Лекция: Катерина I. Начало.

Родители Колина никогда не считали его нормальным до одного июльского утра. Двадцатимесячный Колин сидел на высоком стуле, поедая свой завтрак неопределенного растительного происхождения, пока его отец читал «Chicago Tribune» за их маленьким кухонным столом. Колин был худым для своего возраста, но достаточно высоким. У него были жесткие каштановые кудри на голове, как у Эйнштейна.

— Три преступления на востоке, — Сказал Колин, проглатывая кусочек, — Не хочу больше ничего зеленого, — добавил он и опять вернулся к еде.

— Что ты сказал, приятель?

— Три преступления на востоке. И я хочу картошки фри, передай пожалуйста, спасибо.

Папа Колина перевернул страничку и начал читать огромную колонку выше сгиба. Это было первое воспоминание Колина: его папа медленно перелистывает страницу газеты и улыбается ему. Глаза его отца были полны вежливости и удивления, а его улыбка была очаровывающая.

— Синди! Мальчик читает газету! – закричал его отец.

Родители Колина очень-очень любили читать. Его мама преподавала французский в престижной и дорогой школе Кальман в центре города. А его отец был профессором по социологии в северо-западном университете на севере города.

С тех пор его родители начали читать с ним все, везде и всегда. Чаще на английском, но также и на французском.

Четыре месяца спустя они отправили Колина в подготовительную школу. Но там сказали, что Колин слишком продвинутый, чтобы учиться там. А они не принимали таких детей. Тогда мальчика отправили к психологу из университета в Чикаго. И так со временем этот вундеркинд оказался в небольшом офисе без окон на юге, говоря с женщиной в очках, которая просила показать закономерность букв и цифр. Она попросила его перевернуть многоугольник так, чтобы найти закономерность. Женщина задавала ему бесконечные великолепные вопросы, поэтому она ему очень нравилась.

До этого времени, на большинстве вопросов он отпрашивался в туалет или просил съесть еще один кусочек зелени.

После часа таких вопросов, женщина сказала:

— Я хочу поблагодарить тебя за твое необыкновенное терпение, Колин. Ты особенный человек.

Ты особенный человек. Колин слышал это часто, но почему-то ему этого было не достаточно.

Профессор рассказала миссис Синглтон о том, какой Колин замечательный и особенный мальчик, и как он играл с деревянными блоками алфавита. Как он получил занозу, переставляя горшки в первой анаграмме и в конце концов он нашел решение.

Профессор так же рассказала миссис Синглтон, что подарки Колина должны поощряться, и предупредила:

— У вас не должно быть необоснованных ожиданий. Такие дети, как Колин обрабатывают информацию очень быстро. Они проявляют удивительную способность сосредотачиваться на поставленных задачах. Но у него больше шансов выиграть Нобелевскую премию, чем у другого умного ребенка.

В тот вечер его отец принес домой новую книгу «Недостающее звено» Шела Сильверстейна. Колин сел на диван рядом с ним, и его маленькие ручки листали большие страницы так быстро, что он останавливался ради того, чтобы спросить есть ли разница между словами «смотрю» и «смотрит». Когда Колин закончил читать, он решительно закрыл книжку на замок.

— Тебе понравилось? – спросил его отец.

— Да, — ответил Колин. Он любил абсолютно все книги, потому что ему нравилось сам процесс чтения, и что магия превращает буквы из страниц в слова в его голове.

— О чем это книга? – спросил отец, — Как пицца или ломтик пиццы? – улыбаясь, он положил руку на макушку Колина.

-Правильно, папа. Ломтик. Таким образом круг ищет свою часть. Он находит много неправильных частей, а позже находит правильную. Но потом он оставляет ее позади. Тогда круг заканчивается.

— Так ты чувствуешь, как круг упускает свою часть? – удивился его папа.

— Пап, я не круг. Я мальчик.

Улыбка с лица его папы ненадолго исчезла. Вундеркинд смог прочитать, но не увидеть ее. А если Колин знал, что он упустил эту часть и, что он не мог видеть себя в истории круга, которая была неисправимой проблемой. Возможно, он знал, что остальной мир догонит его с течением времени.

Спустя три года, Колин бесплатно поступил в первый класс, потому что его мама там преподавала – в школе Кальман, где он был на год младше, чем большинство его одноклассников. Его отец принуждал его работать больше и усерднее, но он не был из тех вундеркиндов, которые поступают в колледж в одиннадцать лет. Оба родителя Колина верили, что он идет на соответствующем полу-нормальном образовательном пути ради того, чтобы направить его к «социологическому благополучию».

Но его социологическое благополучие было не совсем в порядке. Колин не умел заводить друзей. Ни он, ни его одноклассники не любили подобные занятия. Например, во время большой перемены Колин притворился роботом. Он подошел к Роберту Кейсмэну и монотонным голосом сказал: «Я РОБОТ. Я МОГУ ОТВЕТИТЬ НА ЛЮБОЙ ВОПРОС. ХОТИТЕ ЗНАТЬ КТО БЫЛ ЧЕТЫРНАДЦАТЫМ ПРЕЗИДЕНТОМ?

— Ладно, — сказал Роберт. – Почему ты такой зануда, Colon Cancer*? (*-Colon Cancer – рак толстой кишки). Хотя имя Колина произносилось, как ”call in” – вызов, одним из любимых приколов Роберта в первом классе было называть Колина «Раком толстой кишки» до тех пор, пока Колин не заплачет, да это и не удивительно, ведь он по словам его мамы очень «чувствительный». Но, Боже, он же просто играл робота. Что в этом плохого?

Во втором классе Роберт уже немного повзрослел. Наконец, он признал, что слова никак не могу навредить, в отличии от палок и камней, так что он и его друзья изобрели Брюшного Снеговика. Они приказали Колину лечь на землю (и он почему-то согласился), затем четверо парней взяли его конечности и начали тянуть с помощью этой штуки. Это был своего рода рисунок и расквартирование, и то, что они делали было не смертельным, скорее просто неловким и глупым. Это заставляло Колина чувствовать, что его никто не любит, и, собственно, никто его и не любил. Его единственным утешением была вера в то, что в один прекрасный день он станет значимым в этом мире. Он хотел быть знаменитым. И никто из его одноклассников таким не станет. Вот почему его мама сказала ему, что в первую очередь они смеются над ним именно из-за этого. «Они просто завидую» — говорила она. Но Колин знал лучше. Они не завидовали ему. Просто он не был красивым. Иногда это очень просто.

Вскоре Колин и его родители успокоились и стали очень довольны и даже рады, когда сразу после начала третьего класса Колин Синглтон доказал свое «социологическое благополучие», завоевав сердце самой красивой восьмилетней девочки во всем Чикаго.

Глава 4.

Около трех часов утра Колин остановился возле Падуке, Кентукки. Он облокотился на спинку сидения так, что она давила на ноги Хасана, который сидел сзади, и уснул. Он проснулся спустя час от толчков в спину — Хасан пинал его через спинку сидения.
— Эй, Кафир, вообще-то меня тут парализовало. Отодвинь это дерьмо вперед. Мне еще надо помолиться.
Колину снились воспоминания о Катерине. Он протянул руку, дернул за рычаг, и спинка поднялась.
– Вот, блин, — сказал Хасан. – У меня как будто во рту кто-то сдох.
— Гм, я сплю.
— Потому что мой рот на вкус, как открытая могила. Разве ты не брал с собой зубную пасту?
— Это называется одним словом – печеночное зловоние. Это происходит в конце …
— Не интересно, — прервал его Хасан. – Зубная паста?
— Посмотри в комплекте туалетных принадлежностей в моей сумке в багажнике, — ответил Колин.
Хасан захлопнул за ним дверь, через несколько мгновений закрыл багажник, и когда Колин потер заспанные глаза, он понял, что уже проснулся.
Пока Хасан сидел на бетоне снаружи, Колин пошел в туалет (там было граффити с надписью «Позвони Дане для наслаждения», и Колин подумал при каком условии Дана делает минет и дает кокаин, и вспомнил, как в первый раз он лежал неподвижно на ковре в его спальне. Он был анаграммой «Позвони Дане для наслаждения»).
Колин вышел на теплый воздух Кентукки и сел за столик для пикника напротив Хасана, который как будто атаковал стол ножом, прикрепленным к его брелку.
— Что ты делаешь? – Колин сложил руки на столе, затем опустил голову.
— Ну, пока ты был в туалете, я сел за этот столик и заметил, что кто-то написал «Бог ненавидит пидоров», который стоит в стороне от этого грамматического кошмара. Боже, это просто смешно. Так что я решил заменить ее на «Бог ненавидит багеты». С этим трудно не согласиться, все ненавидят багеты.
— J’aime les baguettes*, – пробормотал Колин. (* — я люблю багеты)
— Ты aime много глупого дерьма*. (* — ты любишь много глупого дерьма)
В то время как Хасан работал над «Бог ненавидит багеты», Колин думал о: (1) багетах, (2) Катерине 19-ой, (3) рубиновом ожерелье, которое он купил ей пять месяцев и семнадцать дней назад, и (4) большинство рубинов из Индии, которые (5) раньше были под контролем Великобритании, где (6) Уинстон Черчилль был премьер-министром, и (7) разве не интересно, как много хороших политиков, как Черчилль, а также Ганди, были лысыми, в то время как (8) много злых правителей, как Гитлер, Сталин и Саддам Хусейн были усатыми? Но (9) только Муссолини иногда носил усы, да и вообще (10) много замечательных ученых были с усами, например, Руджеро Одди, который обнаружил (11) (и назван в его честь) сфинктер кишечного тракта Одди, он является лишь одним из нескольких малоизвестных сфинктеров, как (12) сфинктер зрачка.
И кстати: когда Хасан Харбиш появился в школе Кальман в десятом классе после десяти лет домашнего обучения, он был достаточно умным. Осенью того же года он был на математике вместе с Колином, который был в девятом классе. Но они не разговаривали, потому что Колин отказывался иметь дружеские отношения с людьми не по имени Катерина. Он ненавидел почти всех учеников Кальмана, которые были так же хороши, т.к. по большому счету они ненавидели его тоже.
Спустя две недели учебы, Колин поднял руку и миссис Соренстейн сказала:
— Да, Колин?
Колин держал руку напротив его левого глаза, явно чувствуя дискомфорт.
— Могу ли я выйти на минутку? – спросил он.
— Это важно?
— Мне кажется, что в мой сфинктер зрачка попала ресница, — ответил он, и класс разразился хохотом. Миссис Соренстейн разрешила ему выйти, и Колин пошел в туалет. Там, глядя в зеркало, он вытащил ресницу в месте, где находится сфинктер зрачка.
После урока Хасан нашел Колина на широкой каменной лестнице возле черного входа, едящего бутерброд с арахисовым маслом.
— Смотри, — сказал Хасан. – Во всей моей жизни это девятый день в школе, и все же я понял, что здесь можно говорить, а что нельзя. Например, тебе нельзя говорить о собственном сфинктере.
-Это часть глаза, — защищаясь, сказал Колин. – Я был умным.
-Слушай, чувак, ты должен знать свою аудиторию. В математическом классе это интересно, как черт возьми, твои ресницы.
И так они стали друзьями.
— Я должен сказать, что я не так сильно думаю о Кентукки, — сказал Хасан. Колин наклонил голову, опершись подбородком на руки. На мгновение он оглядел остальных людей. Но он нигде не мог найти свою половинку.
-Здесь тоже все напоминает о ней. Мы привыкли говорить о поездках в Париж. Я имею в виду, я даже не хочу ехать в Париж, я просто продолжаю представлять с каким волнением она была бы в Лувре. Мы пошли бы в отличные рестораны и, возможно, выпили бы красное вино. Мы даже смотрели отели в Интернете.
-Друг, если Кентукки напоминает тебе о Париже, то мы находимся в чертовски затруднительном положении.
Колин выпрямился и посмотрел на стоянку. Потом он взглянул на дело рук Хасана.
— Багеты, — объяснил Колин.
— О Боже мой, дай мне ключи.
Колин сунул руку в карман и лениво бросил ключи через столик для пикника. Хасан схватил их и побежал к Катафалку. Несчастный Колин последовал за ним.
Проехав сорок миль вниз по дороге (все еще в Кентукки), Колин свернулся калачиком возле пассажирского окна и уже начал засыпать, как только Хасан заявил:
— «Крупнейшие Деревянные Распятия Мира» – следующая остановка.
— Мы не будем останавливаться, чтобы увидеть «Крупнейшие Деревянные Распятия Мира».
— Мы… Погоди, что? – сказал Хасан. – Они должно быть огромные!
— Хас, зачем нам останавливать и смотреть на «КДРМ»?
— Это поездка! Речь идет о приключениях! – Хасан стучал о руль, чтобы подчеркнуть свое волнение. – Это не так, как у нас – просто куда-то пойти. Ты действительно хочешь умереть, не увидев «Крупнейшие Деревянные Распятия Мира»?
Колин немного подумал.
— Да. Во-первых, ни ты, ни я не являемся христианами. Во-вторых, провождение лета в погоне за идиотскими придорожными достопримечательностями ничего не исправит. В-третьих, распятия напоминают мне о ней.
— О ком?
— О ней.
— Кафир, но она же была атеисткой!
— Не всегда, — тихо ответил Колин. – Она носила одно давным-давно. Перед тем как мы расстались, — он смотрел в окно на сосны, проносящиеся мимо. Он вспоминал о ее серебренном распятии.
— Твои воспоминания мне противны, — сказал Хасан, добавив Катафалку газу, и они проехали мимо остановки.

Глава 5.

Прошло два часа после того, как они проехали самое большое в мире распятие, и Хасан опять завел разговор на эту тему.
— А ты раньше знал, что самое большое распятие находиться в Кентукки? – прокричал Хасан, а его левая рука махала встречному воздуху через открытое окно.
— До сегодняшнего дня – нет, — Колин ответил, — Зато я знал, что самая большая в мире деревянная церковь находиться в Финляндии.
— Не интересно, — сказал Хасан. Все эти Хасановские «не интересно» помогали Колину понять, о чем люди хотят услышать, а о чем нет. Колин никогда не мог понять этого до встречи с Хасаном, ведь все остальные над ним смеялись или игнорировали. Или, в случае с Катеринами, сначала смеялись, а затем игнорировали. И, благодаря получившемуся списку — что интересно, а что нет*, Колин мог практически нормально поддерживать разговор.

(*Среди многих, многих других неинтересных вещей, вот что точно не былo интересным: сфинктер зрачка, митоз, архитектура барокко, анекдоты, где шутка заключалась в формулах по физике, британская монархия, грамматика русского языка и огромная роль соли в мирoвoй истории. прим. автора)

Через двести миль, на приличном расстоянии от Кентукки, они находились между Нэшвиллом и Мемфисом. Ветер, дувший через открытое окно, хоть и высушил пот, но не охлаждал, и Колин думал, когда они наконец доберутся до места с кондиционером. Но тут он заметил рекламный щит, написанный от руки, который висел над полем с хлопком/кукурузой/бобами/еще с чем-то*. Нам нем было написано: « ДОРОГА 212 – МОГИЛА ЭРЦГЕРЦОГА ФРАНЦА ФЕРДИНАНДА. ТРУП, КОТОРЫЙ НАЧАЛ ПЕРВУЮ МИРОВУЮ ВОЙНУ».

(*В таланты Колина не входил талант идентифицирования сорта урожая. прим. автора)

— Это не выглядит правдоподобным, — заметил Колин тихо.
— Я просто говорю, что мы должны остановиться где-нибудь, — ответил Хасан. — В смысле, мне нравится разъезжать по Америке, как и любому другому парню, но чем южнее мы едем, тем жарче здесь становится, и я уже вспотел, как шлюха в церкви.
Колин протер затекшую шею, думая о том, что больше никогда не будет ночевать в машине, имея кучу денег на отель.
– Ты видел объявление?
— Какое объявление?
— О могиле эрцгерцога Франца Фердинанда.
Бросив взгляд на дорогу, Хасан широко улыбнулся Колину, а потом похлопал его по плечу.

– Отлично. Отлично! И кстати, время обедать!

Как только они припарковались рядом с закусочной «Хардис» у дороги 212 в графстве Карвер, штат Теннесси, Колин позвонил маме.
— Привет, мы в Теннесси.
— Привет, как ты, приятель?
— Лучше, наверно. Я не знаю. Здесь жарко. Эм, мам, кто-нибудь звонил?
Его мама немного помолчала, и он смог почувствовать ее сожаление.

– Прости, дорогой. Если что, я всем… эээ… скажу, чтобы перезвонили тебе на сотовый.
— Спасибо, мам. Мы щас пообедаем в «Хардис».
— Звучит заманчиво. Не забывайте пристегиваться! Я люблю тебя.
— Я тебя тоже.
После очень жирного «Бургера-монстра» в абсолютно пустом ресторане, Колин спросил женщину за кассовым аппаратом, чье тело явно страдало от слишком большого количества обедов там, где она работала, как добраться до могилы Франца Фердинанда.
— Кого? – Она спросила.
— Эрцгерцога Франца Фердинанда.
Женщина посмотрела на него тупым взглядом, а потом в ее глазах мелькнуло понимание. – А, вам нужен Гатшот*. Парень, ты направляешься в деревню, не так ли?
— Гатшот?
— Да. Вот смотри, сейчас поворачиваешь направо, в смысле, в обратную сторону от главной дороги, едешь где-то две мили, и там другая дорога, где еще закрытый магазин стоит. И потом по этой дороге еще 10-15 миль. И увидишь холм. А на холме как раз Гатшот.
— Гатшот?
— Гатшот, Теннесси. Там у них этот… Франц.
— Значит, направо и еще раз направо.
— Ага. Ну, повеселиться вам
— Гатшот, — повторил для себя Колин. — Окей, спасибо.

(*вегетарианцам сноску не читать!
Гатшот — это не только название деревни, но и понятие у охотников, когда попадание происходит в живот. Подстреленному таким образом животному обычно удается сбежать, но потом его ждет медленная смерть.
Нам вообще не хотелось бы об этом вам рассказывать (бедные животные!), но в одной из последующих глав будет объяснено, почему деревню так странно назвали. прим. переводчиков)

Казалось, что на после того, как дорогу длиной в 10 или 15 миль последний раз заасфальтировали, там находился эпицентр землетрясения. Колин вел машину аккуратно, но все же изношенные шины Катафалка скрипели и трещали на бесконечных колдобинах.
— Может, нам не стоит ехать к эрцгерцогу? — сказал Хасан.
— Мы путешествуем. Мы должны приехать куда-нибудь, — передразнил Колин.
— Как ты думаешь, люди, живущие в Гатшоте, Теннесси, видели настоящего, живого араба?
— Ох, не будь параноиком!
— И если уж на то пошло, как думаешь, евреев они видели?
Колин задумался на секунду, а потом сказал:
— Женщина в Хардис была мила с нами.
— Женщина в Хардис назвала Гатшот деревней, — сказал Хасан, имитируя акцент женщины. — Я имею в виду, что если Хардис — это город, то я не уверен, что хочу видеть деревню, — сказал Хасан уже своим голосом, а Колин смеялся и улыбался, где требуется, но продолжал вести машину, пытаясь вычислить вероятность найти эрцгерцога, который умер в Сараево сто лет назад и случайно забрел в мозг Колина прошлой ночью, где-то в Гатшоте. Это было иррационально, а Колин ненавидел рассуждать иррационально, но он все продолжал думать, что, может быть, эрцгерцог как-то поможет Колину найти свое недостающее звено. Но, конечно, нельзя было договориться со вселенной, чтобы она поместила тебя в одно место, а не в другое. Колин знал это. Он думал о Демокрите: «Везде человек обвиняет природу и судьбу, хотя судьба — это просто эхо его характера, предпочтений, ошибок и слабостей» *.

(*Если кому интересно, вот оригинал этой цитаты: πυττuκατηγρετησηκαιτηµρα, όµωςηµρατυεναισυνήθωςαλλ ηηχώτυχαρακτήρακαιτωνπαθώντυ,των λαθώνκαιτωναδυναµιώντυ. прим. автора)

Так что, это все же не судьба, а характер, предпочтения, ошибки и слабости Колина Синглтона привели его в Гатшот, Теннесси– «Численность населения: 864» было написано на дорожном знаке. На первый взгляд, Гатшот выглядел также, как и все места, через которые они только что проехали, только с дорогой получше. С обоих сторон Катафалка виднелись поля, блестящие зеленые растения простирались до самого серого горизонта. Картину периодически разбавляли лишь конские пастбища, сараи и отдельно стоящие деревья. В конце концов Колин увидел впереди двухэтажное бетонное здание, выкрашенное в бледно-розовый цвет.
— Я думаю, это Гатшот, — сказал Колин, кивнув в сторону здания.

На здании висела от руки написанная вывеска: «Королевство Гатшот — могила эрцгерцога Франца Фердинанда/холодное пиво/сода/все для рыбалки».
Колин припарковался рядом. Отстегивая ремень, он сказал Хасану:
— Интересно, эрцгерцог у них с содой или с пивом?
Глубокий смех Хасана заполнил всю машину.
— Вау, Колин пошутил. Это место на тебя как-то странно влияет. Правда, жаль, что мы здесь и умрем. Не, ну реально. Араб и на половину еврей заходят в магазин в Теннесси. Это похоже на начало анекдота, где главная тема — содомия.
Так или иначе, Хасан вышел из машины вслед за Колином.
Они вошли в Центральный Супермаркет Гатшота. За прилавком стояла девушка с длинным, прямым носом и с карими глазами размера небольших планет. Она посмотрела на них, отрываясь от журнала «Звезды сегодня», и сказала:
— Как жизнь?
— Все окей. А у тебя? — спросил Хасан, пока Колин пытался понять, читала ли хоть одна живая душа на этой планете хотя бы один выпуск «Звезды сегодня».
-Неплохо, — сказала девушка.
Некоторое время они просто бродили по магазину, проходя мимо покрытых пылью полок и притворяясь, что думают о покупке еды, напитков и пескарей, плавающих в аквариуме. Присев на корточки за стойкой с чипсами, Колим потянул Хасана за футболку и прошептал ему в ухо: «Поговори с ней.» Ну, не считая того факта, что Колин не шептал, потому что так никогда и не отточил искусство шепота — он просто говорил тихим голосом в ушную раковину Хасана.
Хасан поморщился и покачал головой.
— Какова площадь, в квадратных милях, штата Канзас?
— Эм, где-то 82200, а что?
— Просто прикольно, что ты знаешь это, но не можешь научиться говорить, не используя голосовые связки.
Колин начал объяснять, что для шепота как раз нужно использовать голосовые связки, но Хасан просто закатил глаза. Так что Колин посмотрел на Хасана с надеждой и начал грызть ноготь, но Хас неожиданно заинтересовался стойкой с чипсами. И тут до Колина дошло. Он подошел к прилавку и сказал:
— Привет, мы тут хотели поинтересоваться насчет эрцгерцога.
Читательница «Звезды сегодня» улыбнулась ему. Ее пухлые щечки и слишком длинный нос исчезли. У нее была широкая, слегка хитрая улыбка, и в такую хочешь не хочешь, а веришь — и желаешь сделать все, чтобы этот человек был счастлив и улыбнулся еще раз.
Но улыбка резко пропала.
— Туры начинаются с промежутком в час, цена 11 долларов, и, честно говоря, это того не стоит — ответила она монотонным голосом.
— Мы заплатим, — сказал Хасан, который неожиданно оказался позади Колина. — Ребенок хочет увидеть эрцгерцога.
И потом Хасан наклонился вперед и заговорщески прошептал: “У него нервный срыв.” Хасан положил 22 доллара на прилавок, которые девушка тут же убрала в карман своих шорт, возмутительно пренебрегая кассовым аппаратом перед ней.
Девушка сдула прядь красно-коричневых волос с лица и вздохнула.
— Уверенна, что там жарко, — заметила она.
— А это, типа, тур с экскурсоводом? — спросил Колин.
— Да. И, к моему великому разочарованию, я и есть ваш экскурсовод.
Она вышла из-за прилавка. Маленькая. Худая. Ее лицо не безумно красивое, но интересное.
— Я Колин Синглтон, — сказал он экскурсоводу/продавцу.
— Линдси Ли Уэллс, — ответила она, протянув свою маленькую руку с ногтями металлического розового цвета. Он пожал руку, и потом Линдси повернулась к Хасану.
— Хасан Харбиш. Масульманин-суннит. Я не террорист.
— Линдси Ли Уэллс. Методист.* И я нет.
Девушка опять улыбнулась. Колин не думал ни о чем, кроме себя, К-19 и недостающего звена — но внутреннего отрицания ее улыбки не было. Эта улыбка могла бы прекратить войну и вылечить рак.
(*Методизм — ответвление протестантской церкви. прим. переводчиков)

Они долго шли молча через высокую траву по колено, которая раздражала чувствительную кожу Колина. Он хотел спросить, есть ли другая дорога со скошенной травой, но он знал, что Хасан опять назовет его «sitzpinkler». Поэтому он молчал, а трава щекотала его кожу. Он подумал о Чикаго, где несколько дней ты вообще можешь не ступать на живую землю. Мир Колина был очень хорошо устроен, и он скучал по нему, в то время как его ноги проваливались в ямки, а неровные поверхности угрожали вывихнуть ему лодыжки.

Линдси Ли опережала мальчиков (она не хотела с ними разговаривать — впрочем, такое поведение типично для человека, начитавшегося журнал «Звезды сегодня»), а Хасан шел рядом с Колином. Хотя теоретически он не назвал Колина «sitzpinkler» за его аллергию на траву, Колин знал, что он назвал бы, и осознавание этого факта раздражало Колина. Так что Колин опять начал говорить на ненавистную Хасану тему.
— Я уже говорил сегодня, что ты должен поступить в колледж? – спросил он.
Хасан закатил глаза.

– Ага, ну да. Смотри, до чего тебя довела твоя академическая успеваемость.
Но отступать Колину было поздно.
– Ну, ты должен поступить в этом году. Ты не можешь вечно сидеть без дела. Тебе даже не обязательно регистрироваться сейчас, можно подождать до 15 июля. (Колин проверил это заранее.)
— Вообше-то, я могу вечно сидеть без дела. Я тебе говорил уже, и скажу еще раз: мне нравится сидеть на своей заднице, смотреть телевизор, становиться толще. Это моё предназначение в жизни, Синглтон. Вот почему мне нравятся такие поездки, чувак. Мне нравится делать что-то без всякой на то цели. Мой отец не учился в колледже, а теперь богат как яйца.
Колин было задумался, можно ли мерить богатство в яйцах, но только сказал:
— Правильно, но твой отец как раз не сидит на заднице. Он работает, типа, по сто часов в неделю.
— Правда. Правда. И благодаря ему, я не должен идти в колледж или работать.
Колин не знал, что на это ответить. Но он просто не понимал апатию Хасана. Какой смысл жить, если ты хотя бы не пытаешься сделать что-либо выдающееся? Странно верить, что Бог дал тебе жизнь, и все же не думать, что жизнь потребует от тебя нечто большее, чем просмотр телевизора.

Хотя опять же, когда ты просто отправился куда глаза глядят, чтобы уничтожить воспоминания о девятнадцатой Катерине и тащишься через Южную и Центральную Теннесси, чтобы увидеть могилу Австро-венгерского эрцгерцога, то, может быть, ты не имеешь права рассуждать о подобных странностях.

И он был занят, анаграммируя «о подобных странностях» — «в любую странную ночь», «собачий корм», «исследуя ДНК». Только Колин обрадовался, получив анаграмму про ДНК, как споткнулся об очередную колдобину и упал. Просто упал вперед, как будто кто-то выстрелил ему в спину. Первым, что ударилось о землю, были очки. Потом лоб, задевший острый камень.
Колин перевернулся на спину.
— Я упал, — заявил он довольно громко.
— Черт! — закричал Хасан, и когда Колин открыл глаза, он смутно разглядел, что Хасан и Линдси Ли Уэллс стояли на коленях, тревожно смотря на него. От нее пахло фруктовыми духами, которые, как казалось Колину, назывались «Curve». Он как-то купил их для Катерины XVII, но ей они не понравились.
— Я истекаю кровью, не так ли? — спросил Колин.
— Как зарезанная свинья, — сказала она. — Не двигайся.
Она повернулась к Хасану и сказала «Дай мне твою футболку», а тот сразу ответил «нет», и Колин понял, что это было как-то связано с мужскими сиськами Хасана.
— Нам нужно восстановить давление, — объяснила Линдси Хасану, затем он спокойно сказал «нет» еще раз, и потом Линдси сказала «Господи — ладно» и стянула с себя футболку.
Колин прищурился, но без очков он не смог много чего увидеть.
— Нам стоило бы дождаться второго свидания, — сказал Колин.
— Так, извращенец, — ответила она, но он расслышал в ее голосе улыбку. Пока она протирала его лоб и перебинтовала его футболкой, а потом с силой нажала на какую-то точку над правой бровью, она продолжала разговаривать.
— Хороший у тебя друг, ничего не скажешь. Перестань двигать шею. Две возможные проблемы — это какое-нибудь повреждение позвоночника или субдуральная гематома. Я имею в виду, шанс очень-очень-очень маленький, но надо быть осторожными, потому что до ближайшей больницы час езды.
Он закрыл глаза и пытался не морщиться, когда она с силой надавила на порез. Потом Линдси повернулась к Хасану.
— Держи футболку вот так, чтобы давление восстановилось. Я буду здесь через восемь минут.
— Мы должны вызвать врача или еще кого-то в этом роде, — сказал Хасан.
— Я санитарка, — отвернувшись, ответила Линдси.
— Сколько тебе лет, черт возьми? — спросил он.
— Семнадцать. Окей. Ладно. Я практикующая санитарка. Восемь минут. Клянусь.
Она убежала. Запах «Curve» был как раз таким, какой нравился Колину. Скорее, это пахли не духи, а ветерок, который следовал за Линдси. Запах, который оставили духи. Нужного слова не было в английском, но Колин знал французское слово: sillage. Так вот, Колину нравился не настоящий запах «Curve», а их sillage, сладкий французское слово: sillage. Так вот, Колину нравился не настоящий запах «Curve», а их sillage, сладкий фруктовый запах ветерка.

Хасан сел рядом с ним, не обращая внимания на высокую траву и с силой нажимая на порез.
— Извини, что не снял рубашку.
— Мужские сиськи? – спросил Колин.
— Да. Я просто должен хоть немного узнать девушку, перед тем как пускать в ход мужские сиськи. Где твои очки?
— Я задавал себе этот вопрос как раз тогда, когда она сняла футболку.
— То есть ты не смог увидеть ее?
— Не смог. Ну, кроме того факта, что на ней был фиолетовый бюстгальтер.
— Ага, — ответил Хасан.
Колин подумал о том, как К-19 сидела на его кровати в фиолетовом бюстгальтере, когда бросала Колина. Он думал о Катерине 14-ой, которая носила черный бюстгальтер; впрочем, остальная ее одежда тоже была черной. Думал о Катерине 12-ой – первой, кто носил лифчик, и о всех Катеринах, лифчики которых он видел (четыре, а если считать только лямки, то семь). Люди думали, что он мазохист, что ему нравилось, как его бросали. Но это не так. Он просто никогда не мог предугадать предстоящие события. Когда он лежал на твердой, неровной поверхности рядом с Хасаном, чересчур давившем на его лоб, его расстояние между ним и очками заставило его осознать проблему: близорукость. Он был близоруким. Будущее лежало перед ним – неизбежное, но невидимое.
— Я нашел их, — сказал Хасан, и неуклюже попытался одеть очки на Колина. Трудно одевать очки на чужую голову, и, наконец, Колин поднял руку, поправил очки и смог четко видеть.
— Эврика, — тихо сказал он.