Лекция: Город в творчестве Блока 8 страница

1868-1942 гг.

1й сборник – «Ранняя пора» (1894 -1897 г). Многие утвержд, что он проддолж традиции романтиков. Если Брюсов идет за Пушкиным и Тютчевым, то Бальмонт – за Лермонтовым и Фетом.

На Бальмонта сильно повл Короленко. Народовольч признание в любви к деревне.

Осн символы Бальмонта: лебедь, камыши – западное начало.

Мотив русский: смерть, откр истину.

Ассоциация. Эмоция, ощущение: «Челн томления». Элементы экспрессионаизма, важно создать общее впечатление.

Женственность.

Герой первого сборника созерцал, а герой сб-ка «горящие здания2 уже не может справиться со стихией. Стихия слова, мысли, но это еще больше освоено в след. Сб-ке. Муз-ть. Если в предыдущ сб-ке – игра со звками, звукопись, то сейчас – именно муз—ть. Герой-бунтарь, к-рый бросает вызов всему.

Красота и уродство. Самое главное – красота, причем не физическая, а красота гармонии, красота своего пола. А у младосимволистов норма со знаком «минус»: любят и уродство, и красоту, — крайности!

Здесь появл поэт, мастер слова, к-рый обознач свое место. Стих-е «Русский язык». Его задача – передать чит-м ту красоту, к-рую он чувств в языке. Фактически обожествляет слово. Поэт приравн-ся к творцу, к Богу.

Появл историческая тема. Итальянец, испанец. «Опричники». «В глухие дни». Возникают патриоты Родины. Бунтари, люди, к-рые бросили вызов. Новая тематика – бунтарский дух.

След. Сборник «Будем, как солнце». Своя космогония. Продолж разв-ся тема поэта и поэзии. Определение воего места в этой жизни. Своя литургия красоты.

«Я ненавижу всех святых»: мир нельзя мазать только черной и белой краской, Бальмонт пыт-ся пересмотреть все известные ему каноны. //с «Демоном» Лермонтова.

Новые, не совсем традиционные персонажи.

(БИОГРАФИЯ) Константин Дмитриевич Бальмонт родился 3 (15) июня 1867 г. в селе Гумнище Шуйского уезда Владимирской губернии. Раннее детство будущего поэта прошло в деревне.

В 1886 году Константин поступил на юридический факультет Московского университета[1], но уже в 1887 году за участие в студенческих беспорядках был исключён до сентября 1888 года… В числе первых книг Бальмонта — изданные в Москве сборники «В безбрежности» (1895), «Горящие здания». Отношения с властями у Бальмонта по-прежнему напряжённые. Потом он прожил год в родной Шуе, много читал, — в частности, увлекся поэзией Шелли. Увлечение со временем переросло в серьезную многолетнюю работу: Бальмонт задумал перевести все собрание сочинений английского поэта, чтобы дать читателю «русского Шелли».

Пусть увлечение идеями «братства, чести, свободы» были в значительной мере данью общему настроению, но эти его убеждения были искренни и в тот период вырастали из христианского чувства сострадания. Еще несколько лет – пока он не вошел в роль «демона» — эта чистая тональность звучала в его стихах.

Одна есть в мире красота

Любви, печали, отреченья

И добровольного мученья

За нас распятого Христа.

Понадобилось много лет и много жизненных испытаний, чтобы поэт вновь вернулся к этой мысли.

Бальмонт очень много переводил. Но по-настоящему удачны его переводы были тогда, когда в переводимом поэте он находил родственную душу (все остальное звучало переводом с неизвестного языка на «бальмонтовский»). Родным духом, как мы уже сказали, был для него Шелли. Не менее родным – Эдгар По.

Оригинальные его сборники – «Под северным небом» и «В безбрежности» – вышли последовательно в 1894 и 1895 гг. Историко-литературные познания способствовали формированию собственного стиля Бальмонта. Одним из первых опробованных им приемов было построение стиха на основе аллитерации, распространенное в древней скандинавской поэзии.

Вечер. Взморье. Вздохи ветра.

Величавый возглас волн.

Близко буря. В берег бьется

Чуждый чарам черный челн.

Эти, слишком навязчивые для русского слуха, аллитерации со временем стали раздражать читателей, но поначалу они очаровывали и опьяняли своей необычностью. Десятилетие с 1895 по 1905 г. – время победоносного утверждения Бальмонта в русской поэзии. К концу этого десятилетия он считался «лучшим и талантливейшим» поэтом эпохи.

. Поездка в Петербург состоялась в октябре 1892 г. – Бальмонт познакомился с Минским, Мережковским, Гиппиус. Впечатления были самыми радужными. Впрочем, уже с первых встреч наметились и разногласия.

II «Звездное десятилетие» и «злые чары»

Брюсов, с которым он познакомился в 1894 г. и сблизился до степени «братства», записывает в своем дневнике, что Бальмонт «называл Христа лакеем, философом для нищих» Его манят вершины, башни, влечет само восхождение, преодоление. Еще один новый кумир – Ибсен и его герои: Пер Гюнт с его «быть самим собой», строитель Сольнес:

Я мечтою ловил угасавшие тени

Угасавшие тени уходящего дня.

Я на башню всходил и дрожали ступени,

И дрожали ступени под ногой у меня.

Увидев у Ибсена «башни», «восхождения» и вняв вдохновляющему призыву: «Быть тебе первым, Пер Гюнт!» — Бальмонт тогда не понял главного: в эгоцентрических поисках самого себя ибсеновский герой чуть было не погубил собственную душу, от которой осталась столь ничтожная малость, которой не хватало и на то, чтобы отлить пуговицу, и только в любви оставленной им Сольвейг, преданно ждавшей его всю жизнь, он и оставался собой. Та же участь чуть не постигла Бальмонта. Вопрос только в том, кто была его Сольвейг. В позднем творчестве он клялся в любви к «Одной», «Единственной», «Белой Невесте». Но кто она – похоже, он и сам до конца не понимал: слишком много женщин было в его жизни. Большинство биографов поэта склонно думать, что это – его вторая жена, Екатерина Алексеевна Андреева-Бальмонт (1867 – 1952), которую он сам называл «своей Беатриче», и которая в конце жизни написала о нем подробнейшие воспоминания.

«Романе», который занял наиболее видное место в творчестве Бальмонта – о его «поэтической дружбе» с поэтессой Миррой Лохвицкой. Мирра Александровна Лохвицкая была на два года моложе Бальмонта, и печататься начала позже, чем он, но тогда, в середине 90-х гг., была, пожалуй, более известна. Ее поэтический дебют был исключительно удачным. Среди литературных романов рубежа веков роман Бальмонта и Лохвицкой – один из самых нашумевших и самый неизвестный. Подробности личных отношений документально невосстановимы. Единственный сохранившийся источник – для литературы, впрочем, самый ценный – это собственные стихотворные признания двух поэтов. Их диалог длился на протяжении почти десяти лет, помимо десятка «маркированных» стихотворений он охватывает сотни «немаркированных», без прямого посвящения, но с узнаваемыми аллюзиями к конкретным стихотворениям и образам поэзии друг друга. Случай, пожалуй, уникальный в русской литературе: поэтические миры этих двух поэтов, близких по звучанию, но очень разных по взгляду на жизнь, устремлены друг к другу всеми изгибами линий

«Крым – голубое окно… — вспоминал впоследствии Бальмонт, — Голубое окно моих счастливых часов освобождения и молодости… где в блаженные дни нечаянной радости Мирра Лохвицкая пережила со мною стих: Я б хотела быть рифмой твоей, – быть как рифма, твоей иль ничьей, – голубое окно, которого не загасят никакие злые чары» (К. Бальмонт. Голубое окно. – Автобиографическая проза, с. 544). «Голубое окно» и «злые чары» — ключевые слова их отношений.

Не бывшие в реальности «ласки» «жгли» на расстоянии. С отъездом Бальмонта за границу он и Лохвицкая могли только переписываться. Переписка не сохранилась – ни с той, ни с другой стороны. Остались только многочисленные стихотворные послания. Бальмонт был смелее в посвящениях, у него есть стихи с прямым посвящением Лохвицкой. Вот одно из них – в нем ясно выразились ницшеанские взгляды поэта.

М.А. Лохвицкой

Я знал, что однажды тебе увидав,

Я буду любить тебя вечно.

Из женственных женщин богиню избрав,

Я жду – я люблю – бесконечно.

Нина Петровская, познакомившаяся с Бальмонтом в начале 900-х гг., поставила диагноз его загадочной «болезни» очень просто: «Бальмонт страдает самым обыкновенным раздвоением личности. В нем словно два духа, две личности, два человека: поэт с улыбкой и душой ребенка, подобный Верлену, и рычащее безобразное чудовище»

Предпосылки этой раздвоенности существовали в нем и раньше, но только теперь они развились в полной мере. Бальмонт сознавал это за собой, но не стремился исправиться или исцелиться:

Это был творческий принцип, переросший в жизненный. Если Брюсов, провозглашая «полное слияние искусства с жизнью» и призывая поэтов «рассекать грудь жреческим ножом», незаметно перекладывал эту обязанность на других, то Бальмонт со всей искренностью человека, от природы чистого, бросался в «лирические бури», действительно переживая все, о чем писал. У Бальмонта не надо искать, что стоит за его лирическими ролями. Он – в каждой из своих ролей, в каждой «мимолетности», его стихи, это кадры, в которых застыла жизнь его души (может быть, не всегда совпадающая с внешним течением событий).

«Горящие здания» (1900 г.): «Я хочу горящих зданий, // Я хочу кричащих бурь!». Или

Быть может, предок мой был честным палачом,

Мой разум чувствует, что мне при виде крови

Весь мир откроется, и все в нем будет внове,

Смеются маки мне, пронзенные лучом…

Ты слышишь, предок мой? Я буду палачом! («Красный цвет»)

Разумеется, нельзя свести творческий поиск поэта к роману с женщиной, хотя сам Бальмонт в предисловии к «Горящим зданиям» именно так объясняет свое настроение: «Я был захвачен страстной волной». это столкновение двух позиций, не только личных – общественных (не случайно предметом «полемики» оказывается революционный красный цвет – цвет радости, страсти, освобождения и – пытки).

бальмонтовского сборника «Будем как солнце» (1903).

Хочу быть дерзким, хочу быть смелым,

Из сочных гроздьев венки свивать,

Пусть завтра будет и мрак и холод,

Сегодня сердце отдам лучу.

Я буду счастлив, я буду молод,

Я буду дерзок – я так хочу.

Участие поэта в политической жизни продолжается в декабре 1905 года. Бальмонт, как он потом сам писал, «принимал некоторое участие в вооружённом восстании Москвы, больше — стихами». В 1906 году он пишет стихотворение «Наш Царь» — о императоре Николае II:

Наш Царь — Мукден, наш Царь — Цусима,

Наш Царь — кровавое пятно, Зловонье пороха и дыма,

В котором разуму — темно. Кто начал царствовать — Ходынкой,

Тот кончит — встав на эшафот.

Другое стихотворение из того же цикла — «Николаю Последнему» — заканчивается словами: «Ты должен быть убит, ты стал для всех бедой.»

Поэт сближается с Максимом Горьким, сотрудничает с социал-демократической газетой «Новая жизнь» и с издаваемым А. В. Амфитеатровым журналом «Красное знамя». В самом конце 1905 года Бальмонт нелегально покидает Россию и приезжает в Париж.

психологически его новое обращение к революции, сближение с Горьким, выступления на революционных митингах – все вплоть до выпуска запрещенной книги «Песни мстителя» (1907) – абсолютно мотивированно, потому что революция – это и есть та желанная вакханалия, к которой он стремится.

отреагировал Бальмонт на многих тогда поразившее известие о смерти Мирры Лохвицкой. Эта смерть, которой предшествовала мучительная сердечная болезнь, логически вытекала из последних стихов поэтессы, но казалась внезапной

И тут же начинает писать книгу под названием «Злые чары» — самую темную и страшную из всех своих созданий. Среди всяческой дьявольщины в ней – естественно, без посвящений, – содержится эпитафия, адресат которой, тем не менее, легко угадывается по аналогии с названием цикла «Зачарованный грот», посвященного Лохвицкой за два года до того

Мысль о том, чтобы самому лечь в тот же «саркофаг» была ему отвратительна.

В декабре того же года Бальмонт уехал за границу – в России ему оставаться было, якобы, опасно.

III. Восхождение из бездны

«Злые чары» были крайней точкой падения поэта в бездну. Вся последующая жизнь была медленным, трудным восхождением. Но это восхождение было предопределено: все-таки светлое начало было в нем сильнее.

Что «светопоклонник» «не мог не молиться» Люциферу, он свидетельствовал сам <см. выше>. Но все же даже в годы беснований и «отпадений» в нем оставалось немало светлого, и даже сама тьма казалась светом – в это и влюблялись.

Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце

И синий кругозор.

Я в этот мир пришел, чтоб видеть Солнце

И выси гор.Я буду петь… Я буду петь о Солнце

В предсмертный час. (1903)

«Злые чары» сразу по выходе (в 1906 г.) цензура запретила и изъяла – они были переизданы лет десять спустя. Но в следующих сборниках Бальмонта, который появлялись в период его дореволюционного «изгнания» читатели уже не находили того света, который привлекал к нему раньше. К тому же, Брюсов авторитетно говорил о конце Бальмонта. И постепенно стало утверждаться мнение, что стихи «золотовласого поэта» мало чем отличаются от пародий, в изобилии на них писавшихся

В 1913 г. в связи с амнистией, приуроченной к 300-летию царствующей династии, Бальмонт вернулся в Россию..

В 1917 г. выходит сборник «Сонеты солнца, меда и луны». В нем предстает уже новый Бальмонт – в нем еще много претенциозности, но все-таки больше душевной уравновешенности, которая гармонически вливается в совершенную форму сонета, а главное – видно, что поэт уже не рвется в бездны – он нащупывает путь к Богу.

Умей творить из самых крох,

Иначе для чего же ты кудесник?

Среди людей ты Божества наместник,

Так помни, чтоб в словах твоих был Бог…

Жить, тем не менее, было очень тяжело. Единственный «плюс» этих лет – поэту было не до «отпадений». Но у Елены Константиновны началась чахотка, врачи говорили, что она не выживет. Мирра тоже болела и слабела. Так что отъезд Бальмонта за границу был мотивирован совсем не политически. Политика его в этот период не занимала. Уже в эмиграции он вспоминал случай, как его вызвали в ЧК. Дама-следователь спросила: «К какой политической партии вы принадлежите?» – «Поэт» – ответил Бальмонт. Уезжая, он надеялся вернуться. Но вскоре стало ясно, что это невозможно – он так навсегда и остался во Франции.

«Бальмонт ушел из мира живых давно, за десять лет до своей физической смерти. – писал А. Седых. – Он страдал душевной болезнью, о нем забыли, и мало кто знал, как борется со смертью непокорный дух Поэта, как мучительна и страшна была его десятилетняя агония» (Там же. С. 80).

Долгое время считалось, что как поэт Бальмонт умер где-то на излете своего «звездного десятилетия», и эмиграция не прибавила ничего нового к сказанному им. С этим нельзя согласиться. Именно в эмиграции, в нужде, болезнях, лишениях, неизбывной тоске по России явился новый Бальмонт – замечательный русский поэт, до сих пор не оцененный по достоинству.

…Слава жизни. Есть прорывы злого,

Долгие страницы слепоты.

Но нельзя отречься от родного,

Светишь мне, Россия, только ты. («Примиренье»)

И хотя «прорывы злого» и «долгие страницы слепоты» преследовали его до конца, он уже совсем по-другому оценивал свой путь, свое место в жизни. И, как Пер Гюнт, растративший душевные силы на тщетные поиски себя, обращался к своей «Сольвейг».

Чую, сердце так много любило,

Это сердце терзалось так много,

Что и в нем умаляется сила

И не знаю, дойду ли до Бога.

Мне одно с полнотой не безвестно,

Что до Черного нет мне дороги,

Мне и в юности было с ним тесно,

И в степях размышлял я о Боге.

И вращенье созвездий небесных

Подтверждает с небесного ската,

Что в скитаньях моих повсеместных

Лишь к Одной я желаю возврата. («Одной»)

Нельзя с уверенностью сказать, была ли эта туманная мистика любви до конца понятна самому поэту. Может быть, как «Единственная» мыслилась сама Россия, может быть Смерть, – однозначного ответа на этот вопрос дать нельзя. Но разница между тремя стихотворениями на одну тему – можно сказать, даже четырьмя: «Аннабель Ли» – «Неразлучимые» – «Тесовый гроб…» – «Белый луч» – ясно показывает траекторию падения и восхождения из бездны.

Еще знаменательнее другое. «Безумный демон снов лирических», «светопоклонник» и «язычник» со временем стал находить отраду в Церкви.

И радостно сияет Матерь Божья,

Когда поют «Воистину воскресе!»