричные нотки.
– Видишь ли, человеческий мозг иногда бывает сильнее тела и проделывает с ним всякие фокусы, заставляя его поверить в то, чего на самом деле нет, – объяснила мать. – А иногда как раз боязнь беременности вводит в заблуждение эндокринную систему, заставляя ее поверить в то, чего нет. Психиатр сказал, что у тебя все в норме, просто ты, похоже, находилась какое‑то время в состоянии чудовищного стресса.
В образовавшейся тишине я слышала бубнящий в холле телевизор, проехавшую по коридору каталку и нытье какого‑то маленького ребенка, просящегося домой.
– Господи, да я просто не могу в это поверить! – недоумевала я.
Ви устало улыбнулась:
– Вильгельмина, ты на свете не одна, с кем такое произошло. Представь себе, такое случалось даже с мужчинами. Со многими случалось, и не только в этой больнице.
– Хорошо, Ви, тогда назови хоть кого‑нибудь!
Мать покопалась в памяти.
– Английская королева Мария Тюдор. Она очень долгое время считала, что беременна, а сама, конечно, не была, потому что была стерильна.
Я удивленно вытаращила глаза.
– Ты имеешь в виду Кровавую Мэри?! Эту женщину, казнившую тысячи подданных?
– Вообще‑то я не говорила, что это всегда происходило только с психически здоровыми людьми, – ответила мать, пряча усмешку.
– Но ты же сказала, что психиатр признал меня нормальной.
– Да, признал, слава Богу.
– Ой, меня, кажется, сейчас вырвет.
– Что ж, зато мы хоть знаем, что это не из‑за беременности, – утешила меня Ви.
И она заулыбалась, сверкнув амальгамой зубных пломб.
– Знаешь, Ви, – сказала я, – я люблю тебя ужасно, но иногда мне кажется, что и чуточку ненавижу тоже.
– Ну, это понятно. – Она встала и поцеловала меня в лоб. – Я тоже тебя люблю. И совсем не хотела тебя обидеть. Мне искренне жаль, что так получилось, сочувствую твоей потере.
– А я ведь потеряла, Ви. Правда, потеряла что‑то. У меня правда такое ощущение.
Она убрала с моего лица волосы и внимательно посмотрела в глаза.
– Я тебя хорошо понимаю, Вилли. И мне очень жаль, что так получилось.
Ви ушла оформлять бумаги, а я все водила и водила руками по животу, но так и не уловила там внутри никакого сердцебиения. Кишки, кровь, пустой воздух и всякие жидкости – вот что там было. И никто, оказывается, не рос у меня внутри – никогошеньки, никакого даже самого крошечного Комочка!
Долго я ждала Ви на этой больничной койке, пока не поняла: она ушла специально, чтобы дать мне возможность побыть одной. Тогда я взяла в руки конверт, который принесла с собой, конверт, подписанный размашистым почерком Клариссы. Быть одной мне сейчас совсем не хотелось. За окном уже сгущался вечер, когда я надорвала конверт и извлекла из него ксерокопии книжных страниц. Я прочла их на одном дыхании дважды подряд. Ви все не возвращалась. В тот вечер я читала и перечитывала эти страницы снова и снова, потому что благодаря им могла не думать о Ви, о несуществующем Комочке, о Клариссе и о зловещем красноватом свете вокруг меня. И это была благодатная передышка.
Глава 27
НАБРОСКИ И ФРАГМЕНТЫ
Вот что я увидела, когда открыла конверт.
1. Записка, настроченная сумасшедшим почерком Клариссы:
В., проверь‑ка вот это. Нашла в одном сборнике. Называется: «Наброски и фрагменты. Посмертное собрание неизданных произведений Джейкоба Франклина Темпла, составленное и опубликованное его дочерью Шарлоттой Франклин Темпл». Издано в 1853 году типографией «Финни и сын», Темплтон, Нью‑Йорк. В конце также приведены примечания Шарлотты. Может, разгадка найдется там?
С любовью, К.
2. Отрывок со страницы 334:
…содержит в себе настоящие загадки! Например, в прошлом году по городу гуляла такая вот странная история. Как‑то раз три девицы отправились в лес по землянику, сбились с пути и заблудились. Бесцельно блуждая по темной чаще, преисполненные горя и отчаяния, девицы начали ссориться, и одна, разобидевшись на подруг, убежала от них. Страшась приближающейся ночи и огромного медведя, по слухам, обитавшего в тех лесах, две другие девицы пустились бежать и вскоре нашли потерянную тропинку. Спеша домой, они услышали донесшийся из чащи вопль, и такая жуть их обуяла, что кровь едва не свернулась в их жилах. Изодранные колючками и потерявшие дар речи от ужаса, прибежали они по домам. Третья девушка так и не вернулась к утру, и тогда мужчины со всего города отправились на ее поиски, но нашли только обрывок ее подола, а посему было решено, что девушка заблудилась и сгинула в лесу навеки.
Но глубина этой тайны не исчерпывается сказанным, ибо к следующей весне исчезнувшая девушка обнаружилась – она преспокойно жила у себя дома, словно ничего не произошло вовсе. Родные ее на все расспросы молчали, будто воды в рот набрали, однако вскоре всевозможные очевидные факты стали объявляться сами собой, порой противореча всему остальному – тому, например, что на лице девушки имелось теперь три ужасных шрама на‑вроде следов от огромных когтей, и что в ее некогда черных, как вороново крыло, волосах безвременной сединой застыл пережитый ужас, и что ее мать, женщина щуплая и сухая как жердь, скрываясь от людских глаз всего только месяц, ни с того ни с сего произвела на свет божий волосатого младенца‑великана, и что городской почтальон видел ее однажды в Онеонте, когда она стирала в реке белье, и мог бы поклясться, что женщина отнюдь не была беременна. Но самым странным в этой истории было, пожалуй, одно наблюдение, и заключалось оно в том, что девица та, всякий раз завидев одного местного джентльмена, начинала дрожать как тростинка на ветру и бежала прятаться. И странным было как раз то, что сей джентльмен хоть и был, по общему признанию, похож на медведя, но происходил, из семьи почтенных и уважаемых горожан, считался благодаря своей робости и мягкости едва ли не бабой и никогда бы не смог…
3. Примечания Шарлотты:
Этот фрагмент представляется мне наиболее загадочным, ибо мне достоверно известно, что мой отец скрывал от всех эту историю и держал ее среди своих самых важных бумаг. Это как раз и любопытно, потому что основана она на всем известных слухах, которые я помню с самого детства. В той настоящей версии девушек было не три, а четыре. Только две из них благополучно вернулись в тот вечер домой, одна вообще не вернулась, а возвращение еще одной было таким, как описано выше. Той девушкой, что не вернулась, была юная Люсиль Смолли. Бедняжка Ада Финни явилась домой в точности так, как было описано выше, и, возможно, смерть от кори, постигшая ее вскорости после ее внезапного появления, была для нее благодатным исходом, потому что беспрестанные слухи о том, что ее брат на самом деле был ее сыном, покрыли бы ее имя несмываемым и нестерпимым позором. (Кстати, неправдой следует назвать и все разговоры о подозрительной волосатости Саймона Финни, у которого уже с пятнадцати лет на макушке имелась проплешина.) Две другие девушки, те, что благополучно вернулись домой, сделались впоследствии почтенными городскими матронами. Юфония Фолкнер, урожденная Шипман, стала ревностным членом методистского церковного хора, а Бетти Райс, урожденная Кокс, вышла замуж за нашего обожаемого мэра и народила на свет десятерых ребятишек.
Глава 28
САГАМОР (Чингачгук – Большой Змей)
Как‑то ночью я понял, что девчонка – дикарка. Лет ей тогда было восемь‑девять. Проснулся ночью и слышу, как она бродит по хижине. Подняла шкуру и выглянула в ночь – ясную такую ночь, небо в россыпях звезд. Отломила сосульку и запихнула себе в рот. Я поскорее глаза закрыл, понял – она готова проглотить весь мир.
А то было ей еще семь. В семь мы держали Безымянку в хижине. Это внучка моя – Безымянка. Такие страшные вещи с нею произошли, с нею, с ребенком – язык она себе откусила, и было ей всего четыре или пять годков. К девяти она уже выросла в красавицу. Кожа гладкая как гриб – без солнечного света‑то – да нежная что мышиное брюшко. Личиком и на Кору похожа, и на моего сына: глаза Ункасовы, а статью в Кору пошла. И созрела рано, быстро вырастала из одежек, что шил я ей из звериных шкур. В двенадцать она уже была готова иметь мужа.
Соколиный Глаз все норовил убежать в леса на охоту – лихорадило его рядом с ней. Да разве ж мог он предложить ей сердце? Молода ведь еще очень была. Зато благодаря ему ели мы вволю. Спала она на шкурах.
Вечерами я пел ей старинные песни. Учил ее всякому ремеслу. Корзинки она плела из прутиков таких тонких, что дамы за ткань их принимали. Только, видать, тянуло ее к людям – целыми днями смотрела со склона вниз, на Темплтон, на озеро.
А я целыми днями продавал корзины, откладывал для нее денежку на ту пору, когда меня не станет. Старик я уже был древний, уж кости мои стали каменеть. Болели косточки мои, аж мочи не было терпеть. Все думал выпить травки да и отправиться поскорее в лучший мир. Да вот терпел, монетку к монетке складывал в мешочек. Для нее, для Безымянки.
Вот как‑то вернулся я, а у нее волосы мокрые, сама запыхалась, и лицо сияет что твое солнышко. Оказывается, тайком купаться бегала в озере. Беда, да и только. В Темплтоне народ грубый живет, а индейская девчонка для них вообще не человек. Она для них добыча. Но поругать ее у меня духу не хватило. Надо было втолковать ей, остановить, а я этого не сделал – уж больно радовалась, вот и дал слабину.
Всю весну прибегала она домой с мокрыми волосами. А однажды что‑то, видать, там приключилось. Еще пуще она радовалась, прямо дрожала вся от восторга на своих шкурах, и улыбалась сама с собой. Расспрашивал я ее и так и эдак, а она знай молчок, ни знаком, ни жестом ничегошеньки не объяснила. Только повернулась ко мне спиной да смеялась беззвучно, да как‑то странно смеялась – ну точь‑в‑точь как Дэйви.
Стал я тогда поглядывать за ней и через десять дней увидел это в ее теле. Двенадцать лет девчонке, мужа нет, семь лет сидела безвылазно в хижине – и вот на тебе, носит в себе ребенка.
И кто же это был? Подозрения глодали меня, но я промолчал. Замуж ее надо было выдавать, и я выдал ее за Соколиного Глаза. В день их свадьбы сидел я потом всю ночь на скалистом берегу озера Оцего и все думал о своей бедной девочке. Все думал и смотрел на воду, пока не выплыл на ее поверхность старый белый зверь. Перевернулся, подставил брюхо ночному небу, а я все смотрел, пока он снова не ушел под воду.
Первый раз, когда Безымянка явилась в город, замужняя молодица с ребеночком в животе, там все остолбенели. Такая вот красавица была. Даже красивее Розамунды Финни. Ажно лошадки на улицах спотыкались на ходу. Мальчишки про мяч свой забыли. Вдова Кроган так и застыла с метлой в руке в облаке пыли. А какой‑то бедный воробышек при виде моей красавицы внучки сложил крылышки на лету и рухнул с высоты наземь. А Безымянка ступала по городу и вся светилась нежной невинностью. Всяк, кто увидел ее, подумал тогда о чуде.
Тяжелела моя Безымянка, все раздавалась вширь. Уж лето пожелтело‑позолотело, за ним осень пришла, и осыпалось золото. Студеным стал воздух, пошел снег. Тогда и настало время для Безымянки. Соколиный Глаз по‑прежнему думал, что это его ребенок. Весело напевал он, проснувшись в тот день.
Но я не так думал, меня глодали подозрения. Страшные подозрения. Они больно грызли меня, когда я сидел у порога хижины, где хлопотала одуревшая от виски повитуха Бледсоу. Дэйви, пьяный в муку, носился взад‑вперед по тропинке – боялся того, что, как он думал, натворил. Боялся он, что убил девчонку своим семенем. Из особняка пришла служанка, чисто прибралась в хижине. Такое, дескать, было распоряжение госпожи. Это они помогают бедным, благотворительностью называют.
Ни единого крика не вырвалось из этого безмолвного горла. Бедная моя Безымянка, бедная моя маленькая дикарка. Всякий раз, когда повитуха Бледсоу убирала с ее вспотевшего личика разметавшиеся волосы, я все хватался за свой томагавк. Ждал я, когда выйдет на свет ребенок, и, случись ему было оказаться таким, каким я ожидал, сдается мне, не удержалась бы моя рука, поднялась бы, чтобы размозжить головенку его о каменный очаг. Или понесся бы я, скрипя старыми костями, в Темплтон и нашел бы там этого ужасного человека, который сотворил с ней это. Убил бы его одним ударом, хотя сделать это нужно было еще тогда, когда он в первый раз появился на этом озере. Когда он, выйдя из лесу, стоял на обрыве. Когда, увидев озеро, опустился на колени и было ему видение. Вот тогда и надо было его убить, когда не успел он еще наложить на все это лапу, объявить все это своим. Слишком многое, даже больше, чем все, объявил он своим.
Глава 29
«КУПИЛ КАРОВУ ДА ПРАДАЛ СНОВА»
Я забылась сном, а когда очнулась, в палате было темно. Ви дремала рядом в кресле, склонив голову на грудь.
Я позвала ее, и она тут же вскочила.
Она помогла мне одеться и даже вышла вперед на разведку, потому что мне совсем не хотелось ни с кем встречаться на выходе из больницы. Меня вообще бросало то в жар, то в холод, и я радовалась, что на дворе почти ночь.
В нашей старенькой машине, разглядывая бледный профиль матери, я сказала:
– Ты не представляешь, Ви, как я от всего этого устала!
– От чего? От чего ты устала?
– От всей этой кутерьмы. Вся жизнь у меня почему‑то кувырком, уже сыта по горло.
Мы свернули на дорожку к дому. Эверелл‑Коттедж был освещен, в окне прихожей маячил пышный силуэт преподобного Молокана.
– Знаешь, Вилли, просто так ничего не бывает, – сказала мать. – Выходит, не хватало тебе терпения или чуточку смирения.
Возражать у меня не было сил. Я просто кивнула, вылезла из машины и пошла за матерью в дом. Обняв преподобного Молокана, она прильнула к его мясистой теплой груди. Я слышала, как он шепнул ей:
– Кларисса прилетит завтра днем.
Мать буркнула ему усталое «спасибо», и Молокан улыбнулся мне. В этой улыбке было столько жалости, что я от смущения опустила голову. Когда, обойдя их, я направилась к лестнице и увидела, как они обнимаются, эти два уже потерявших форму, стареющих тела, в душе моей зашевелилась черная зависть.
Когда я проснулась, за окном стоял серый дождливый день и запах отсыревшей августовской пыли, превращавшейся в грязь. Хоть обычно я и вставала с рассветом, но сегодня провалялась позже восьми – все слушала, как дождь стучит по крыше и стекает струйками вниз. Я знала, что, если не открою глаза, снова усну. Усну и забуду обо всем – и о вымышленном Комочке, обманувшем мой мозг и мое тело, и о Праймусе Дуайере, и о неустроенном, неприкаянном Иезекиле Фельчере, и о вечно ошивающемся поблизости преподобном Молокане, и о своем спермоносном папаше, и о путаной многовековой истории моей многовековой путаной семьи.
Всем этим я по уже сложившейся привычке собралась поделиться с Комочком, но потом вдруг вспомнила, что никакого Комочка не существует и никогда не существовало.
Тогда я решила погрузиться в пятидневную кому, забыться сном, чтобы стряхнуть с себя тяжесть накопившихся мерзостей. Но не успела я даже мало‑мальски сосредоточиться, как мать постучалась и вошла в мою комнату. Она стояла над моей постелью и теребила перламутровые пуговки на своем дурацком обвислом оранжевом кардигане.
Наконец мне надоело притворяться спящей.
– Что это такое жуткое на тебе? – спросила я.
Она оглядела себя и отщипнула несколько свалявшихся катышков.
– Это? Это Джон мне связал на Рождество. Очень теплая штучка.
– Он вяжет? – удивилась я.
– Не знает, чем занять шаловливые ручки. А вот ты, я смотрю, наоборот, совсем завяла. Тебе четыре дня осталось до отъезда. Всего четыре дня, а твое расследование стоит!
– Какой отъезд, Ви? Я не поеду в Калифорнию. Я просто не могу!
Мать присела на постель, и та страдальчески заскрипела под ее весом.
– Вильгельмина Солнышко Аптон, ты должна поехать туда. Поехать и во что бы то ни стало закончить диссертацию. Я отправляла тебя учиться не для того, чтобы ты в последний момент все бросила.
– Ви, но там же Праймус!
– Ну и что тебе этот Праймус? Ты характером в десять раз сильнее его. Я вообще удивляюсь, как такое получается. Чтобы я уговаривала тебя уехать из Темплтона, когда всю жизнь боялась, что ты никогда сюда не вернешься? Нет, Вилли, тебе обязательно нужно вернуться в Стэнфорд. Ты потом сама пожалеешь. Знаешь, как неприятно будет чувствовать себя неудачницей?
– А как же Кларисса? Как же она приедет сюда, а меня здесь нет?
– Уж кто‑кто, а ты ей здесь точно не нужна. Ей нужен покой и уход. Ухаживать за ней я буду хорошо, можешь не сомневаться.
С чувством огромного облегчения я посмотрела на Ви и вдруг заметила, что лицо ее больше не выглядит таким усталым, как месяц назад, когда я только приехала. Такое впечатление, что разгребание моих проблем подействовало на нее омолаживающе.
– Ты любишь, чтобы было с чем бороться. Правда?
– Да, мне приятно добиваться всего в борьбе. И ты, кстати, вся в меня.
– И тебе будет не трудно ухаживать за Клариссой?
– Я люблю Клариссу.
– A‑а, понятно, – сказала я, садясь на постели. – То есть к тебе приехала непутевая дочка и ты нашла ей более подходящую замену?
Ви усмехнулась:
– До этого момента я ни о чем таком не думала, но после того как ты сейчас это сказала, думаю, так оно и есть. Да, я жду не дождусь, когда она приедет. Милая девочка. Уж от нее‑то я получу все уважение, какого заслуживаю. Мечта моя наконец станет явью. – Она стянула с постели одеяло и подождала, когда я встану и начну одеваться.
С одеялом в руках она стояла и внимательно наблюдала за мной, тогда я, не выдержав, спросила:
– Чего?
– Ничего. Просто мне скоро на работу и я хотела убедиться, что у тебя все будет в порядке.
– У меня все будет в порядке, – ответила я.
– Точно? Помочь ничем не надо?
– Нет, Ви. Поможет мне только одно – если я снова засяду за работу. Сразу же отвлекусь от всяких мыслей.
– Это я как раз и хотела сказать. – Ви уже направилась к двери. – Вообще, я смотрю, ты стала умнеть на старости лет. Я, кстати, твои любимые сдобы испекла, с корицей. Они еще теплые.
– А ты, я смотрю, стала добреть на старости лет, – бросила я ей вдогонку, выбежала из комнаты и, когда она уже была внизу лестницы, крикнула: – Ви, прости, что не сказала этого раньше, но я очень счастлива, что ты счастлива. Что ты наконец позволила себе быть счастливой!
Мать склонила голову вбок, и ее толстенная коса свесилась на сторону.
– Спасибо, – сказала она, и лицо ее залучилось такой радостью, что мне в этот момент захотелось летать.
Рано утром в субботу я позвонила Хэйзел Помрой. Я представляла себе, как она в пижаме, шаркая тапочками, тащится к телефону и ворчит себе под нос. Вместо обычного «алло» она встретила меня дребезжащим старушечьим «слушаю!».
– Мисс Хэйзел Помрой, это Вилли Аптон. Извините, что беспокою, но мне нужно кое‑что прочитать вам. Вы позволите?
– Подождите, я принесу свой чай. – Тяжкий вздох.
Она стукнула трубкой о стол и надолго удалилась. Ее не было целую вечность. Снова услышав на другом конце провода ее дыхание, я сказала:
– Хэйзел, я не знала, что вам придется кипятить воду, а то бы просто перезвонила.
– Да нет, я же старая женщина – просто забыла о вас, вот и все. Случайно увидела, что трубка лежит не на рычаге, и вспомнила. Ну а теперь давайте читайте, что вы там хотели.
Когда я прочла ей вслух ту историю, она проговорила:
– Это хорошо знакомая мне вещь – «Наброски и фрагменты». Так что вы хотели мне сказать по поводу этого?
– Ничего. Просто прочла. Вы же советовали мне читать между строк, а здесь, как мне показалось, между строк просматривается много чего любопытного. Вы, например, не считаете, что Ричард как раз и есть тот самый мужчина‑медведь, о котором пишет Джейкоб Франклин Темпл? Как думаете, такое возможно?
Я ждала ответа, и сердце мое отчаянно колотилось – мне казалось, что я близка к разгадке.
Она вздохнула.
– Ох, Вилли, все это я могла вам уже давно сказать, просто я не считаю, что подобное могло иметь место. Я думаю, эта история целиком и полностью вымысел, целенаправленный, намеренный вымысел. Ведь дело в том, что всю свою жизнь Джейкоб был зол на брата. Злился на то, что тот родился первым, что был у отца любимчиком. И позже, когда Джейкоб промотал семейное состояние, Ричард вызвал Джейкоба домой из Европы и грозил ему, обращался с ним как с тем капризным маленьким мальчиком, каким тот был в детстве, и Джейкоб вынужден был это терпеть. Вот он, я думаю, и написал подобное из мести, но так и не закончил. Слишком уж смехотворно это выглядело. Вещь эта не вылилась в роман, а так и осталась в набросках.