Лекция: КАК УСТРОЕН ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР
«ЖИЗНИ КЛИМА САМГИНА»
Материал его образуют многочисленные диалоги и полилоги, картины исторических событий и бытовых эпизодов, портрет, пейзаж, интерьер, но все это не в прямом описании или изложении от лица автора-повествователя. По отношению к автору этот материал дается так, как это бывает в драматическом произведении, когда зритель наблюдает на сцене действие, в котором автор никакого участия не принимает – ни как его участник, ни как комментатор. С этой точки зрения (то есть по отношению к автору) «Жизнь Клима Самгина» есть нечто напоминающее огромную пьесу – калейдоскоп сцен, мизансцен – хотя и без единого действия, интриги. Но – в чем и суть – весь этот гигантский театр разыгрывается на экране одного-единственного сознания – сознания Самгина, который и является посредником между изображаемой действительностью и читателем.
Предельная степень объективности достигается, во-первых, тем, что изображаемый мир опосредуется для читателей восприятиями, сознанием Самгина; во-вторых, тем, что этот посредник – идеологически, нравственно, психологически – автору чужд, враждебен, несимпатичен («В центре стоит человек мне чужой» (25, 48).
Можно было бы сказать, что перед читателем развертывается панорама жизни в крайне субъективном, искаженном восприятии героя – в кривом зеркале. Но это верно лишь отчасти, потому что «экран» самгинского сознания не однороден и не одноцветен: он «сконструирован» таким образом, что имеет как бы два слоя, две плоскости, две составляющих: Самгин предельно точно, ярко, можно сказать, объективно воспринимает и передает всё, что он наблюдает как зритель, свидетель, участник, и – в противоположность этому – предельно субъективно, искаженно интерпретирует всё, что он видит, слышит, наблюдает, в своей рефлексии, размышлениях, воспоминаниях. Поэтому Самгину можно доверять в том, что он видит и слышит, но абсолютно нельзя доверять в том, как он увиденное и услышанное интерпретирует. Наблюдательность, острое зрение, чуткий слух, яркие зрительные, звуковые восприятия – иссушающая, обесцвечивающая, упрощающая, искажающая мысль – атрофированная до предела сфера чувств – вот основные характеристики самгинского сознания – того «экрана», на котором развертывается перед читателем «панорама десятилетий».
Такая его структура обеспечивает, с одной стороны, воспроизведение – точное и яркое – независимо ни от Самгина, ни от автора – мира других персонажей, выраженного почти исключительно в прямом слове, диалоге, а это ни много ни мало – «восемьсот персон», представляющих гигантский, многоцветный пестрый, противоречивый спектр (прежде всего идеологический и духовный) изображаемого «сорокалетия» российской жизни, – вот тот масштабный «противомир», который противостоит самгинскому, хотя и развертывается исключительно в пределах его восприятия; далее – исторические, бытовые и иные события, которые даются в двойном восприятии – и в самгинском, и в независимом от него и от автора восприятии многочисленных героев этого «противомира».
При этом – особо подчеркнем этот важнейший для понимания структуры романа факт – только Самгин показан «изнутри», все остальные – «извне». Внутренние процессы сознания Самгина даны непосредственно, внутренний мир других героев – либо опосредованно, в его восприятии, либо непосредственно, но только в прямой речи диалога. Как думает – показан только Самгин, все остальные показаны только как они действуют,а также как и о чем говорят.
Беспрецедентная для литературы дерзость: провести сорок лет истории, «адову суматоху» предреволюционных десятилетий, гигантский водоворот идей и событий через чужое (и чуждое) восприятие; развернуть эту панораму на экране самгинского сознания с его резко поляризованной структурой: предельная точность, яркость, объективность восприятия и воспроизведения факта, события, диалога – и предельная субъективность их интерпретации, – вот поле напряжения, в котором читатель должен определиться сам, без авторской подсказки. По форме, по структуре – «роман сознания» одного-единственного героя, по сути – противостояние, противоборство независимых друг от друга множества сознаний, каждое из которых является носителем своего мира, своей идеи: полифонизм в бахтинской трактовке этого явления, притом – в его наиболее последовательном выражении. Следы прямого авторского вмешательства в качестве идеолога и морального судьи в этой структуре должны восприниматься не как единственно верная и всё подавляющая идеологическая инстанция, а как одна из многих противостоящих друг другу в невиданном доселе в литературе идеологическом диспуте, и притом такая, которая – по художественному замыслу – должна быть сведена к минимуму, даже исчезнуть вообще в результате окончательной доработки текста.