Лекция: Если б на свете были девочки

– Это девочка, – повторяю я, все еще отдуваясь и чувствуя тяжесть в груди, и уж конечно не убирая ножа.

Девочка.

Она смотрит на нас как на убийц. Свернулась в крошечный клубок, пытаясь скрыться, исчезнуть, провалиться под землю, и не сводит глаз с Манчи, время от времени бросая на меня косые взгляды.

На меня и на нож.

Манчи рвет и мечет, шерсть его встала дыбом, он скачет по земле как по раскаленной сковородке, испуганный и растерянный, как я.

– Что девочка? – лает он. – Что девочка?

Это значит: «Что такое девочка?»

– Что девочка? – повторяет Манчи, а когда девочка делает попытку перелезть через большой корень и удрать, лай сменяется свирепым рычанием: – Стой, стой, стой, стой, стой…

– Хороший пес, – говорю я, хотя не очень-то понимаю, что в его поведении хорошего и что он вапще делает, но какая разница? Я совсем перестал соображать, все происходящее не имеет никакого смысла, и мир как бутто бы сходит с оси, как бутто стол с нашим миром опрокидывают и все летит вниз.

Меня зовут Тодд Хьюитт, говорю я про себя, сомневаясь даже в этом.

– Кто ты? – наконец выдавливаю я, только вряд ли меня слышно за ревом Шума и лаем Манчи. – Кто ты? – четче и громче повторяю я. – Что ты тут делаешь? Откуда ты взялась?

Наконец она отрывает взгляд от Манчи и смотрит на меня. Потом на нож, потом на мое лицо.

Она смотрит на меня.

Она.

Она.

Я знаю, что такое девочка. Конечно, знаю. Я видел их в Шуме отцов, тоскующих по своим дочерям – пусть и не так часто, как по женам. Мне показывали их по визорам. Девочки всегда маленькие, вежливые и улыбчивые. Они ходят в платьях, у них длинные волосы, заплетенные в странные колбаски на затылке или по обеим сторонам головы. Пока мальчики работают в поле, они делают работу по дому. В тринадцать лет они становятся женщинами (точьвточь как мальчики – мужчинами) и потом женами.

Так принято в Новом свете, в Прентисстауне. Верней, так было принято раньше. Девочек-то у нас никогда не было, они все умерли. Умерли вместе с мамами, бабушками, сестрами и тетями. Через несколько месяцев после моего рождения. Все-все до единой.

И вот передо мной сидит девочка. Живая.

Волосы у нее нисколько не длинные. Платья на ней тоже нет, ее одежда похожа на мою, только новей. Она такая новенькая, что смахивает на форму, хотя вся порвана и перепачкана грязью. А сама девочка довольно большая, с меня ростом – ну, с виду так, – и нисколько не улыбчивая, даже наоборот.

Нисколько не улыбчивая.

– Спэк? – тихо бормочет Манчи.

– Черт, когда ты уже заткнешься?!

Но как же я узнал? Как я узнал, что это девочка?

Ну, во-первых, это не спэк. Спэки похожи на наших мужчин, только у них все больше, длинней и страньше, чем у нас. Рты располагаются выше, чем положено, а уши и глаза другие – совсем другие, не перепутаешь. И одежда растет прямо на них, вроде лишайника, который можно резать и придавать ему любую форму, какую захочешь, – естественное приспасабление к условиям болотной жизни, говорит Бен. Вапщем, эта девочка выглядит иначе, одежда у нее нормальная, такшто это не спэк.

А во-вторых, я просто знаю и все. Не могу объяснить почему, но я смотрю на нее, вижу и знаю. Она не очень-то похожа на девочек из визоров или Шума, и живых девочек я никогда не видел, но она передо мной, и это самая настоящая девочка, я знаю! Не спрашивайте почему. То ли дело в форме ее тела, то ли в запахе, то ли еще в чем, но это девочка.

Если б на свете были девочки, она была бы именно ею.

Она не мальчик, это точно. Она не как я. Даже близко на меня не похожа. Она совсем другая, я не знаю как и почему, но она – это не я, потомушто я знаю, кто я – Тодд Хьюитт, и я – не она.

Она смотрит на меня. На мое лицо, на глаза. Смотрит и смотрит.

И я ничегошеньки не слышу.

О боже. Как больно в груди. Я словно лечу в пропасть.

– Кто ты? – повторяю я. Голос меня подводит, прямо ломается, потомушто мне очень грусно (заткнись). От злости я скрежещу зубами, выставляю ножик вперед и выдавливаю: – Кто ты? – Свободной рукой мне приходится быстро вытереть слезы.

Что-то должно случиться. Кто-то должен сделать шаг. Один из нас должен сделать хоть что-нибудь.

И в этом безумном мире до сих пор есть только мой Шум, больше ничей.

– Ты говорить умеешь? – спрашиваю я.

Она только смотрит и смотрит.

– Тихо! – лает Манчи.

– Заткнись! – кричу ему я. – Мне надо подумать.

А девочка по-прежнему молча смотрит на меня. Не издавая никакого Шума.

Что же мне теперь делать? Так нечестно! Бен сказал, на болоте я сам во всем разберусь и пойму, как быть дальше, но я ни черта не понимаю! Меня никто не предупреждал о девочке и о том, что от ее тишины так больно, так хочется плакать! Как бутто меня лишили чего-то очень важного, и я даже думать не могу нормально, как бутто пустота не в ней, а во мне, и исправить это нельзя.

Что мне делать?

Что делать?

Девочка немного успокаивается. Она уже не так сильно дрожит, руки чутьчуть опустила и вроде не собирается дать деру при первой возможности, хотя бесшумного человека разве поймешь? И вапще – разве можно быть человеком, если у тебя нет Шума?

А меня она слышит? Слышит? Может ли бесшумный человек слышать чужой Шум?

Я гляжу на нее и как можно громче и четче думаю: Ты меня слышишь? Слышишь?

Она даже в лице не меняется, взгляд остается какой был.

– Ладно, – говорю я и пячусь. – Ладно, стой на месте, хорошо? Просто стой на месте.

Я делаю несколько шагов назад, но глаз с девочки не свожу, а она не сводит глаз с меня. Я опускаю руку с ножом и стягиваю с себя одну лямку рюкзака, потом наклоняюсь и скидываю его на землю. Не выпуская ножа, открываю рюкзак и выуживаю книжку.

Она тяжелей, чем полагается быть вещи, полной одних слов. И пахнет кожей. А внутри – множество страниц, исписанных моей ма…

Придется им обождать.

– Смотри за девочкой, Манчи, – говорю я.

– Смотрю! – лает он в ответ.

Я заглядываю под переднюю обложку и вижу там сложенный вчетверо листок бумаги – как Бен и говорил. Разворачиваю. Это нарисованная от руки карта, а с другой стороны – сплошной ковер из слов, которые я даже не стану пытаться разобрать в таком Шуме.

Наш дом – на самом верху, чуть ниже город и река, по берегу которой мы с Манчи только что спустились. Она ведет к болоту, и мы сейчас именно здесь. Но на этом карта не заканчивается, верно? Болото снова превращается в реку, и Бен нарисовал вдоль ее берега стрелочки – она приведет нас к…

БАЦ!!! Мир на секунду вспыхивает, и что-то тяжелое огревает меня по голове – прямо по тому месту, куда бил Аарон. Я падаю, но успеваю взмахнуть ножом и слышу крик боли. Мне удается развернуться, и я с размаху шлепаюсь на собственный зад, прижимая руку с ножом к больной голове. Смотрю в ту сторону, откуда на меня напали, и вот он – мой первый урок:

Бесшумные твари умеют подкрадываться, как бутто их и нет вовсе.

Девочка тоже сидит на земле и стискивает плечо: между пальцев течет кровь. Она выронила палку, которой меня шибанула, а лицо ее искажено гримасой – видимо, ей очень больно.

– ЗАЧЕМ ТЫ ЭТО СДЕЛАЛА?! – ору я, стараясь не прикасаться к лицу. Ох, ну когда же кончатся эти тумаки?

Девочка все еще смотрит на меня, морщась и стискивая рану.

Кровищи там будь здоров.

– Палка, Тодд! – лает Манчи.

– Черт, а ты-то где был?!

– Ка-ка, Тодд.

Я свирепо рычу. Он отбегает, а потом принимается непринужденно нюхать какие-то кустики. Внимания у собак – с наперсток. Тупые никчемные твари!

Начинает смеркаться, сонце село уже по-настоящему, а болото – и без того темное – становится еще темней. Но ответа я по-прежнему не нашел. Время идет, сидеть на месте мне нельзя, возвращаться тоже запретили, и вапще тут не должно быть никакой девочки.

Ух, кровь у нее хлещет только так.

– Эй… – говорю я дрожащим от волнения голосом.

Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я, и я почти мужчина.

– Эй, – повторяю как можно спокойней.

Девочка поднимает глаза.

– Я тебе ничего не сделаю, – говорю я, тяжело дыша, как и она. – Слышишь? Я ничего тебе не сделаю. Только ты больше не кидайся на меня с палками, хорошо?

Она смотрит мне в глаза, потом на мой нож.

Неужели понимает?

Я убираю нож от лица и кладу на землю. Но не отпускаю, вот еще. Свободной рукой я опять начинаю рыться в рюкзаке и достаю оттуда аптечку, которую положил мне Бен. Показываю ее девчонке.

– Аптечка, – говорю. Ее выражение лица не меняется. – Ап-теч-ка, – повторяю я по слогам и показываю на свое плечо, где у нее рана. – У тебя кровь.

Бесполезно.

Я вздыхаю и начинаю подниматься. Она вздрагивает и отползает назад. Я снова вздыхаю, но уже громко и сердито.

– Ничего я тебе не сделаю!!! – Поднимаю аптечку. – Это лекарство. Оно остановит кровь.

По-прежнему ноль эмоций. Может, она вапще ничего не чувствует? И не думает?

– Слушай, – говорю я и с щелчком открываю коробку. Одной рукой шарю внутри, вытаскиваю кровоостанавливающий компресс и разрываю упаковку зубами. У меня наверняка идет кровь из того места, куда меня сперва ударил Аарон, а потом эта девчонка, такшто я беру компресс и тру им над бровью. Убираю – ну точно, кровь. Протягиваю компресс девочке, чтобы она получше разглядела.

– Видишь? – Я показываю на свой глаз. – Видишь? Кровь остановилась.

Делаю шаг вперед – всего один. Девочка отшатывается, но не отходит. Я делаю еще шаг, и еще, и вот я уже рядом с ней. Она не спускает глаз с ножа.

– Нож я не уберу, даже не думай, – говорю я и протягиваю ей компресс. – Эта штука склеивает даже глубокие раны, поняла? Я хочу помочь.

– Тодд? – лает Манчи.

– Погоди, – говорю ему я и продолжаю: – Слушай, у тебя кровь хлещет. А я могу ее остановить, ясно? Только не вздумай бить меня палками.

Она смотрит. И смотрит. И смотрит. Я пытаюсь напустить на себя спокойный вид. Не знаю, зачем я пытаюсь ей помочь – она меня чуть не убила, – но я теперь вапще мало что знаю. Бен сказал, я найду ответы на болоте, но никаких ответов тут нет, только девчонка с кровоточащей раной – это я ударил ее ножом, она сама напросилась, но всетаки надо помоьь ей – хоть какоето доброе и полезное дело.

Не знаю. Я не знаю, что делать, поэтому делаю вот что.

Девочка все еще смотрит на меня и тяжело дышит. Но она хотя бы не убегает и не шарахается в сторону, а едва заметно подставляет мне плечо – чтобы я мог дотянуться до раны.

– Тодд? – опять лает мой пес.

– Молчи, – говорю я. Еще не хватало опять ее напугать. От того, что я стою так близко к тишине, мое сердце готово разбиться вдребезги. Я чувствую это, меня как бутто затягивает в бездонную яму, как бутто кто-то зовет меня туда, и я падаю, падаю, падаю.

Но я беру себя в руки, так-то. Я беру себя в руки, прижимаю компресс к ее плечу и легонько тру глубокую рану – вскоре она немного затягивается, и кровь перестает.

– Ты поаккуратней, – говорю я. – Она не совсем заросла, только снаружи. Твое тело само залечит остальное, надо подождать, поняла?

Девчонка только смотрит.

– Ладно, – говорю я себе и остальным. Одно дело сделано, что теперь?

– Тодд? – лает Манчи. – Тодд?

– Больше никаких палок, договорились? – говорю я девчонке. – Не бей меня.

– Тодд? – опять Манчи.

– И, само собой, меня зовут Тодд.

Неужто в свете заходящего солнца я замечаю крохотный намек на улыбку? Неужто?

– Ты… – Я как можно глубже, насколько позволяет тяжесть в груди, заглядываю в ее глаза. – Ты меня понимаешь?

– Тодд! – Манчи как бутто забеспокоился.

Я оборачиваюсь.

– Что?!

– Тодд! ТОДД!!!

И тут мы все слышим, в чем дело. Кто-то продирается сквозь кусты, ломая ветви и громко топая и… о черт, это Шум, чей-то Шум.

– Вставай! – кричу я девчонке. – Живо, вставай!!!

Я хватаю рюкзак и закидываю за спину. Вид у девчонки испуганный, но вроде не чересчур, бежать может. Я ору: «ЖИВО!», хватаю ее за руку, уже не заботясь о порезе, и пытаюсь поднять ее на ноги, но вдруг становится поздно: раздается вопль, рык и грохот, как бутто падает целое дерево, и нам с девчонкой остается только обернуться. Это Аарон, он в ярости, он изувечен и он несется прямо на нас.