Лекция: Конец света
Падение нет! ПАДЕНИЕ нет прошу помогите Падение Нож Нож Нож Спэк спэки умерли, спэков больше нет, ВИОЛА прости умоляю прости у него копье ПАДЕНИЕ прошу прошу Сзади Аарон! Осторожно! Ты мне больше не нужен, мальчикВиола падает, Виола Ид, спэк крики кровь о нетСМОТРИТЕ-СМОТРИТЕ нет прошу смотрите он бы нас убил Бен умоляю прости Аарон! Беги! ВИОЛА ИД Он тут не один бежим отсюда ПАДЕНИЕ падение темная кровь Нож смерть беги я убийца прошу нет СПЭК виола виола виола…
– Виола! – пытаюсь выкрикнуть я, но вокруг только чернота, беззвучная чернота, в которую я упал. У меня нет голоса…
– Виола. – Вторая попытка. В легких вода, кишки ноют и боль везде, везде…
– Аарон, – шепчу я самому себе. – Беги, там Аарон.
А потом снова падаю в черноту…
…
…
– Тодд?
…
– Тодд?
Манчи.
– Тодд?
Я чувствую мокрый собачий язык на своем лице. Значит, я чувствую свое лицо и могу определить, где оно. В легкие врывается воздух, и я открываю глаза.
Рядом с моей головой стоит Манчи. Он переступает с ноги на ногу и взволнованно облизывается. Глаз у него все еще перевязан, но вапще я плохо его вижу, перед глазами все плы…
– Тодд?
Я пытаюсь произнести его имя, чтобы он успокоился, но только начинаю кашлять – и тут спину пронзает резкая боль. Я все еще лежу на животе, в грязи, там, где Аарон…
Аарон.
Там где Аарон ударил меня по голове дубинкой. Я пытаюсь поднять голову, и нестерпимая боль пробивает всю правую сторону черепа до самого подбородка. Я лежу, скриплю зубами и жду, пока утихнет боль, погаснет пламя, и я снова смогу заговорить.
– Тодд? – скулит Манчи.
– Я тут, – наконец выдавливаю я, хотя это больше похоже на хрип или рык, и меня снова сотрясает кашель…
Который приходится тут же унять – из-за резкой боли в спине.
Спина…
Подавив очередной приступ кашля, я чувствую, как по телу, начиная с живота, разливается липкий ужас.
Последнее, что я видел, перед тем как…
Нет.
О нет, нет!
Я кашляю горлом, пытаясь не шевелить ни единым мускулом, но ничего не выходит: боль вспыхивает и становится нестерпимой. Потом немного утихает, и я предпринимаю новую попытку заговорить, шевеля одними губами:
– Из меня торчит нож, Манчи?
– Нож, Тодд, – обеспокоенно лает он. – В спине, Тодд.
Манчи опять подходит и лижет мое лицо – в собачьем притставлении это спасает от всех бед. Я только дышу и минуту не двигаюсь вапще. Закрываю глаза и набираю в легкие побольше воздуха, хотя они ноют и уже как бутто полны.
Меня зовут Тодд Хьюитт, думаю я. Напрасно: на меня тут же наваливаются воспоминания о последних событиях. Кровь спэка, испуганное лицо Виолы, Аарон, выходящий из леса…
Я начинаю плакать, но боль от сокращения мышц такая сильная, что меня на секунду парализует. В руках и спине вспыхивает живой огонь, и остается только молча страдать, пока он не утихнет.
Медленно, медленно, медленно я вытягиваю из-под себя одну руку. От дикой боли в голове и спине ненадолго вырубаюсь, потом снова прихожу в себя и так же медленно тяну руку назад, осторожно ощупывая пальцами мокрую грязную рубашку и мокрый грязный рюкзак, который – странно – до сих пор на мне. В конце концов я нащупываю, что искал.
Рукоять ножа. Она торчит у меня из спины.
Но этого не может быть. Я бы уже умер.
Я бы умер.
Я умер?
– Не умер, Тодд, – лает Манчи. – Мешок! Мешок!
Нож торчит из моей спины, аккурат промеж лопаток, и боль в спине явно указывает на то, что он там. Но сперва клинок проткнул рюкзак, и какой-то предмет не дал ему пройти до конца…
Книжка.
Мамин дневник.
Я снова нащупываю рукоять. Да, в самом деле, Аарон пронзил ножом рюкзак и книжку, но не смог проткнуть меня насквозь…
(как я проткнул спэка)
Я снова закрываю глаза и пытаюсь набрать в легкие как можно больше воздуха – не очень-то это много. Потом я покрепче обхватываю рукоять ножа и опять перевожу дыхание, дожидаясь, пока утихнет боль. Вытащить нож оказывается ужасно тяжело – приходится снова пережидать боль, – но со второго захода я дергаю со всех сил, и спину как бутто пронзает выстрел, я ору и… нож выходит.
Минуту или две я задыхаюсь от боли, пытаясь сдержать слезы и не выпуская из руки нож, все еще засевший в рюкзаке.
Манчи снова облизывает мое лицо.
– Хороший пес, – неизвестно зачем говорю я.
Кажется, я целую вечность пытаюсь стащить с себя рюкзак и отбросить его в сторону вместе с ножом. Но даже тогда я не нахожу в себе сил подняться и, видимо, опять отключаюсь – потомушто в следующую секунду Манчи опять лижет мне лицо, и мне приходится открывать глаза и пытаться дышать заново.
Валяясь в грязи, я больше всего на свете жалею о том, что Аарон не проткнул меня насквозь, что я не умер, как тот спэк, и не упал на самое дно черной ямы, в никуда, где никто не стал бы ругать Тодда за глупость и никчемность, за смерть Бена и потерю Виолы, где я мог бы просто исчезнуть и больше ни о чем не волноваться.
Но вот передо мной стоит Манчи и лижет мое лицо.
– Отстань! – Я поднимаю руку и отмахиваюсь.
Аарон мог убить меня, это ничего ему не стоило.
Проткнуть мне шею, глаз или перерезать горло. Я был в его распоряжении, но он не убил. Видимо, так и было задумано. Иначе просто не может быть.
Наверное, он оставил меня для мэра. Но зачем он шел впереди армии? И как он мог настолько опередить их без коня? Сколько он за нами шел?
Сколько он крался за нами, прежде чем вышел из кустов и забрал Виолу?
Я испускаю тихий стон.
Вот зачем он оставил меня в живых. Чтобы я каждую минуту думал, что он украл у меня Виолу. В этом его победа, верно? Он заставил меня страдать. Жить и каждую минуту видеть в собственном Шуме, как он забирает Виолу.
Какая-то новая сила наполняет меня, и я сажусь – несмотря на страшную боль, подаюсь вперед и дышу, дышу, пока не начинаю думать о том, чтобы встать на ноги. От хрипа в легких и боли в спине меня опять разбирает кашель, но я стискиваю зубы и унимаю его.
Потомушто я должен ее найти.
– Виола! – лает Манчи.
– Виола, – говорю я, стискивая зубы еще сильней, и пытаюсь встать.
От невыносимой боли ноги отнимаются, и я падаю обратно в грязь. Я лежу, сжавшись в комок и силясь дышать, перед глазами все плывет, в голове горячо, а в мыслях я бегу, бегу, бегу неизвестно куда и зачем, мне жарко, я потею и бегу бегу и слышу голос Бена из-за деревьев и бегу на этот голос, а он поет песенку ту самую песенку из моего детства, которую он пел мне перед сном, песню для мальчишек а не для мужчин но все равно от этих звуков мое сердце сжимается… Как-то ранним утром, на восходе сонца…
Я прихожу в себя. Песня по-прежнему звучит.
И поется в ней так:
Как-то ранним утром, на восходе солнца,
Песню услыхал я из долины:
Не предай меня, не оставь меня…
Я открываю глаза.
Не предай меня, не оставь меня.
Я должен ее найти, во что бы то ни стало.
Должен.
Поднимаю голову. Сонце уже встало. Я понятия не имею, сколько времени прошло с тех пор, как Аарон забрал Виолу. Это случилось еще до рассвета. Небо хмурое, хотя светло как поздним утром или даже днем. А может, прошло уже больше суток… но эту мысль я гоню прочь. Закрываю глаза и прислушиваюсь. Дождь перестал, вокруг тихо, Шум я слышу только свой и Манчи – да еще где-то далеко лесные твари живут своими жизнями, не имеющими никакого отношения к моей.
Ни звука от Аарона. Ни кусочка тишины от Виолы.
Я открываю глаза и вижу ее сумку.
Уронила, когда боролась с Аароном, а тот бросил ее валяться на земле, как бутто она ничейная, как бутто Виоле она не нужна.
Сумка, битком набитая всякими полезными штуковинами.
Грудь сдавливает, и меня опять разбирает мучительный кашель.
Раз встать я не могу, приходится ползти. Я задыхаюсь от боли в спине и голове, но все же двигаюсь вперед, а Манчи без конца повторяет: «Тодд? Тодд?». Через целую вечность я добираюсь до чертовой сумки и несколько секунд сижу рядом, скрючившись, пока не отступает боль. Когда ко мне возвращается дыхание, я открываю сумку и нахожу внутри аптечку. Остался всего один чудо-пластырь. Ничего не поделаешь, придется обойтись одним. Я начинаю медленно стаскивать с себя рубашку – то и дело останавливаясь передохнуть и подышать. Наконец мне удается содрать ее со своей горящей спины и снять через горящую голову – она вся в крови и грязи.
Найдя в аптечке маленький скальпель, я разрезаю пластырь на две части. Одну половинку прикладываю к голове и жду, пока он приклеится, а вторую, медленно заведя руку назад, шлепаю на спину. На минуту боль только усиливается: материал, из которого сделан пластырь, человеческие клетки или что там, не помню, проникает в рану и сращивает ее. Я стискиваю зубы, но очень скоро лекарство начинает действовать, и по венам разливается приятная прохлада. Жду, когда оно подействует окончательно, чтобы встать. Поначалу меня немного шатает, но всетаки я стою.
А потом делаю шаг. И еще один.
Только куда же мне идти?
Я понятия не имею, где искать Виолу. Понятия не имею, сколько прошло времени. Вдруг Аарон уже добрался до армии?
– Виола? – скулит Манчи.
– Я не знаю, дружок, – говорю я. – Дай подумать.
Хотя пластырь работает, я по-прежнему не могу стоять прямо, но все же оглядываюсь по сторонам. Краем глаза замечаю труп спэка и сразу отворачиваюсь.
Не обмани. Не покинь.
Я вздыхаю. Мне ясно, что делать дальше.
– Деваться некуда, – говорю я Манчи. – Придется идти обратно и сдаваться армии.
– Тодд? – скулит он.
– Деваться некуда, – повторяю я и выкидываю из головы все мысли кроме одной: надо идти.
Для начала мне нужна новая рубашка.
Не глядя на спэка, я поворачиваюсь к своему рюкзаку.
Из него все еще торчит нож, проткнувший насквозь мамин дневник. Мне не очень-то хочется брать нож в руки, и даже в таком затуманенном сознании я боюсь смотреть, что стало с дневником, но делать нечего: я хватаюсь за рукоять, упираюсь ногами в рюкзак и со всех сил дергаю. Раза с третьего нож выскакивает, и я бросаю его на землю.
Он еще весь в крови. Васнавном это темная кровь спэка, но кончик ярко-красный. Значит ли это, что кровь спэка попала в мою? И можно ли подхватить от этих тварей еще какой-нибудь вирус?
Времени на размышления нет.
Я открываю рюкзак и достаю книжку.
Она продырявлена насквозь, но клинок был настолько острый (или Аарон оказался настолько силен), что дневник практически не пострадал. Тонкая прорезь со спэкской и моей кровью по краям не мешает читать текст на страницах.
Я все еще мог бы прочесть его – или дать прочесть другим.
Да, видать, не заслужил.
Отгоняю эту мысль подальше и достаю из рюкзака сменную рубашку. Все это время я кашляю – несмотря на чудо-пластырь, мне очень больно, такшто приходится постоять и дождаться, пока кашель утихнет. В легких как бутто скопилась вода, грудь как бутто набили мокрыми камнями, но делать нечего: я надеваю рубашку, вынимаю из рюкзака оставшиеся нужные вещи, не пострадавшие от дождя и Прентисса-младшего (это аптечка и коекакая одежда) и перекладываю их вместе с маминым дневником в сумку Виолы – потомушто рюкзак я нести точно не смогу.
Но вопрос остается, верно?
Куда мне идти?
Назад по дороге – прямиков в лапы мэра.
Надо вернуться к армии и каким-то образом спасти Виолу – может, обменять ее жизнь на свою.
И пойти без оружия я не могу, верно?
Нет, не могу.
Снова смотрю на нож: он лежит себе на мшистом пригорке, как самая обычная железная штуковина, ничего сама по себе не значащая и ни в чем не виноватая. Виноват во всем только мальчик, который ею воспользовался.
Я не хочу трогать этот нож. Никогда. Ни за что. Однако выбора нет: надо подойти, вытереть кровь мокрыми листьями и убрать нож обратно за спину.
Я должен все это проделать. Иначе нельзя.
Краем глаза я снова замечаю труп спэка, сразу отвожу взгляд и берусь за нож.
– Пошли, Манчи. – Я как можно аккуратней вешаю на плечо сумку Виолы.
Не предай меня. Не оставь меня.
Пора в путь.
– Мы ее найдем, – говорю я вслух.
Лагерь остается за спиной, и я устремляюсь к дороге. Проще всего идти прямо по ней – и идти как можно быстрее. Заслышав приближение армии, я спрячусь в кустах и попробую что-нибудь предпринять.
Возможно, даже выйду им навстречу.
Продираясь сквозь заросли, я вдруг слышу лай:
– Тодд?
Оборачиваюсь через плечо, стараясь не глядеть на лагерь.
– Пошли, Манчи!
– Тодд!
– Я сказал пошли. Не отвлекайся.
– Сюда, Тодд! – лает Манчи, виляя обрубком хвоста.
Тут уж я я окончательно разворачиваюсь.
– Что ты сказал?
Он показывает в другую сторону.
– Сюда! Сюда!
А потом лапой стаскивает с головы повязку и щурится на меня больным глазом.
– Что значит «сюда»?! – вопрошаю я.
Манчи кивает и продолжает звать меня не только в лесную чащу, но и в обратную от армии сторону.
– Виола! – лает он, бегая по кругу и глядя в лес.
– Ты взял след? – спрашиваю я, чувствуя, как грудь распирает от радости.
Манчи согласно тявкает.
– Ты ее учуял?!
– Сюда, Тодд!
– Нам точно не надо на дорогу? Обратно, к мэру? – спрашиваю я на всякий случай.
– Тодд! – лает Манчи, чувствуя смену моего настроения и тоже ликуя.
– Ты уверен? Надеюсь, ты уверен, Манчи. Очень надеюсь.
– Сюда! – последний раз повторяет мой пес, срывается с места и мчится дальше вдоль реки, прочь от армии.
В сторону Хейвена.
Не знаю почему – да и какая, к чертям, разница? – я бросаюсь за ним и бегу, насколько позволяют раны, без конца повторяя про себя: «Хороший пес. Хороший пес, черт возьми».