Лекция: ДИАЛЕКТИКО-МАТЕРИАЛИСТИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ МЫШЛЕНИЯ 4 страница

лого и посредством его. Во-вторых, эту кон­кретность нужно воспроизвести в ее собственных не­обходимых формах, свободных от случайных и незна­чимых для нее взаимодействий, неизбежных в объек­тивном существовании системы, т.е. конкретность нужно брать в «чистом виде». В-третьих, обе первые задачи могут быть решены лишь при рассмот­рении объекта в его развитии, в процессе обра­зования самой целостности. Дело в том, что лишь при этом условии можно мысленно расчленить действи­тельно необходимые и лишь случайные формы движе­ния данной конкретности, так как в процессе развития система воспроизводит как свои следствия то, что яв­ляется ее необходимыми предпосылками. «Если в законченной буржуазной системе, — писал К.Маркс, —… каждое положенное есть вместе с тем и предпосылка, то это имеет место в любой органиче­ской системе» [199, стр. 229].

Именно поэтому только при анализе развития можно причину не спутать со следствием, форму — с содержанием. Рассмотрение развития постоянно требу­ет выражения некоторого результата через приведший к нему процесс (уже совершившийся!), а процесса — че­рез ожидаемый результат (еще не совершившийся!). Лишь так можно понять и разобраться в реальных взаимосвязях единичных объектов внутри конкретно­сти. Таковы условия деятельности теоретического мыш­ления. Сможет ли им удовлетворять даже весьма и весьма развитая и изощрённая чувственная деятельность?

Такая чувственность может констатировать наличие всеобщей связи, целостности объекта, зависи­мости всего от всея. Это очень важный момент теоре­тической деятельности. Более того, образ такой цело­стности является ее необходимой предпосылкой. Такая чувственность может давать подробные сведения о фактических зависимостях компонентов системы. Од­нако она не может сообщать об их опосредовании друг другом, ибо эти опосредования и есть не что иное, как переходы от процесса к результату и обратно (от существовавшего к существующему и от существую-

щего к могущему существовать). Воспроизведение, проигрывание в субъективной деятельности таких пе­реходов в масштабе всей смете м ы — вне воз­можностей чувственности. А такие опо­средования, переходы и есть внутреннее дви­жение, формой которого является необходимость, все­общность, т.е. внутренняя завершенность и «чи стота». Такое воспроизведение под силу лишь теоретическому мышлению («переходы, опосредования» — его сти­хия!), и его содержание (специфический тип связей единичного в едином) ни к какой чувственности све­дено быть не может1.

Нередко допущение «выхода» теоретического мышления за пределы чувственных восприятий и представлений опирается на идею об ограниченной «разрешающей способности» анализаторов (например, они имеют относительно высокие пороги чувствитель­ности и т.п.) С этой точки зрения понижение порогов или расширение «каналов» связи чувственных образо­ваний будто бы позволит анализаторам схватить то, что ныне ими воспринято быть не может (конечно, опять в некоторых пределах). Иными словами, «недостаток» чувственности не в ее качественной природе, а в коли­чественном охвате действительности. В принципе к этой же точке зрения сводится и мнение о том, что мышление нужно там, куда «глаз» наш не может загля­нуть либо из-за внешних пространственно-временных

1 При этом следует учесть, что теоретическая работа опирается на символ ы как средства выражения содер­жания вещей. Л применение символов при сохранении их смысла требует соотнесения их значений со связями все и системы. Э.В. Ильенков пишет об этом так: «… Значение [символа. — В.Д.] все время остается вне его непосредствен­но воспринимаемого облика, в других чувственно-воспринимаемых вещах и обнаруживается лишь через всю систему отношении других вещей к данной веши пли, на­оборот, данной веши ко всем другим» [118, стр. 224]. Ясно, что прослеживание «всей системы отношений» — длитель­ный и весьма запутанный процесс, в принципе н е и з о б р а-ж а е м ы й посредством чувственных образов.

препятствий (на-пример, до поры до времени таковой была обратная сторона Луны), либо из-за исключи­тельно малых или больших размеров изучаемых объек­тов (атом и галактика). Из-за трудностей подобного рода и возникает проблема, как наглядно пред­ставить то, что непосредственно не наблюдаемо (временно или в принципе). Предыдущее рассмотре­ние природы мышления позволяет нам заключить, что и эти проблемы, и сама тенденция к «наглядному» представлению «ненаглядных» объектов возникают на путях экспансии эмпирического мышления, которая выступает следствием его абсолютизации. Такое мыш­ление, имея дело только с чувственными данными, по­лагает, что любое содержание должно сводиться к это­му, а если «не сводится», то из-за внешних при­чин (далеко, мало, велико), из-за количественных гра­ниц («нельзя объять необъятное»). В последнем случае нужно хотя бы по аналогии с «наглядным» сконструи­ровать образ «ненаглядного»1.

Эта точка зрения обходит вопрос о качестве н-н о й границе чувственной деятельности, а в этом и заключается вся проблема ее соотношения с мышлени­ем. Как было показано выше, такая граница объектив­но имеет место и положена она не специфической природой наших познающих средств, а природой са­мой объективной действительности, уже отра­женной в формах человеческого познания и опреде­лившей их относительные границы. Любое становя­щееся, лишь опосредуемое целое в самом себе е щ с не определен о. Оно не «переплавило» в

1 Характерно, что подобная точка зрения часто излагает­ся как в философии, так и в психологии и дидактике (см., например, аргументацию, связанную с этой позицией, в ста­тье О.А. Ладоренко [164]. Вместе с тем такую позицию, сформулированную еще в давние времена, когда активной была философия эмпиризма, не следует смешивать с тенден­цией к моделированию объектов, к предметно-наглядному изображению скрытых процессов. Моделирование есть осо­бое средство символизации понят и й в научно-теоретическом мышлении.

свои формы совокупность единичных, случайных взаи­модействий, а тем самым еще не приобрело необходимости, всеобщности («внутренней завершен­ности»), закономерности («устойчивости», «отстояв­шегося», «спокойного-»). Иными словами, оно еще. н е-действительно, его еще нет, а есть лишь его возможность. Поэтому чувственности здесь еще нечего «схватывать», так как новая целостность не сформиро­валась из старых предпосылок — она находится в про­цессе становления. Для воспроизведения в мышлении именно этого процесса важное значение как раз и имеет показ того, как он возможен.

Нередко становление, движение представляется лишь как простая сумма, последовательность внешне определенных, уже ставших состояний, актов покоя. Но при этом описываются лишь результаты становле­ния (порой весьма «дробные», но все же результаты), а не само становление. Его воспроизведение содержит в себе, как подчеркивал В.И. Ленин, показ самой его возможности. Лишь благодаря этому диалекти­чески разрешаются противоречия между непрерывно­стью (процессом) и дискретностью (результатом) как исчезающими моментами реального становления (см. ленинский анализ этих вопросов [172, стр. 228-233]).

Именно становление, развитие объекта и его форм должно воспроизвести теоретическое мыш­ление. Оно должно в понятии выразить возможность, переходящую в необходимость через взаимо­связи единичных вещей, через их взаимодействие. Оно должно выразить взаимосвязи единичного и всеобще­го, подлинная действительность и жизненность кото­рых существует лишь в развитии, в превращении воз­можности в необходимость. Это и означает, что поня­тие схватывает переход, отождествление различного в едином, происходящее в самой действительности. Ге­гель угадал диалектику вещей в диалектике понятий.

Свою деятельность мышление осуществляет неред­ко уже после того, как реальное развитие предмета произошло. Мышление его реконструирует. Сама дей­ствительность уже стала конкретной, необходимой,

Чзо

всеобщей, и мышление показывает, «как это случи­лось». Но в меру своего развития оно может забегать вперед «природы» и в промышленности осуществлять то, что в «природе» есть только как возможность. Ус­ловия ее превращения в действительность как раз и находятся мышлением, но только вкупе с эксперимен­том как формой практики, осуществляемой в познава­тельных целях.

Итак, в определенном смысле чувственная деятель­ность отражает то, что уже осуществилось, а теорети­ческое мышление — то, что осуществляется как воз­можное и благодаря чему это возможное становится действительностью. Такое различие бытия и становле­ния существует в самой действительности, и оно опре­деляет качественную границу содержания чувственной деятельности и теоретического мышления. И эту Гра­ницу не надо искать в макро- или микрокосмосе. Она проходит в самых простых и близких вещах как объек­тах познания, ибо в них всегда есть внешнее и внут­реннее. Если мы находим абстрактное тождество, обра­зуем классы, каталогизируем и иерархизируем слова-наименования по их значению «рода — вида», то мы двигаемся в сфере внешнего, рационализированного чувственного содержания, полученного через наблюде-ние и лишь представляемого. Но если мы стремимся узнать, как получилась, образовалась данная вещь, т.е. некоторая конкретность, то мы вынуждены будем не только наблюдать ее изменения, но и «искать» усло­вия, действительно определяющие ее становление, т.е. начнем экспериментировать, воспроизводить данную вещь и мысленно прослеживать все обстоятельства этого процесса (другое дело, что часть этих обстоя­тельств мы «узнаем» из других источников теоретиче­ской науки).

Следовательно, граница между собственно чувст­венным опытом и теоретическим мышлением проходит по линии принятия данного предмета как он есть сам по себе или в наблюдаемой связи с другими и непринятия его таковым, а в выяснении его

происхождения (зачем и почему, на каком основании, по какой возможности он стал таким, а не иным). Первый опыт опирается на наблюдения и представле­ния. Вторая деятельность, включая и себя (по своеоб­разно, иначе) наблюдение, опирается на познаватель­ное действие, вскрывающее ненаблюдаемые, внутренние связи как источник наблюдаемых явлений. Действия, связывающие внешнее и внутреннее (единичное и всеобщее), есть понимание. Прослеживание конкретного с помощью таких действий есть мышление в форме понятий — теоретическое мышление.

Говоря о действии, мы имеем в виду прежде всего чувственно-предметное познавательное действие. Значит, все-таки «чувственное» — и оно от­крывает внутренн и е связи? Да, именно чувст­венное, но с важным добавлением — предметное дейст­вие, реально изменяющее объект изучения, эксперименти­рующее над ним. Оно имеет свой прообраз в практиче­ски-предметном действии, но, став познавательным, превратилось в фазу и основу теоретического мышле­ния. Чувственно-предметное познавательное действие свое подлинное раскрытие и смысл получает лишь внутри глобальных задач такого мышления, воспроиз­водящего всеобщее в понятийной форме. Это действие — сторона движения понятий, выражаемых в символиче-ско-знаковой форме. В свою очередь, понятия всегда опираются на такие действия и реализуют все их по­тенции, выявляют открываемые ими моменты всеобщего содержания предметов, приводят их в сис­тему, образуют теорию, конкретного, воспроизво­дят его в идеализированном виде. Этот «вид» уже не сводится к чувственным источникам, он соответ­ствует внутреннему содержанию самой действительно­сти1. В этих двусторонних связях предметно-поз-

1 Обсуждая вопрос о переработке в мышлении чувствен­ных данных и характеризуя переход от них к теории, B.C. Швырев вполне правильно отмечает: «Этот переход есть именно открытие качественно новых видов реальности, вы­членение принципиально нового типа содержания, а не про­сто комбинаторика и суммирование знании на том же уровне содержания» [334, стр. 199].

навательных действий и движения «чистых» понятий как действий со знаками-символами и состоит ед ин-ство чувственного и рационального в теоретическом познании действительности. Оторвать одно от другого — это значит работу с понятиями в плане мысленного эксперимента лишать как элементов всеобщего содер­жания, так и предметного источника новых форм ум-ственных действий. Самое же предметное познаватель­ное действие при таком отрыве теряет смысл, цель и установку. Конечно, в современной науке единство здесь не непосредственное, а опосредовано многими промежуточными «пунктами» вплоть до разделения труда вообще, самой науки и ее отдельных разделов в частности.

Таким образом, утверждение специфики объектив­ного содержания теоретического мышления не являет­ся «ущемлением» роли и значения чувственных источ­ников познания. Здесь лишь определяются место и форма их включения в мышление и раскрывается не­обходимость последнего как особого способа отраже­ния действительности, назначение которого — «ох­ватить» ее глубже, определеннее, в целом.

Специфику и содержания, и формы теоретиче­ского мышления выделял и подчеркивал В.И. Ленин. Некоторые его положения мы приводили выше, но це­лесообразно дать еще одно, прямо касающееся соот­ношения чувственного представления и теоретического мышления. «… В известном смысле, — писал В.И. Ле­нин, — представление, конечно, ниже [мышления. — В.Д.]. Суть в том, что мышление должно охватить все «представление» в его движении, а для этого мышление должно быть диалектическим. Представление ближе к реальности, чем мышление? И да, и нет. Представле­ние не может схватить движение в целом, напри­мер, не схватывает движения с быстротой 300 000 км в 1 секунду, а мышление схватывает и должно схватить» [172, стр. 209} К

1 Здесь речь идет о скорости света как предельной скорости любого возможного движения.

В этом положении концентрированно выражена суть подхода диалектики к соотношению представле­ния и мышления. Задача мышления — охватить всё представление в его движении, т.е. выразить всю сово­купность чувственных данных в развит и и, и для этого необходимо диалектическое м ы ш-л е н и е. Такое мышление должно схватить движение в целом — и оно решает эту задачу, отражает это объек­тивное содержание, недоступное представлению. Что­бы не просто записать цифрами скорость света, а п о-н я т ь ее как предельную скорость любого движения («схватить в целом»), требуется теоретическое мышление.

Целесообразно дать небольшую историческую справку по разбираемой проблеме. Борьба эмпириков сенсуалистов и рационалистов имеет длительную исто­рию. Переломным пунктом в ней был кантовский под­ход к проблеме. Кант, стремясь преодолеть «дуализм» чувственного и рационального, ввел категорию «чув­ственного понятия», могущего выражать всеобщее в чувственной форме благодаря деятельности продуктив­ного воображения, созидающего «схемы» (см. выше). Вместе с тем Кант точно указал то содержание дейст­вительности, которое не дано чувствованию, а именно — «связь многообразного», соединение различного в еди­ном (говоря гегелевскими словами — в конкретном) [133, стр. 190].

" В оценке познавательных возможностей чувствен­ности важно также учитывать позицию Гегеля (см., например, [6], стр. 207—245]). Он выделял три ступени сознания — чувственное, воспринимающее и рассу­дочное сознание (следующей и более высокой формой духа является самосознание). Чувственное сознание, содержание которого дается ощущениями, раскрывает человеку предмет в его непосредственности и единич­ности ' как сущее единство многообразного и обособ­ленного содержания ощущений, как нечто д а н н о е, о чем человек не знает, откуда оно приходит и почему имеет именно эту определенную природу. Примеча­тельно, что Гегель, который постоянно выделял и под­черкивал специфику мышления, вместе с тем прекрас-

но понимал роль ощущений: как подлинного источни­ка всех видов познания. Так, он писал: «В ощущении \ содержится весь разум, вся совокупность материала ду­ха. Все наши представления, мысли и понятия о внешней природе, о праве, о нравственности и о со­держании религии развиваются в нашей ощущающей, интеллигенции» [61, стр. 245]. •

В воспринимающем сознании единичное уже стано­вится в отношение к всеобщему, но именно только становится без раскрытия их подлинного единства. Восприятие может ставить чувственный материал, в от­ношение к непосредственно не наблюдаемому всеоб­щему, постигая связность разрозненных единичных вещей. Но поскольку единичности остаются при этом самостоятельными и в корне отличными от всеобщего, то их связность есть смете н и е того и другого. Задачу восприятия Гегель усматривал в том, что оно «делает очевидным то, что если данные обстоятельства имеются налицо, то вот что отсюда следует...» [61, стр.211]. На этой ступени, согласно Гегелю, стоит опыт, на который опирается познание.

Смешение единичного и всеобщего в восприятии приводит к противоречиям, которые разрешаются в рассудочном сознании. Оно постигает единство еди­ничного и всеобщего, но только как их абстрактное тождество, неразличенное внутри себя самого (различение, характерное для конкретного тождества, наступает на уровне самосознания).

Таким образом, наряду с ощущением-наблюдением Гегель выделил еще одну форму чувственной деятель­ности — восприятие, способное соотносить единичное и всеобщее, устанавливающее всеобщие условия со­вершения какого-либо события (предусмотрение след­ствия по наличным условиям). На. наш взгляд, здесь.Гегель очень близко подошел к характеристике той ро­ли, которую выполняет чувственно-предметная дея­тельность в раскрытии необходимых связей, яв­лений. Это значение деятельности было отчетливо вы­делено Ф.Энгельсом на примере установления челове­ком необходимых причинных связей.

Выше мы неоднократно говорили о своеобразии живого созерцания как формы отражения. И в этом вопросе до сих пор большой интерес представляют не­которые идеи Гегеля. Он специально отмечает, что в самом широком смысле название «созерцание» можно дать уже чувственному сознанию (собственно, так час­то и делается). Однако в его подлинном значении со­зерцание существенно отличается от непосредственно­сти чувственного сознания. Предмет созерцания имеет назначение быть «не единичным, распадающимся на многообразие сторон, но целокупностыо, крепко сдер­живаемой связью полноты определений… Одухотворен­ное, истинное созерцание, напротив, схватывает суб­станцию предмета во всей ее полноте» [61, стр. 251]. Поэтому во всех науках справедливо исходить из созерцания предмета только тогда можно продвигаться в рассмотрении его особенных черт, коренящихся в субстанции, не теряясь в частностях, в многообразии разрозненных деталей. Но при всей исключительной важности созерцания, фиксирующего субстанцию предмета, подлинное познание остановиться на нем не может. «В непосредственном созерцании, — пишет Гегель, — я, правда, имею перед собой весь предмет в его целом, но лишь во всесторонне, развитом позна­нии, возвращающемся к форме простого созерцания, предмет стоит перед моим духом как некоторая внутри себя расчлененная, систематическая целокупность» [61, стр. 252].

Такое созерцание в отличие от обычного чувствен­ного наблюдения является сложной деятельностью, опирающейся на высокую общую культуру человека. Гегель специально подчеркнул этот момент: «Вообще только образованный человек обладает созерцанием, свободным от массы случайного, вооруженным полно­той разумного содержания» [61, стр. 252].

Итак, созерцание, отражающее конкретность предмета, нельзя отождествлять с любой чувственно­стью. Как было показано выше, именно эту форму не­посредственного созерцания «целокупности», всеоб-

щего в природе находил у древних греков Ф.Энгельс,
полагая «ее одновременно началом диалектического
мышления в его «первобытной простоте».… я

■ ■■'') 8. Способ восхождения от абстрактного т

,..'… к конкретному

Теоретическое воспроизведение реального кон­кретного как единства многообразного осуществляется единственно возможным и в научном отношении пра­вильным способом восхождения от абстрактного к кон­кретному. По словам К.Маркса, это «… способ, при помощи которого мышление усваивает себе конкретт ное, воспроизводит его как духовно конкретное». Если духовно конкретное, мысленное целое есть продукт мыслящей головы, действующей этим способом, если в мышлении конкретность «выступает как процесс син­теза, как результат, а не как исходный пункт», то в действительности она — подлинно исходный пункт «и, вследствие этого, также исходный пункт созерцания и представления» [187, стр. 727]. Реальное конкретное вначале выступает перед человеком как чувственно данное. Чувственная деятельность в своих особых формах созерцания и представления способна воспри­нимать целостность объекта, наличие в нем связей, ве­дущих к всеобщности. Но установить характер этих, связей чувствование не может. М.М. Розенталь, от­мечая своеобразие выражения конкретного в созерца­нии, пишет: «О таком конкретном можно сказать, что оно столь же видимо, сколь и невидимо» [271, стр. 436].

Задача теоретического мышления состоит в том,, чтобы данные созерцания и представления перерабо­тать в форме понятия, а тем самым всесторонне вос­произвести систему внутренних связей, порождающих, данную конкретность, раскрыть ее сущность.

С чего начинать такое воспроизведение? Само на­звание его способа говорит о том, что идти нужно от абстрактного, и действительно, «абстрактные опреде-

ленмя ведут к воспроизведению конкретного посредст­вом-мышления» [187, стр. 727]. В характеристике абст­рактного диалектическая логика расходится с тем уз­ким его пониманием, которое было присуще традици­онной формальной логике и которое мы подробно из­ложили в предыдущих главах. Напомним, что под кон­кретным в ней подразумевается отдельный чувственно воспринимаемый предмет или его наглядный образ, а под абстрактным — повторяющиеся, сходные отдель­ные свойства какой-либо совокупности предметов, мысленно отделенные от самих этих предметов и рас­сматриваемые самостоятельно. Образовать абстракцию — это значит найти такие общие свойства и мысленно отчленить их от других. Затем можно иметь дело лишь '; этими абстрагированными свойствами без представ­ления всего предмета в целости его свойств. Ясно, что реально содержание такой абстракции не существует. Свойство от самого предмета как носителя в действи­тельности отделиться не может (это возможно «только в абстракции»).

Такие абстракции, позволяющие выделить классы предметов и проводить их классификацию, совершен­но необходимы при эмпирическом описании любой более или менее сложной конкретной действительно­сти (реального целого). Так, всякая экономическая система имеет много сторон и компонентов. Чтобы ориентироваться в ней, а тем более так или иначе опи­сывать (например, даже в сугубо деловых целях), необ­ходимо как-то расчленить ее, выделить отдельные про­стые компоненты, а затем соотнести их друг с другом, скоординировать. Наблюдения, сопоставления, анализ позволяют решить эту задачу. Они обнаруживают, что население данной страны имеет потребности, удовле­творяемые за счет продуктов, получаемых в процессе труда, что эти продукты-товары могут обмениваться — имеют меновую стоимость и т.д. Все эти простейшие определения (стороны) системы суть абстракции от ее реального сложного, целого. Абстракции потому, что ведь №Т потребностей вообще, есть частные и весьма разные отдельные потребности,, как и отдельные кон-

кретные виды труда (промышленного, сельского и т.п.). К.Маркс отмечал следующее: «Производство во­обще — это абстракция, но абстракция разумная, по­скольку она действительно выделяет общее, фиксирует его и потому избавляет нас от повторений» [187, стр. 711]. При описании действительности такие абст­ракции позволяют как бы «спрессовать» множество сходных явлений в «одно» и, говоря только о нем, подразумевать все остальное без повторения.

Благодаря таким абстракциям людям становятся известны многие свойства и отношения вещей. Но, как остроумно заметил Гегель, известное еще не есть познанное. Такие сведения, сколько бы они ни были обширными, сами по себе не дают знания о под­линных связях и переходах в наблюдаемых объектах, о причинах и тенденциях их изменений. Все это создает почву для довольно превратного понимания подлин­ного положения вещей. Так, К.Маркс показал, на­сколько извращенно понимают свои взаимоотношения участники капиталистического производства, усматри­вающие его механизм в отношениях самих вещей, а не в отношениях собственности (товарный фетишизм). И примеров фетишизма разного рода, возникающего при эмпирическом отношении к действительности, осо­бенно социальной, можно привести немало.

В описательных науках постоянно делались и де­лаются попытки упорядочить созданные абстракции, соединить их, построить систему, дающую цело­стную картину предмета, от которого они были перво­начально «отторгнуты». Но как это сделать? Такой синтез не может состоять в простом мысленном сбли­жении полученных абстракций — тогда получится не система, а набор рядоположенных определений. В ре­альной конкретности заключено много связей, и не все они имеют значение при теоретическом ее воспроизве­дении. Следовательно, нужно главное, существенное отделить от слоя случайных абстракций, а, кроме того, затем в мышлении придерживаться сути дела, а не по­бочных опосредовании, всюду имеющихся в сложном целом. Но где взять критерий «сущности», как затем

мм руководствоваться, например, при выборе и с х о д-н ы х абстракций? Сами по себе они этого критерия не имеют. Среди них нельзя однозначно выделять ис­ходное и последующее, главное и неглавное. Традици­онная формальная логика на этот счет правил не фор­мулирует.

На пути использования полученных абстракций есть еще две трудности. Во-первых, имея их, теоретик не может быть уверен, что наличный набор достаточен для построения здания системы, а вдруг особо важных абстракций недостает? Во-вторых, при создании сис­темы в собственном смысле этого слова необходимо, чтобы одни положения выводились из предшествую­щих, ив том содержании, которое получится при таком выведении и не дано заранее. Однако сам замысел построения системы из уже обра­зованных абстракций противоречит этому требованию.

Названные обстоятельства (их в принципе можно расширить) показывают, что формальные абстракции, полученные на описательно-аналитической стадии.изучения объекта, не содержат в своем наборе условий, необходимых для воспроизведения конкретности. Эти условия лежат вне таких абстракций, которые, кстати, при своем образовании вовсе и не были нацелены на последующее использование при восхождении к кон­кретному. Они возникали для других целей — для вы­деления классов предметов по общему свойству и сис­тематизации этих классов.

Как отмечалось выше, теоретическое мышление может воспроизводить свой объект только через рас­смотрение его развития. Дело в том, что лишь в этом случае может быть уловлена и рационально выражена ■не только наличность тех или иных вещей и их свойств, но и их возможность, как таковых, с после­дующим определением условий их появления в той или иной форме, но обязательно всеобщей. Если нечто возникает, то возникает в простом, нерасчлененном, неразвитом виде. Для многообразия его проявлений необходимо и время, и особые условия, требующие расчленения, развития этого нечто. Но если данное

нечто в своем развитии приобретает частные формы.и виды, то они будут частными по отношению к его про­стому, нерасчлененному существованию, т.е. к их все­общей основе, как таковой. Теоретический анализ всегда и стремится к тому, чтобы выявить возникнове­ние таких всеобщих форм того или иного изучаемого объекта и представить их в виде теоретических абст­ракций.