Лекция: Мифологические основы национальной идентификации
Массификация общества объективно способствует зарождению и утверждению национального мифа. Как отмечал Тард, в толпе “углы индивидуальности взаимно сглаживаются в пользу национального типа, который прорывается наружу”.
При том, что явление нации большинство ученых связывает с современностью, его истоки лежат в древности, в мифологии. Так, Хюбнер отмечает: “… нация понимается сквозь призму мифа, определяется через арехетипически понимаемую историю. Однако тот, кто так обозначает нацию, мифологизирует принадлежащее ей пространство (...) Повсюду — в горах, в долинах и равнинах, в изгибах рек и в городах — находятся «свидетели» прошлого, которые, как писано выше, воспринимаются в качестве идеально-материальной и тем самым субстанциональной части настоящего”.
В понятии “нация” целое и часть, всеобщее и отдельное совпадают мифическим образом: нация присутствует в каждом своем представителе и во всех вместе, выражаться как в личностных качествах (персонификация), так и в общественных (нация как нуминозное существо).
В современном обществе система массовой информации обостряет как положительные моменты массификации для становления национального мировоззрения, так и отрицательные – разложенческие. Масса становится привязанной к вождям-публицистам и ньюсмейкерам. Дух национальности в публике ослабляется, ибо его источник переносится в сферу пропаганды, ослабляясь в пространстве стилей жизни.
Сублимация масс в разнообразные публики противодействует становлению нации только в условиях разложения элиты. Если публику ведут национальные вожди, то система информации становится опорой нации: “…патриотический энтузиазм – другая разновидность любви к коллективному, национальному Я – также часто поселяет благородное настроение в толпе, и если он не заставляет ее выигрывать сражение, он иногда делает несокрушимым вдохновение войск, возбужденных им”.
Через систему пропаганды идеи способны консолидировать массы или разобщать их. Но архетипическое происхождение мифов нации не позволяет разгромить нацию до конца одной лишь пропагандой. Если же пропаганда попадает в руки национальной аристократии, то нация, низведенная до уровня самой примитивной толпы, быстро поднимается до уровня своих исторических задач: “Современная нация, благодаря положительному влиянию эгалитарных идей, имеет тенденцию снова стать большей сложной толпой, которую направляют, в большей или меньшей степени, национальный или местные вожаки”.
Массы порой рассматриваются как продукт распада общества. На деле же массы предшествуют обществу в качестве неофициальных ассоциаций, для которых не требуется юридического оформления или опоры на какую-либо профессиональную или классовую общность. Нация же, по сути дела, является толпой, введенной в рамки и управляемой. В нации энергетика толпы усмирена и направлена на строительство государства и преодоление кризисных явлений.
Дисциплинированные массы, в отличие от спонтанных толп, способны, как полагает Тард, поднимать интеллектуальный уровень людей за счет подражания образцу. Но не только механизм подражания дает положительный эффект. В массе человек получает порой единственную возможность приобщиться к коллективному, вырваться из рутины, в которой он — лишь эгоистическое ничтожество. Например, именно в массе человек может почувствовать сопричастность истории собственного государства и народа.
Верно и обратное — масса может предоставить человеку возможность реализовать свои скрытые разрушительные наклонности, кричать “Распни его!” или аплодировать носителям нигилистических идеологий. Все зависит от качества вождей и главенствующих идей.
Лучшая масса — это нация. В ней меньше всего спонтанности и группового эгоизма. В ней история и культура, в ней перспектива для общества и контроль за вождями, которые порой готовы ради красного словца принести в жертву идею, превратившую их в лидеров масс.
Коль скоро у мифа есть “телесность”, коль скоро есть “душа нации”, то есть и “тело нации”. А по А.Ф.Лосеву “тело – не просто выдумка, не случайное явление, не иллюзия только, не пустяки. Оно всегда проявление души, ее след. В каком-то смысле сама душа”.
В Беловежской России возрождение мифов нации связано с возложением на страну и “тело” народа несправедливой ответственности за большевизм и коммунизм, а позднее – и за “демократические реформы”. Ущемление “тела” повлекло за собой и вытеснение души нации в маргинальные группировки. Ответом должен стать процесс, в результате которого “душа” и “тело” нации воссоединяются, сбрасывается ярмо духовного унижения и физического рабства. В связи с этим, миф “Веймарской России” имеет под собой достаточно веские основания, но трактуется авторами антинационального контр-мифа лишь таким образом, чтобы затормозить процесс консерватизации или даже сорвать его с участием мирового сообщества, которому сообщается об опасности “фашизации” России с последующим переходом к политике ядерного шантажа.
Формирование мифа нации и национального тела невозможно без ее основателя или вдохновителя, а также без свиты его соратников или сообщества последователей, создавших некую “светскую религию”. В случае органического формирования нации эта “светская религия” будет основана на национальной мифологии, а также на религиозной традиции народа, образовавшего нацию.
В основе формирования нации, Большого национального мифа лежит, как уже отмечалось, некий исторический момент, обозначающий зафиксированную в бессознательном архетипическую травму или победу. В русской истории архетипические травмы связаны в протяженными периодами – татаро-монгольское иго, Смута, гражданская война. Для мифологического сюжета они трудно употребимы. Зато легко адаптируются массовым сознанием исторические победы.
Из всех русских побед, пожалуй, нужно выделить две – победа Дмитрия Донского и победа в Великой Отечественной войне. Обе эти победы можно считать поворотными пунктами, означающими рождение нации. В первом случае мы имеем и духовного вождя — Сергия Радонежского, и военного вождя – князя Дмитрия Донского. Вторая победа, как ни хотелось бы почитать ее в качестве национальной, таковой не является, ибо нет в ней ни духовного вождя, ни вождя военного. Роль последнего, вероятно, со временем сыграет образ маршала Г.К.Жукова. А вот с духовным вождем ситуация безнадежная. Именно этим обстоятельством во многом объясняется незавершенность, неоформленность современной русской нации. В ней нет опорного национального образа сверхчеловека, опорного мифосюжета. Но с другой стороны, это указывает также на историческую перспективу.
Миф нации должен открыться обществу в результате мировоззренческой революции и смены политической элиты. Новая национальная элита должна увидеть или создать в русской истории архетипическую победу и внушить ее значимость массе через ритуалы и пропаганду.
Главный политический миф, потребность в существовании которого сегодня ощущается сегодня в России, — это миф национальной идеи. И здесь главные вопросы — о том для какой нации и для какой страны эта идея должна формулироваться? Кто субъект этой самой Идеи, до каких пределов распространяется представление о своей стране, чувство Родины? Отказываясь от концепции человека-желудка, который обладает лишь материальными интересами и требует от государства лишь социальной защищенности, какой образ человека, гражданина мы видим в будущем? Отказываясь от советской модели истории, какую концепцию истории мы выстроим? Отказываясь от советской государственности, от развала и разврата, соответствующих либеральным принципам отношения к власти, какой образ государства мы хотим положить в основу стратегии возрожденная России? Наконец, какая концепция коллективности заменит нам советский коллективизм и либеральную войну всех против всех?
Общие ответы на эти вопросы, по существу, просты. И два главных тезиса, которые требуется принять для их формулирования таковы:
1. Россия — русская страна, в которой русская нация живет в содружестве с другими коренными народами. Национальная идея России — это русская идея.
2. Государственная идея России – это идея Империи. Путь в Империю лежит через создание русского национального ядра – несущего стержня государственности. Российская Федерация – лишь часть исторической России, которая ждет воссоединения.
Русская Идея должна рассматриваться как единый интеллектуальный пласт, в котором отражается национальная мифология:
— русская философия, восстанавливающая свои позиции после длительного перерыва;
— концепция русской истории, призванная переосмыслить путь России и увидеть ее будущее, как прозревалось оно в адекватных своему времени сочинениях Карамзина и Ключевского;
— русская геополитика и геоэкономика, оценивающие и утверждающие место России в мире и способ существования ее в собственном территориальном пространстве;
— русская политология, решающая проблемы выделения национальной элиты и определения путей прихода ее к власти.
Зрелый политический консерватизм принципиально отличен от социализма и либерализма в ряде вопросов философского порядка (что и предопределяет особенности соответствующего консерватизму концептуального политического мифа), которые мы вкратце обозначим.
Концепция человека
Консерваторы исповедуют принцип аристократизма. Они не ставят абстрактного человека в центр мироздания, подобно либералам, понимая греховную предысторию человека. Они не ратуют за социальную защищенность для всех без различия, подобно социалистам, продолжающим бороться за удовлетворение “все более растущих потребностей человека”.
Консерватор ищет в человеке личность, способную к волевым усилиям, к деятельности. Именно для этой личности и ищется баланс свободы в меру ответственности, а не абстрактные “права человека” и не всеобщая “социальная защищенность”.
Консерватор ценит социум выше отдельной личности, но элитный слой — выше социума. Социум должен быть ограничен в своих возможностях диктовать условия существования его лучшим представителям, отдельная персона должна быть ограничена в своеволии. Запреты ограничивают не свободу творчества, а своевольное самодурство, извращения, дегустацию “запретных плодов”.
Представление об Истине, с точки зрения консерватора, — основной мотив деятельности гражданина. Лишь когда представления об Истине вполне сложились, он начинает заботиться о материальных благах нации. Тот же, кто не заботится об Истине, является представителем охлоса и не достоин называться гражданином. Этот сорт людей для консерваторов малоинтересен. Его доминирование в современной России — явление печальное, но временное.
Концепция истории
Русский смысл истории в русском консерватизме видится как вечный поиск Истины — духовной и социальной. От этого в истории России периоды величия и расцвета перемежаются периодами упадка, видимого распада.
Замечательный русский мыслитель Н.Я.Данилевский писал: “Прогресс состоит не в том, чтобы все шли в одном направлении, а в том, чтобы все поле, составляющее поприще исторической деятельности человечества, исходить в разных направлениях”. Россия в этом смысле страна-путник, как никто исходившая историческое поприще – в ХХ веке в особенности.
Русский консерватизм не отвергает ни один из периодов истории, понимая его значение. Россия выносит на себе груз вечных вопросов, позволяя другим, более прагматичным странам, учиться на своем опыте. Ортега-и-Гассет верно заметил, что “превзойти прошлое можно только при одном условии – надо его целиком, как пространство и перспективу, вместить в себя. С прошлым не сходятся в рукопашную. Новое побеждает, лишь поглотив его. А подавившись, гибнет”.
Г.П.Федотов писал: “Надо понять, что позади нас не история города Глупова, а трагическая история великой страны, — ущербленная, изувеченная, но все же великая история. Эту историю предстоит написать заново”. “В годину величайших всенародных унижений мы созерцаем образ нетленной красоты и древней славы: лицо России. Пусть для других звучат насмешкой слова о ее славе. Пусть озлобленные маловеры ругаются над Россией как страной без будущего, без чести и самосознания. Мы знаем, мы помним. Она была Великая Россия, и она будет!”.
Русский консерватизм не совпадает с той формой традиционализма, которая призывает в настоящее Россию, “которую мы потеряли”. Он ищет путей для России, которые привели бы ее в то положение, в котором она оказалась бы, если бы утрата традиции, состоявшаяся вместе с большевистской революцией, была бы преодолена.
Прошлое дает нам не формулы, а иносказательные намеки, в которых мы должны разливать вечные смыслы. Живем же мы не по “законам истории”, которым человек не в состоянии противостоять, а по воле Божьей, которая воздает человекам должное за их действия или бездействия. История не происходит, а свершается.
Концепция власти
Ортега пишет о духовной природе власти: “власть означает господство мнений и взглядов, то есть духа; …в конечном счете власть – это всегда власть духовная”. “Светская и церковная власти одинаково духовны, но первая – это дух времен, мирские и переменчивые взгляды общества, а вторая – дух вечности, взгляд Бога на мир и его судьбы”.
Массе противопоказана прямая власть. Прямое народовластие есть охлократия, путь в никуда. Либералы вдохнули в массу “силу и спесь современного прогресса, но забыли о духе”. Вернуть дух массе может только аристократический режим. Причем новая аристократия — “не те, кто кичливо ставит себя выше, но те, кто требует от себя больше, даже если требование к себе непосильно”.
Русский консерватизм в политике реализуется не в борьбе за власть, а в борьбе за власть лучших – в полном соответствии с древнейшими представлениями, идущими еще от Гераклита и Аристотеля. Консерватору нет необходимости видеть во власти непременно себя. Консерватор всегда уступает дорогу профессионалу более высокой пробы, снимает шляпу перед талантом.
Современная концепция власти, угаданная И.А.Ильиным в традиции ее самоограничения, в настоящее время понята как концепция эффективной власти, управляющей коммуникативными функциями общества.
Концепция нации
Консерватор говорит: многонационального народа быть не может, нация состоит из народов. Русская нация состоит из великороссов, малороссов и белорусов и других субтэносов русского народа, а также обрусевших представителей иных этносов. Этно-национальная конструкция российской государственности — это русская нация и дружественные ей коренные народы страны.
В то же время население, простая сумма граждан — еще не нация. Нацией можно считать ту часть населения, которая владеет наследием предков (национальным мифом), а также чувством перспективы, в которой традиция предков оживает в дееспособных формах (национально-государственная идеология). Нация — семья народов, соединенная идеей будущего и пониманием своей миссии в настоящем и будущем.
Связь мифа с консервативными политическими установками проявляется в своеобразном культе предков, в котором границы между поколениями, между живущими и умершими расплываются. В мифе принцип всеединства природы-общества сопрягает поколения людей в непрерывную цепь, каждое поколение как бы перевоплощается в последующем, осуществляя с ним кровную связь (отсюда и особое внимание к вопросам “крови и почвы” — родовым связям и священной земле предков).
Как отмечает Л.А.Тихомиров, языческий культ предков “имел наименее вредных последствий на этику, и имел даже прямо благое влияние не нее. Действительно, в предках вспоминалась все же сила, связанная с людьми общностью жизни, интересов, взаимопомощи, привязанности и даже самоотвержения в пользу своих ближних. В культе предков чтилось нечто благое, нравственное”. “Как общее правило можно поставить, что чем сильнее на народные верования влиял культ предков, тем чище была этика народа”. И напротив, чем более в культе божества олицетворяют исключительно силы природы, тем ниже нравственность и чудовищнее ритуалы (человеческие жертвоприношения, храмовая проституция, культ чувственности, бесовские оргии).
Культ предков соответствует также особому типу легитимности власти, который серьезным образом разнится с формальными установками демократии Запада. Как отмечает А.С.Панарин, “сочетание социологического понимания демократии как власти большинства с культурологическим пониманием ее как духовно узаконенного большинства, возможно, даст нам работоспособный тип легитимности. Ибо народ — не всякая совокупность ныне живущих, но такая, которая хранит национальный дух и наследие предшественников”.
Связь между национальным мифом и политическим консерватизмом обусловлена также идеей иерархии и посредничества власти между социальными слоями, которая не обусловлена никакими прагматическими задачами каждого из этих слоев, но имеет опору в мифе нации. Г.Федотов отмечал, что национальная, воинская идея дворянской империи и религиозная идея мужицкого царства были чужды друг другу и скрепляемы в здравую иерархию только идеей царя. Нам следует шаг за шагом восстанавливать эту иерархию, в которой идея царя должна быть замещена идеей национального лидера, вождя нации и идеей единства в национальной вере — Православии.
Концепция государства
Консерваторы говорят: нация выше государства, но именно государство создает нацию и является, в то же время, формой ее существования. Именно поэтому консерваторы не приемлют и антигосударственный подход — мол, никаких правовых традиций в советский период не сохранилось, а значит – надо задним числом одобрить любые действия против СССР. Консерваторы понимают, что большевизму не удалось убить Россию и различают где была борьба с коммунизмом, а где — борьба с Россией.
Государство, с точки зрения консерваторов, должно сочетать в себе черты империи (внутренний геополитический мир, обеспеченный ведущей нацией при поддержке дружественных коренных этносов), национального государства (протекция ведущей культуре) и аристократического государства (организация власти не путем выборов, а перебором лучших из лучших на основе разветвленной системы цензов). Право понимается русскими консерваторами как правда, правовая традиция, а не как формальная юстиция, процедура. “Не в силе Бог, а в правде!”
Отношение между Церковью и государством в консервативной парадигме как нельзя лучше выражается кодексом Юстиниана: “Церковь и государство суть два божественных дара человечеству, два порядка вещей, вытекающих из единого источника – из воли Божией, их учредившей. Послушные воле Божией, эти два порядка должны быть в полном согласии между собой. Церковь ведает делами божественными, небесными. Государство – человеческими, земными. В то же время государство всемерно печется о хранении церковных догматов и чести священства. А священство вместе с государством направляет всю общественную жизнь по путям, угодным Богу”.
Концепция демократии.
Консерваторы знают о глубокой традиции демократии в России, знают национальный формы русской демократии и видят ее неоспоримые преимущества перед либеральной демократией и демократией “развитого социализма”.
Демократия — это не расширение всякого рода свобод, а выстраивание демоса, отделенного от охлоса; воспитание аристократии, освобожденной от диктата олигархии и того же охлоса; правовой порядок, обеспечивающий конкурентоспособность страны на мировой арене — прежде всего в организации промышленного производства и науки.
Что же касается политической стратегии, которая должна настроиться на соответствующую концепцию, подкрепить ее социальным базисом, то эта стратегия связана с охранительными идеями — удержать территорию (в перспективе — вернуть себе всю Россию), восстановить демографический потенциал русской нации, сохранить русскую культуру, вернуть себе позиции в мировой цивилизации (в науке, культуре, экономике).
Таким образом, мы видим, что принципы политического консерватизма по целому ряду важнейших мировоззренческих установок составляют обособленное направление, в котором присутствует своя пара утопия-мифология, отличная как от либерализма, так и о социализма.
К сожалению в России пока нет того взрыва творчества, который в начале XX века сделал Германию “рассадником” блестящих интеллектуалов-консерваторов. Между тем укрепление соответствующего идеологического направления в России – вопрос ее жизни и смерти. Это реальная и наиболее последовательная альтернатива тупиковым политическим проектам – антирусской диктатуре и коммунистической реставрации. Это и альтернатива бунту, который ведет к такого рода тупикам.
В современной России консервативная традиция воссоздается достаточно узким кругом идеологов, которые, тем не менее, обеспечивают огромный охват проблематики – от национализма, национальной революции и государственного строительства до расологии и теории русского лидерства. К сожалению, к русским консерваторам примыкают явно маргинальные экстремисткие и псевдо-языческие антихристианские группировки.
Следует отметить, что отдельные элементы консервативной идеологии разрабатываются и мыслителями традиционалистами, развивающим идеи русских философов начала века. Но этот слой, достаточно хорошо представленный в научной периодике, отличается тем, что воспроизводит систему идей прошлых времен и практически никак не связан с современностью. Интонационный строй, присущий соответствующим работам, получил меткое определение – “плач Ярославны”.
Внешняя слабость консервативных идей в России обусловлена спецификой самого консерватизма. Консервативное сознание не предрасположено к теоретизированию, скорее ощущая Традицию как часть мирового порядка, который реализован или будет реализован. Консервативный миф резко ограничивает возможность построения утопии. Занимаясь живой Традицией и насущной ситуацией, консерватор не чувствует необходимости в углубленной интерпретации исторического процесса. Можно сказать, что консерватизм проявляет себя в политике только тогда, и только тогда создает собственную доктрину (включая собственный утопизм, концепцию истории и т.п.), когда движение иных политических сил затрагивает Тарадицию, выдвигает аргументы против нее.
В период кризиса деструктивные идеологии могут захватить политическую власть и консерваторам достается функция критики этой власти и защита традиционных ценностей прошлого (быть может, достаточно отдаленного). Тогда идеологи появляются, как обычно, до политических движений, и именно вокруг них начинают консолидироваться политические активисты. Именно такова ситуация в современной России, где идеологические разработки представлены в избытке, а политические силы живут в состоянии непрерывного разложения и распада.
Кроме того, есть существенная сложность в выделении консервативного элемента в русском традиционализме, поскольку русский традиционализм знал свое либеральное и свое консервативное крыло. Хотя либеральное крыло имело мало сходства с либеральным западничеством — даже П.Чаадаев, предлагавший выбирать между любовью к Истине и любовью к Родине, не был либералом – соответствующего рода идеи “всеединства” и “общечеловечности” остаются достаточно опасными для выработки национальной политической мифологии. Именно здесь западнический либерализм черпает представление о необходимости русского покаяния и отзывчивости на все беды мира, что не дает обратить внимание на реальное положение русской нации, возрождение которой может быть связано только с национальным эгоизмом.
Слабость русского национального мировоззрения, консервативного направления мысли обусловлена также неявно введенной цензурой средств массовой информации, которые ограждаются от нелиберальных идей интересами журналистского сообщества. Этот интерес встраивает проявления русского национального самосознания в собственный либеральный миф, в котором проявления русского должны быть непременно связаны с экстремизмом и ксенофобией. К примеру, заказная политическая кампания против “русского фашизма” в 1997-1999 – это сотни больших и малых публикаций в центральной прессе, посвященные фашистской опасности, а также десятки телевизионных передач и организованных провокаций.
Ощущаемый сегодня недостаток конструктивных и увлекательных идей (политических мифов) может быть восполнен только консерваторами. Следовательно, надо беречь консерватизм от опошления и поругания. Тогда консерватизм сможет стать доминирующим политическим мифом, консолидировать элиту (а прежде — оформить ее), мобилизовать общество на тяжелую и долговременную работу по возвращению России достойного места среди других государств, русскому народу – лидерство среди других народов.
Дискредитация либеральных идей в России — свершившийся факт. Именно поэтому власти все время начинают (пока весьма неуклюже) вносить в официальный ритуал патриотические мотивы, а в политику – консервативные интонации. Среди левой оппозиции “красный” патриотизм также все больше вытесняется национальным чувством. Вместе с тем, переход к национальному проекту пока лишь возможен. Признаки вызревания “консервативной революции” можно выявить по степени распространения в молодежной среде разнообразных форм романтизма — воинского, политического, литературного… Взлет национального мифа связан с тем, что исторические персонажи становятся национальными символами, предания — величественными легендами, к которым обращаются постоянно и повсеместно.
Суть той формы демократии, которая доминировала в России в последнем десятилетии ХХ века, состоит в ее принципиально антинациональном характере. Эта демократия не имела ничего общего ни с одним историческим периодом страны, была абсолютно беспочвенна, сподручна только тайным замыслам ненавистников русской цивилизации и являлась своего рода экспериментом на теле Русской цивилизации. Вместе с тем, эксперимент к концу 1999 года можно считать вполне завершенным утверждением нового административного режима, имеющего все шансы перерасти в национальную демократию.