Лекция: В чем смысл?

Я не стану говорить, что я чувствую, когда мы сбегаем по другому склону холма и уходим от Бена – теперь уж точно навсегда, потомушто разве можно после такого жить?

Жизнь превращается в бег, и если мы перестанем бежать, наверное, это будет означать конец жизни.

– Давай, Тодд! – окликает меня Виола, оглядываясь через плечо. – Быстрее!

Я молчу.

И бегу.

Мы спускаемся с холма и снова оказываемся на речном берегу. Опять. Дорога с другой стороны от нас. Опять.

Все время одно и то же.

Река ревет громче обычного, с силой неся вперед свои мощные воды, но кому какое дело? Какая разница?

Жизнь несправедлива.

Вапще.

Она бессмысленна, глупа и полна боли, страданий и людей, которые хотят сделать тебе плохо. Все, что ты полюбишь, обязательно отнимут, сломают или разрушат, а ты останешься один-одинешенек и будешь только сражаться и бежать, бежать, чтобы выжить.

Нет в этой клятой жизни ничего хорошего. И не будет никогда.

Так в чем смысл?

– А смысл вот в чем! – кричит Виола, резко останавливаясь на полном ходу, и с размаха бьет меня по плечу. – Он ради тебя жизнью рискует, и если ты просто СДАШЬСЯ, – последнее слово она выкрикивает очень громко, – его жертва будет напрасной!!!

– Ай! – Я потираю ушибленное плечо. – Но зачем он собой жертвует? Почему я снова должен его терять?

Виола подходит ближе.

– Думаешь, ты один тут потерял близких? – злобно шепчет она. – Забыл, что и у меня родители умерли?

Она права.

Я забыл.

Молчу.

– Теперь у меня есть только ты, – по-прежнему сердито говорит Виола, – а у тебя – только я! И мне тоже больно, что Бен ушел, а еще мне больно, что родители умерли, и что мы вообще решили лететь на эту планету, но так уж оно вышло, ничего не поделаешь!

Я по-прежнему молчу.

Виола стоит передо мной, и вдруг я смотрю на нее – смотрю по-настоящему, впервые с тех пор, как увидел ее на болоте и принял за спэка.

С тех пор прошла целая вечность.

После Карбонел-даунс вид у Виолы еще довольно опрятный (это было вчера, только вчера), хотя на щеках уже появились грязные разводы, она заметно похудела, под глазами темные круги, волосы спутаны в комок, руки покрыты черной грязью, на груди зеленое пятно (недавно она упала в траву), а нижняя губа рассечена (вчера, когда мы еще убегали из деревни вместе с Беном, ее хлестнула ветка). И она смотрит на меня.

И говорит, что кроме нее у меня больше никого нет.

А у нее – кроме меня.

Я немножно понимаю, каково это.

Мой Шум меняет окраску.

Голос Виолы смягчается – самую малость.

– Бена нет, Манчи нет, моих родителей нет, – говорит она. – И это ужасно. Ужасно! Но мы почти дошли до конца дороги. Мы почти на месте. Если ты не сдашься в последний момент, я тоже не сдамся.

– Ты веришь, что в конце дороги нас ждет надежда?

– Нет, – просто отвечает Виола и прячет глаза. – Нет, не верю, однако останавливаться не собираюсь. Ты со мной?

Отвечать мне не нужно.

Мы просто бежим дальше.

Но.

– Мы можем бежать прямо по дороге, – говорю я.

– Так ведь армия… – возражает Виола. – Они на конях.

– Они знают, что мы здесь. И мы знаем, что они здесь. Похоже, мы выбрали одну дорогу к Хейвену.

– Ну да, и мы услышим, когда они будут близко, – кивает Виола. – А идти по дороге гораздо легче.

– Да и быстрее.

Тут Виола говорит:

– Ну, тогда выходим на твою клятую дорогу! Скорее в Хейвен!

Я ухмыляюсь.

– Ты сказала «клятую». Ей богу, сказала!

Вопщем, мы выходим на клятую дорогу и бежим по ней, сколько хватает сил. Дорога не изменилась: все тот же пыльный извилистый путь, каким он был множество миль назад, а вокруг все тот же зеленый, лесистый Новый свет.

Если приземлиться тут и ничего не знать о планете, она и впрямь сойдет за Эдем.

Вокруг расстилается широкая долина: внизу, у реки, она ровная, а потом начинает бугриться холмами. Они залиты лунным светом, и до самого горизонта не видно ни малейшего намека на поселение – по крайней мере, огни нигде не горят.

Хейвена тоже нет. Мы находимся на самой ровной части долины и за поворотами дороги – ни до нас, ни после, – ничего толком не видим. Оба берега реки покрывает лес, и невольно возникает мысль, что весь Новый свет собрал вещи и бежал, оставив за собой только голую дорогу.

Мы идем дальше.

И дальше.

Лишь с первыми полосками света на горизонте мы останавливаемся набрать воды.

Вокруг, если не считать моего Шума и рева реки, не слышно ни звука.

Ни топота копыт. Ни чужого Шума.

– Ты понимаешь, что это значит? Бен его остановил, – говорит Виола, не глядя мне в глаза. – Не знаю как, но он одолел всадника.

Я только мычу и киваю.

– И выстрелов мы не слышали.

Опять мычу.

– Прости, что наорала на тебя, – говорит Виола. – Иначе ты бы не пошел дальше. А я не хотела, чтобы ты останавливался.

– Знаю.

Мы прислоняемся к стволам двух разных деревьев: дорога теперь позади нас, а за рекой видны только деревья. Конец долины здесь поднимается, и впереди ничего не видно, кроме неба, которое становится все светлее, голубее, больше и пустее, пока с него не исчезают даже звезды.

– Когда мы с родителями улетели с корабля, – говорит Виола, глядя вместе со мной на другой берег реки, – я очень переживала, что расстаюсь с друзьями. Это были обыкновенные дети из простых семей таких же хранителей, как мои папа с мамой, ивсе же… Я боялась, что целых семь месяцев буду единственным ребенком на планете.

Я делаю глоток воды.

– А у меня не было друзей в Прентисстауне.

Она поворачивается ко мне.

– Как это – не было друзей? Совсем?

– Ну, сначала было несколько, на пару месяцев старше. Когда мальчики становятся мужчинами, с другими детьми они больше не разговаривают. – Я пожимаю плечами. – А я был последним мальчиком. В конце концов, мы с Манчи остались одни.

Виола смотрит на гаснущие звезды.

– Ужасно глупое правило.

– Да уж.

Больше мы ничего не говорим, просто стоим на берегу и отдыхаем, глядя на разгорающийся горизонт.

Вдвоем.

А через минуту опять начинаем собираться в путь.

– Завтра мы можем уже быть в Хейвене, – говорю я. – Если не останавливаться.

– Завтра, – кивает Виола. – Надеюсь, там будет еда.

Я отдаю сумку Виоле – теперь ее очередь нести. Из-за возвышенности в конце долины выглядывает краешек солнца, и кажется, что река втекает прямо в него. И вдруг, когда свет озаряет холмы на другом берегу, мне в глаза бросается что-то странное.

Почуяв неладное в моем Шуме, Виола резко оборачивается.

– Что такое?

Я заслоняю глаза от солнца. Над вершиной одного из далеких холмов впереди поднимается пыльный след.

Он двигается.

– Что это? – спрашиваю я.

Виола вытаскивает из сумки бинокль.

– Толком не видно, деревья мешают.

– Какие-то путешественники?

– Может, вторая дорога. По которой мы не пошли.

Минуту или две мы наблюдаем за пыльным следом, медленно двигающимся в сторону Хейвена. Странно наблюдать за ним и не слышать никаких звуков.

– Знать бы, где сейчас армия, – говорю я. – Насколько, интересно, мы оторвались?

– Может, в Карбонел-даунс им дали хороший бой. – Виола смотрит в бинокль туда, откуда мы пришли, но дорога слишком извилиста, а мы стоим слишком низко. Куда ни кинь взгляд, везде сплошные деревья. Деревья, небо и пыльный след, беззвучно ползущий по склону далекого холма.

– Надо поторапливаться, – говорю я. – Что-то мне не по себе.

– Идем, – тихо соглашается Виола.

И мы снова выходим на дорогу.

Снова в бега.

Еды у нас нет, такшто завтраком служат непонятные желтые фрукты, которые Виола заметила на одном дереве – якобы она ела точно такие же в Карбонел-даунс. Их же мы едим на обед – все лучше, чем ничего.

Я снова вспоминаю про нож.

Будь у нас время, смог бы я охотиться?

Но времени нет.

Мы бежим все утро и весь день. Пустой мир вокруг по-прежнему наводит жуть. В нем только мы с Виолой, бегущие по дну долины: никаких деревень вокруг, никаких караванов или телег, никаких звуков, которые могли бы пробиться сквозь рев реки, с каждым километром становящийся все громче и громче. Я даже свой Шум с трудом разбираю, и нам с Виолой приходится чуть ли не кричать, чтобы расслышать друг друга.

Но мы слишком голодны, чтобы говорить. И слишком устали. И слишком долго бежим.

Я ловлю себя на том, что наблюдаю за Виолой.

Пыльный след на далеком холме тоже не останавливается и в конце концов исчезает вдали. Я наблюдаю, как Виола то и дело смотрит на него, как морщится от боли в ногах, как растирает их на привалах и как пьет воду из бутылки.

Увидев ее по-настоящему, я больше не могу не видеть.

Наконец она это замечает.

– Ты чего?

– Ничего. – Я прячу глаза, потомушто сам не знаю ответа.

Вскоре долина перестает быть такой ровной, и по обеим сторонам от нас поднимаются холмы, а дорога и река выпрямляются: теперь видно, что происходит сзади. Ни армии, ни отдельных разведчиков пока нет. Тишина наводит на меня почти такой же страх, как постоянный Шум.

Смеркается. Сонце начинает закатываться в долину нам за спину, грея последними лучами армию и то, что осталось от Нового света после сражения.

Виола бежит впереди меня.

Я смотрю, как она бежит.

Сразу после наступления темноты мы наконец-то подходим к очередному поселению – здесь тоже есть доки и тоже безлюдно. В общей сложности деревенька состоит из пяти домов, выстроившихся вдоль дороги. У одного из них на первом этаже что-то вроде сельского магазина.

– Погоди. – Виола резко останавливается.

– Ужин? – затаив дыхание, спрашиваю я.

Она кивает.

Шести пинков хватает, чтобы распахнуть входную дверь в магазин, и хотя в деревне ни единой живой души, я все равно воровато оглядываюсь по сторонам, готовясь получить по шее. Внутри почти ничего нет, одни консервы, но мы умудряемся найти булку черствого хлеба, какие-то битые фрукты и несколько полосок вяленого мяса.

– Продукты почти свежие, – говорит Виола с полным ртом. – Люди уехали отсюда вчера или позавчера.

– Слухи об армии – сильная штука, – отвечаю я, толком даже не жуя с голодухи.

Мы набиваем животы, а потом я запихиваю остатки еды в Виолину сумку, которая теперь висит на моем плече. Тут мне попадается на глаза книжка. Она все еще там, все еще завернута в пакет и прорезана посередине.

Я сую руку в пакет и глажу пальцами обложку, мягкую наощупь и до сих пор немного пахнущую кожей.

Дневник. Дневник моей мамы. Он проделал с нами весь этот долгий путь. Пострадал от ножа, но выжил. Прямо как мы.

Я поднимаю глаза на Виолу.

Она снова замечает мой взгляд.

– Что?!

– Ничего. – Я убираю книжку обратно в сумку. – Пошли.

Мы опять на дороге, опять спускаемся по реке к Хейвену.

– Между прочим, это наша последняя ночь, – говорит Виола. – Если доктор Сноу не ошибся, завтра будем в Хейвене.

– Ага, – киваю я. – И мир изменится.

– Опять.

– Опять.

Мы делаем еще несколько шагов.

– Ну как, надежда просыпается? – с любопытством спрашивает Виола.

– Нет, – отвечаю я, заглушая Шум. – А у тебя?

Она вскидывает брови, но качает головой.

– Нет, что ты…

– Но мы все равно пойдем.

– Конечно. Хоть в огонь, хоть в воду.

– Боюсь, нас ждет и то, и другое, – говорю я.

Сонце окончательно садится, восходят луны – гораздо тоньше, чем вчера. Небо по-прежнему ясное, звездное, мир вокруг по-прежнему тих, если не считать рева воды, который упорно становится громче.

Наступает полночь.

Пятнадцать дней.

Пятнадцать дней до…

До чего?

Мы идем всю ночь, мимо медленно плывут звезды, а слова постепенно утихают, когда усталость вновь берет свое. Незадолго до рассвета мы натыкаемся на две перевернутые телеги: по дороге рассыпана пшеница, а на обочине валяется несколько пустых корзин.

– Они так торопились, что даже не стали собирать зерно, – замечает Виола.

– Что ж, можно тут и позавтракать, – говорю я, переворачиваю одну корзину вверх дном и сажусь на нее лицом к реке.

Виола берет вторую корзину, приносит ее ко мне и тоже садится. В небе на востоке начинает мерцать свет, дорога уходит прямо туда, и река тоже мчит свои воды к восходящему солнцу. Я открываю сумку и достаю еду из магазина: часть отдаю Виоле, остальное съедаю сам. Запиваем водой из бутылок.

На моих коленях лежит открытая сумка. Чистая одежда, бинокль…

И мамина книжка.

Я чувствую рядом с собой тишину Виолы, чувствую знакомую тягу и пустоту в груди… в животе, в голове. Мне вспоминается ужасная боль, которую я испытывал рядом с Виолой: настоящее горе, похожее на боль утраты, как бутто я падаю в никуда, и очень хочется плакать, плакать навзрыд.

Но сейчас…

Нет, сейчас уже не так.

Я смотрю на нее.

Виола наверняка знает, что творится в моем Шуме. Вокруг никого, а она уже наловчилась читать мои мысли даже сквозь рев реки.

Но она просто сидит и жует. Ждет, когда я заговорю.

Когда обращусь к ней с просьбой.

Потомушто думаю я именно об этом.

Скоро взойдет сонце и настанет новый день – день, когда мы доберемся до Хейвена, где живет целая уйма народу, и где столько Шума, что никак нельзя побыть одному – если, конечно, они не изобрели лекарство. В таком случае Шум будет только у меня, а это еще хуже.

Мы доберемся до Хейвена и станем его частью.

Мы будем уже не просто Тодд и Виола, которые сидят на берегу реки и смотрят на восход солнца, доедая завтрак, – единственные люди на всем белом свете.

Мы сольемся с остальными.

Возможно, другого случая не представится.

Я отворачиваюсь и, не глядя на Виолу, спрашиваю:

– Ты говорила, что умеешь подделывать акценты…

– Ну да, – тихо отвечает она.

Я достаю книжку.

– А прентисстаунский подделать сможешь?