Лекция: Вечные мотивы и их эстетическая функция в т. повестях 50-х годов

Основные: мотив бесприютства, «бессмертного счастья» и долга (см. выше), стихии природы, любви, родины, добра (вариант – долг, самоотверженность), мироздание, Россия, женщна, искусство, красота, земля, небо (вариант – звезды), «глухие и немые законы» бытия, Неведомое (вариант – судьба), смерть.

Частные: мотив дали (уходящей за материально-земные пределы – «Переписка», «Затишье», «Ася»), счастливого мгновения, креста («Ася», «Фауст»), молодости («Затишье», «Первая любовь», «Переписка», «Вешние воды»), сада («Дневник лч», «фауст», «Вешние воды», «Первая любовь»), садовой беседки («Фауст», «Дневник»), темной комнаты (как метафора гроба в «Дневнике», «асе», «первой любви»), могучего лесного бора (как символа неодухотворенной и враждебной человеку природы в зачина «Поездки в полесье», в «Вешних водах»), утренней земли («Затишье»).

Мотив любви: она трагична, т.к. представляет собой «бессмертное счастье», «счастье потоком», «безмерное, где-то существующее счастье», что невозможно по определению. А именно к такому любовному счастью, отвергая всякое иное как «мелкое» и «недостаточное» и устремлены близкие Т. «современные люди», действующие в его повестях и романах. «Дневник о.ч.», «Переписка, «фауст, «Ася», «Поездка в полесье» — тамвпервые появляется и самое понятие «современное человека», и там есть образы любви-крыльев, окрыленности любовью и любви-свечи («Все во мне и вокруг меня, — рассказывает полюбивший Лизу Ожогину Чулкатурин, — так мгновенно переменилось. Я ложился спать и вставал, одевался, завтракал, трубку курил – иначе, чем прежде, я даже на ходу подпрыгивал – право, словно КРЫЛЬЯ ВДРУГ ВЫРОСЛИ у меня за плечами» vs «Я не помню, — НН (АСЯ), — как я дошел до З. Не ноги меня несли, не лодка меня везла, меня поднимали какие-то широкие сильные КРЫЛЬя»). Окрыленная любовь, как птица, которой хотела бы уподобиться Ася, поднимает и увлекает т. человека не просто от житейской обыденности, но и вообще от ограниченной земной сферы в бесконечную «даль». -> зарождение «бессмертной любви» — «Переписка»: «дуновение» такой любви возникло от прочтения Фета («Облаком волнистым, Пыль встает в дали»). В момент окрыленности любовью т. «современный человек» «завоевывает себе небо», «обладает всеми сокровищами вселенной», стало быть, и ее вечностью и безмерностью. Любовь-крылья ~ романтики, античность.

+ мотив любви-свечи: Дневник л.ч.: «вся жизнь моя, — говорит влюбленный Ч., — озарилась любовью, именно вся, до самых мелочей, словно темная, заброшенная комната, в которую внесли свечку». В «Ои Д» потом «Любовь-лампада».

тяжелая любовь: «любовь-цепь», «любовь-болезнь» («Переписка»), любовь-рабство: влечение Алексея Петровича к заезжей гастролерше-танцовщицы («Переписка») и страсть героя «Вешних вод»; любовь как отрава: «Первая любовь» — отец рассказчика завещает ему: «сын мой, бойся женской любви, бойся этого счастья, этой отравы».

Все герои преданы не идеалу семьи, а идеалу любви. (мотив «бессемейной, бобыльной жизни»

Мотив природы: «Ася»: «природа действовала на меня чрезвычайно» — и так могли сказать все главные персонажи «Д.л.ч.», «Затишье», «Переписки», «Фауста», «Рудина», «Гнезда», «Накануне»… Т. звали «певцом природы». Противоречивость в отношениях «л.ч.» и «природы» — зачин «Поездки в Полесье»: «Мне до тебя дела нет, говорит природа человеку…», но может быть и объединение с природой («Переписка»): «помните ли вы, марья александровна, наши безмолвные вечерние прогулки вчетвером…?» + в «Дневнике»: «Мы с Лизой первые вышли на край рощи… Садилось багровое, огромное солнце.» (ну и дальше они долг восхищаются солнцем). Природа раскрывает характер героев: «Затишье» — сцена утреннего, пока ничем не омраченного свидания Петра Веретьева и Марьи Павловны в березовом «заказе», где «молодые деревья росли очень ьтесно, ничей топор не коснулся их стройных стволов», «недавно вставшее солнце затопляло всю рощу сильным, хотя и не ярким светом» (состояние героев). Пумпянский: «Тургеневский пейзаж может выполнять оркеструющую роль» — внутр. борьба персонажа, захватывающая героиню Фауста, замужнюю женщину-мать, с пробуждением у нее высокой, но противной долгу любви. Предзнаименование этой борьбы и ее трагического исхода – вечерняя гроза («я слушал шум ветра, стук и хлопанье долждя»). Человек «лишний», «совершенно одинокий на земле» — раскрывает характер «современного человека», т.е. он чужд даже природе.

Мотивы родины: «бессемейная жизнь»; герой «Переписки», тяготясь своей отдаленности «от общества людей» не видит «никакого выхода» их этого положения.

В образе Рудина Т. раскрыл совершенно новую проблему человеческой психики, её особое качество – способность пылко, убежденно и увлекательно проповедовать возвышенные идеалы, которые герой сам не может воплотить в жизнь. Т., в отличие от Дост., считает, что личность носителя не компрометирует идеи, скорее наоборот: служение, проповедь истины облагораживают самого проповедника, сообщают его жизни важное историческое значение.

В эпоху подготовки крестьянской реформы – «Двор. Гнездо»(58). В образе землевладельца Лаврецкого Т. изображает человека, стремящегося от увлекательных теорий перейти к практическому делу. Лаврецкий не верит в возможность переделать жизнь согласно этим теориям и чиновничьим прожектам, не опираясь на «почву», не учитывая векового уклада русской жизни. В этом романе Т. в наибольшей степени приближается к некоторым славянофильским идеям, хотя и не разделяет их исторической концепции в целом.

«Накануне» — попытка изобразить человека, у которого слово не расходится с делом. По мнению автора, такого типа ещё не существует в русской жизни, в которой нет ни ясных идеалов, ни людей, готовых последовательно за них бороться.

«Дым» (67) – памфлет на радикальную интеллигенцию, находящуюся в эмиграции с намеками на конкретных людей; один из героев отрицает всякое самостоятельное значение России и русской культуры в мировой истории.

«Новь» (76) – народничество.в качестве альтернативы народничеству идея постепенного реформирования рус.жизни, повседневного, «негероического» труда для улучшения жизни. «Примирение» с рус.обществом.

С середины 60х – «таинственные» повести, реалистические по форме, но рассказывающие о загадочном, сверхъестественном. «Призраки» — аллегория о трагизме истории.