Лекция: Придите и доломайте

Гнилую тюрьму государства!" (Юрий Галансков).

Среди низового актива демократического движения 1989 — 1991 годов было немало рядовых интеллигентов, ИТРов и даже рабочих, проникнутых здоровой классовой ненавистью к правящим «комунякам» и искренне верящих, что победа частного капитализма приведет к крушению власти этих «комуняк» и к установлению настоящего народовластия, причем частный капитализм непременно будет «народным капитализмом» и при нем все станут капиталистами.

То, каким оказался частный капитализм на самом деле, стало для подобных буржуазных идеалистов чудовищным кошмаром. Приватизация не вернула собственность народу, а узаконило принадлежность этой собственности номенклатуре. Капитализм оказался не «народно — демократическим», а чиновничье — олигархическим, а у власти остались прежние «комуняки». Номенклатура, узаконив свое обладание собственностью, и не подумала отказаться от власти, не в пример лучше многих марксистов вроде Гачикуса зная, что без власти собственность превращается в ничто.

Наивные и честные мелкобуржуазные демократы оказались в состоянии глубокого похмелья. Но им некого было винить в своих бедах, кроме самих себя. Они были идеологами мелкой буржуазии советского государственного капитализма, а мелкая буржуазия обречена на то, что плоды ее победы достаются не ей, а крупной буржуазией. Страх перед насильственной революцией был присущ даже лучшим из советских диссидентов (тому же Абовину — Егидесу, например). На французских утопистов 19 века давил кошмар поражения Великой Французской революции, на левых мелкобуржуазных демократов — диссидентов — кошмар поражения Великой Российской революции. «Разве не доказал опыт Октябрьской революции, что революция приводит к тирании?», — вопрошали диссиденты, не желая знать, что тирания держится именно благодаря отсутствию революции. Демократическая мелкая буржуазия инстинктивно боится собственной власти, поэтому старые диссидентские лидеры со вздохом облегчения отдали руководство «демократическим» движением крупнейшему партаппаратчику Ельцину — ситуация по своему абсурду похожая на ту, как если бы Великую Российскую Революцию 1917 — 1921гг. возглавил кто-то из великих князей.

Отказавшись от радикальной демократической революции, от свержения власти государственной буржуазии и беспощадной расправы с ней, мелкобуржуазные демократы в дальнейшем лишь пожинали то, что посеяли. Они отказались от борьбы за свою собственную власть, от установления собственной диктатуры, удовлетворившись видимостью власти, признав власть старого бюрократического аппарата, лишь перекрасившегося из красного в сине — бело — красный цвет. В результате подобной видимости власти «демократов» сохранившее реальную власть чиновничество смогло списать на них ответственность за все свои преступления. Благодаря этому «демократы» заработали ненависть народа, начавшего произносить их самоназвание в несколько измененном виде: дерьмократы. Ненависть эта была заслуженной: если не хочешь бороться за свою диктатуру, то способствуешь существованию чужой и несешь за нее ответственность.

Одержимые идеей поддержки «прогрессивного» крыла бюрократии против ее «реваншистского» крыла, «демократы», во всяком случае, их подавляющее большинство, без возражений проглотили в 1993г. разгон парламента и принятие далеко не демократической конституции. Несмотря на первую чеченскую войну, они поддержали в 1996г. Ельцина, — из-за иррационального страха перед мнимым коммунистом Зюгановым. Нечего и говорить о том, что «демократы» смирились с тем, что все обещания, будто «экономические реформы» будут проводиться не за счет народа, были втоптаны в грязь и с тем, что вместо утопического «народного капитализма» воцарился чиновничье — олигархический капитализм. И лишь когда «гарант демократии», бывший секретарь обкома КПСС Ельцин назначил своим преемником бывшего полковника КГБ Путина — подобно тому, как за 70 лет до него другой «гарант демократии», бывший кайзеровский фельдмаршал Гинденбург назначил рейхсканцлером Гитлера, лишь тогда российские «демократы» увидели, что дальше отступать некогда и поневоле стали проводить пересмотр своего не очень славного прошлого. Подобный пересмотр, интенсивно ведущийся в лучшей буржуазно — демократической газете России, т.е. в «Новой газете», заставил мелкобуржуазных демократов высказать немало истин, идущих вразрез с их мировоззрением начала 1990-х годов.

Вот как, в частности, охарактеризовал «победу демократии» в августе 1991г. Павел Вощанов, в первой половине 1990-х годов работавший пресс — секретарем Ельцина:

«Защитники Белого Дома нередко сетуют на то „У нас украли победу!“. Никто ничего и не у кого не крал, потому что красть было нечего. Не было никакой победы!Горько говорить об этом, но в августе 91г. народ поучаствовал не в „борьбе за демократию“, хотя государство после тех событий действительно стало другим. Он поучаствовал в номенклатурной междоусобице из-за собственности...

Не стоит в происшедшем 12 лет назад искать какой-то великий смысл. Это досадно, горько осознавать, но никакого отношения к демократии те события не имеют. Просто одна более эффективная и молодая часть правящего клана, почувствовав новые веяния и преодолев сопротивление более ортодоксального клана, отбросила атрибуты обветшалой веры и легализовала свое право жить не как все.При этом низам были дарованы определенные привилегии — они получили возможность безбоязненно делать все, что захотят, но при непременном условии: если не станут мешать верхам поступать так же. В этом и есть суть демократии и свободы по-русски. И в этом суть того, что случилось в тот август, который кто-то теперь считает великим, а кто-то позорным...» ( 7).

Кое-кто из демократов усомнился в перестроечном мифе о тождестве интересов крупного капитала с демократией. Журналист «Новой газеты» Орхан Джемаль как неожиданное для себя открытие признал:

"… если вдуматься, крупный бизнес, по странной аберрации российского сознания считающийся носителем демократии, добивается льготных условий, залоговых аукционов, гарантий безопасности. Все это не имеет никакого отношения к власти народа..." (13).

Известный в доперестроечные годы как автор апологетических книжек о Ленине, а в перестроечные годы как демократический публицист Егор Яковлев в опубликованной в «Новой газете» беседе с Александром Гельманом сетует:

"… мы надеялись на социализм с человеческим лицом… Не вышло. Капитализм с человеческим лицом тоже не получился. И не мог получиться. Теперь чаще говорят:капитализм со сталинским лицом...

… Вот что меня сегодня беспокоит: дикий социальный разрыв, который все больше и больше угнетает страну и каждого из нас. При наличии такого огромного социального разрыва все надежды, которые вкладывались в период перестройки, рушатся, в том числе и надежда покончить с революциями [!! !]"( 66).

Если большая часть буржуазных демократов горько плачет, что рухнули надежды покончить с революциями, то другая, меньшая часть, не прочь прибегнуть к революционной фразеологии. Журналист «Новой газеты» Б. Вишневский так и заявил: "Долой самодержавие!На ближайшие годы у российских демократов может быть только этот хорошо знакомый по учебникам истории лозунг" ( 6).

Ясное дело, что «революция», за которую вдруг стали выступать мелкобуржуазные демократы, должна быть «бархатной», «славной», «оранжевой» революцией, ни в коем случае не великой, кроваво-красной, подлинно народной революцией. Упаси бог, чтобы трудящиеся массы не стали своей силой создавать свою правду, добывать свою волю. «Революция» должна быть умеренной, аккуратной, «буржуазно — демократической» революцией. Александр Скобов, в 1970-е годы — революционный социалист — подпольщик, а в 1980-е годы — ДСовец, пишет о задачах мелкобуржуазной демократии в России так:

«Сейчас становится окончательно ясно, каким путем нужно идти российским демократам. Это путь решительного размежевания с ориентированными на интересы олигархических групп и стремящихся встроиться в бюрократическую систему правыми либералами. Это путь консолидации всех подлинно демократических сил на леволиберальной „социально ориентированной“ платформе, путем объединения в сильную леводемократическую партию. В партию, способную внятно проводить линию на „левый блок“, отбросив страхи перед почитаемыми в „комуно — патриотической“ среде символами „советского прошлого“...

Достаточно ясна сегодня и конкретная программа, которая могла бы объединить леводемократическую коалицию. Это программа антибюрократической и антиолигархической „буржуазно — демократической“ революции.В части политических реформ это прежде всего радикальная демократизация избирательного законодательства, призванная не допустить превращения парламента в номенклатурно формируемый придаток правящей бюрократии. Это устранение всего того, что позволяет правящей бюрократии вытеснить независимые общественные силы из политической жизни: восстановление смешанной пропорционально — одномандатной системы; существенное понижение процентной планки для прохождения в Думу; допуск к выборам по спискам любого общественно — политического объединения, набравшего необходимое число подписей, независимо от его юридического статуса; упрощение процедуры регистрации партий. Это также значительное расширение прав парламента по контролю над исполнительной властью (парламентская республика). В социальной части это в широком смысле защита системы социальных гарантий: не только сохранение льгот, но и повышение пенсий, пособий, общедоступные бесплатные образование и медицина, целенаправленно разрушаемые нынешним правительством. Понятно также, что может стать центральным объединяющим лозунгом оппозиции, минимальным требованием к действующей власти, указывающим путь мирного, конституционного выхода из разразившегося политического кризиса. Это досрочные перевыборы Думы, продемонстрировавшей, что она не представляет интересы российского общества, и формирование „правительства народного доверия на основе нового думского большинства“ ( 53).

Как видим, речь не идет о решительном сломе самодержавной государственной машины, а о всего — навсего ее реформировании. Буржуазные демократы предлагают не убить дракона, а только подстричь ему когти. Уроки 1991г. показывают, что

это невозможно.

Мы были бы безнадежными доктринерами, если бы повернули спиной к потенциалу классового протеста, присущему плебейски — пролетарской части демократического движения. В революцию идут изначально не под влиянием правильной теории, а по страсти, и ненависть к тупой полицейщине, к бюрократическому произволу — куда лучшая основа для выработки революционеров, чем характеризовавший красно — коричневую оппозицию 13 лет назад жалобный вопль к начальникам, чтобы они вновь стали добрыми и хорошими. Существующее брожение в мелкобуржуазно — демократической среде, появление радикально — демократической молодежи (такая молодежь идет и в НБП, и в „Молодежное Яблоко“, и в… „Автономное действие“) — все это открывает новое поле для работы пролетарских революционеров.

Особенностью крайне левых (троцкистских и госкаповских) групп в России было то, что после августа 1991г. они действовали преимущественно на обочине послеКПССовских организаций и вели пропаганду в основном среди их сторонников. Агитация в широких неполитизированных массах была явлением очень редким и безрезультатным, о том же, чтобы вести пропаганду в интересующихся политикой группах, не принадлежащих к красно — коричневой оппозиции, не было и речи. Теперь ситуация меняется. Мелкобуржуазные демократы не знают, почему рухнули их великие надежды августа 1991г., мы это знаем — и мы должны не держать это знание при себе, а давать его как наш ответ на неразрешимые для мелкобуржуазной демократии вопросы. Революционер в равной мере характеризуется непримиримостью своих принципов, и умением превращать эти принципы в дело. Теория становится материальной силой, когда она овладевает массами, мы должны сделать все, чтобы наша теория дошла до масс и стала их компасом в будущей революции.

Тем мелкобуржуазным демократам, кто искренне хочет бороться против самодержавия, за власть народа, мы должны говорить: русский капитализм до такой степени сросся с самодержавием, что не может существовать без опоры на последнее. Они стоят вместе — и падут тоже вместе. Искренний демократ не может не быть социалистом — и не может не быть революционером.

Не может не быть социалистом, потому что политическое освобождение народа невозможно при его экономическом порабощении. Раб хозяина и начальника на производстве неизбежно будет рабом чиновника и мента.

Освобождение от обуславливающих друг друга экономической эксплуатации и политического гнета возможно только путем бескомпромиссной, ни перед чем не останавливающейся и никакими предустановленными рамками не ограниченной народной революции. Поэтому любой искренний и последовательный демократ не может не быть революционером.

Катастрофическая ошибка честных демократов 1989 — 1991гг. заключалась в их наивной вере, будто именно „рыночная экономика“, т.е. капитализм, может быть основой власти народа. На самом деле капитализм нуждается не в народовластии, а в абсолютизме. Капитализм — и в Западной Европе, и в царской России — рос под покровительством абсолютистского государства, вскармливавшего буржуазию кредитами и пособиями, полученными в результате выжимания налоговым прессом крестьян и работников. Эта зависимость капитализма от поддержки государства не исчезала никогда, она только ослабла на некоторое время в Западной Европе во второй половине 19 века. Однако с начала 20 века процесс сращивания капитала и государства снова пошел семимильными шагами. Как мы уже видели, это сращивание достигло своего апогея во время фашизма, однако оно никуда не исчезло и в послевоенных США и Западной Европе. Администрация американских президентов набирается из управляющих крупных корпораций, а ушедших в отставку высших чиновников и американских генералов ждут теплые местечки все в тех же советах корпораций.

Бюрократия и буржуазия, государство и капитал — не антиподы, а две головы двуглавого орла, терзающего народное тело, — так сказал когда-то великий русский демократ — потому что социалист! — Н. К. Михайловский. Так бейте же по обеим головам хищной птицы!

Россия не может похвастаться даже кратковременным периодом относительно свободной конкуренции, через который прошла Западная Европа во второй половине 19 века. Со времен Петра Первого, утопившего в крови стрелецкую демократическую революцию, революцию мелких самостоятельных производителей, русский капитализм зависел от царской милости, от казенных ссуд, заказов и привилегий. Именно этим объясняется антиреволюционность и антидемократичность русской буржуазии, именно этим объясняется то обстоятельство, что единственными демократами в России были революционеры — социалисты — от Герцена и Чернышевского до большевиков и эсеров...

* * *

Среди тех теоретиков, которые пытались отделить в России демократические и социалистические задачи, был Ленин худшего периода своей деятельности — Ленин второй половины 1890-х годов, Ленин, в наибольшей степени стоящий на позициях социал — демократического марксизма. В своей работе „От какого наследства мы отказываемся?“, представляющей камень преткновения для всех, видящих в Ленине неизменно великого революционера, Ленин противопоставлял утопическому социализму народников трезвый реализм некоего либерала Скалдина, не зная, к своему счастью, что этот Скалдин завершил общественную деятельность как подлый прислужник самодержавия в деле руссификации Финляндии. Подобный конец малоизвестного Скалдина не был случайным явлением, но отражал всю жалкую природу русского либерализма, либерализма связанных с самодержавием капиталистов и обуржуазивающихся помещиков.

Для официозных историков „советских“ времен Ленин был не великим революционером, идущим к истине через заблуждения, и способным учиться у реальной действительности, но неспособным ошибаться человекобогом. Все живые противоречия в ленинском наследии сглаживались и смазывались словесными отговорками. Любимым объяснением, почему Ленин в доказательство своей мысли о возможности существования в России революционной демократии, отдельной от революционного социализма, привел злосчастного либерала Скалдина, была обычно фраза, что Ленин в подцензурной статье не мог сослаться на Чернышевского, а потому и ухватился за Скалдина. На самом деле, если Ленин и не мог назвать Чернышевского по фамилии, то мог обозначить его всем понятным эвфимизмом (»автор «Эстетического отношения искусства к действительности»", например), как это и делалось всегда в легальной печати, а во-вторых, Чернышевский был таким же революционным социалистом, как и революционеры — народники 1870 — 1880-х годов, соединившие его теорию с практикой непосредственной революционной борьбы и развившие эту теорию дальше.

На самом деле, в «От какого наследства мы отказываемся?» Ленин сказал именно то, что хотел сказать, и если сел в лужу, то именно потому, что основные идеи русского марксизма 1890-х годов — идеи о возможности в России чистой буржуазно — демократической революции и в связи с этим о возможности существования в России чистой буржуазной демократии были ошибочны. Демократия в России могла быть только антибуржуазной. Все буржуазные партии в России были сторонниками сперва монархии, а в годы гражданской войны — генеральской диктатуры. Перед этими белогвардейскими диктатурами капитулировали правые эсеры и правые меньшевики — мнимые социалисты оказались и мнимыми демократами. В то же время наиболее последовательными и бескомпромиссными борцами за власть трудового народа в годы гражданской войны были самые крайние и непримиримые социалисты — левые эсеры, эсеры — максималисты и анархисты.

В отличие от настоящих марксистов — меньшевиков, Ленин умел учиться у народных масс. Решающий перелом в ленинском мировоззрении произошел в 1905г., когда Ленин, переученный крестьянской и рабочей революцией, отказался от пробуржуазного марксизма 1890-х годов и сдвинулся в сторону революционного народничества.

У Ленина разных периодов можно найти противоположные точки зрения, он вообще был склонен «перегибать палку» и подчеркивать те стороны вопроса, которые считал наиболее важными для текущего момента, оставляя в стороне все другие стороны. Именно поэтому цитатнический подход особенно непригоден к ленинскому наследию, все мысли Ленина можно понять только в контексте обусловившей их политической борьбы. Разные, искренние и лицемерные, последователи Ленина брали разные стороны его наследия, живой ленинизм был разъят на цитаты. Воскрешение революционного ленинизма столь же невозможно, как и воскрешение бланкизма или народовольчества, как и воскрешение всех великих покойников, однако ленинизм 1905 и 1917 годов был одной из вершин революционной мысли и революционного дела, и будет служить уроком и образцом всем поколениям революционеров.

Во время дискуссий в советской марксистской исторической науке 1920-х годов — единственного периода свободных дискуссий в ней — полемика шла, в частности, о исторических предшественниках большевизма. Если для молодых ортодоксов большевизм был абсолютно новым и не связанным с прошлым явлением, то представители большевистского крестьянофильства — вышедшие из народничества старые большевики, сторонники большевизма 1905г., большевизма революционно — демократической диктатуры пролетариата и крестьянства — И. А. Теодорович, М. С. Ольминский, С. И. Мицкевич — видели в большевизме кульминацию русского революционного движения, наконец-то найденный полный ответ на вопросы, над разрешением которых мучились революционеры прошлых поколений. С.И. Мицкевич писал:

"Рабочее движение, завершающееся Октябрьской революцией, начинается в конце 18 века. Прообразом Октябрьской революции было Пугачевское восстание, там пытались разрешить крестьянский вопрос и вопрос рабочего класса в революции"(цит. по 29, с.5).

Мицкевич считал непосредственными предшественниками большевизма «русских якобинцев» Ткачева и Заичневского и подчеркивал «Мы все-таки выросли в условиях русской действительности, и у нас были предшественники в русской истории» ( 15, с. 79), а не только Маркс.

Забытый революционер — большевик Иван Александрович Теодорович был одним из первых, если не первым, кто понял, что ранний пролетариат куда более революционен, чем пролетариат сформировавшегося буржуазного общества. Революционное народничество он считал, в полном соответствии с действительностью, не движением мелкой буржуазии, а движением раннего пролетариата — пролетариата еще не подчиненного и не переваренного капитализмом, а потому непримиримо враждебного капитализму. Идея о преимущественной революционности раннего пролетариата вновь появится у приверженцев исторического материализма лишь через много десятилетий после того, как до нее додумался большевик Теодорович.

Следует подчеркнуть, что представители народнически — крестьянофильской линии в большевизме, стоявшие на позициях «революционно — демократической диктатуры пролетариата и крестьянства», во время гражданской войны были в числе той части большевистской партии, которая не питала иллюзий об истинной природе «военного коммунизма». Михаил Ольминский, старый большевик, начинавший свою деятельность в «Группе народовольцев» — самой последовательной революционно — народнической организации смутных для народничества 1890-х годов, в опубликованной в декабре 1918г. в «Правде» статье «Одно из самых возмутительных явлений» задавался вопросом:

"Неужели Октябрьская революция с ее лозунгом отобрания земли от помещиков произведена лишь для того, чтобы, наделив разоренных крестьян землей, объявить их кулаками — кровопийцами и начать новую войну против них?"(15, с. 373).

В другой своей статье в сентябре 1918г. Ольминский с тревогой увидел, что, после того, как большевики стали правящей партией, рабочие перестали считать большевистские газеты своими газетами и что «революционный дух стал чужд нашим газетам. Они больше всего напоминают теперь печальной памяти „Губернские ведомости“, „Епархиальные ведомости“ и „Правительственный вестник“»( там же, с. 370).

Забытое крестьянофильское течение в большевизме шло от большевизма 1905г., от большевизма «революционно — демократической диктатуры пролетариата и крестьянства». Однако большевизм, вопреки и апологетическим, и большевикоедским мифам, никогда не был монолитной партий, но, как и любая живая политическая организация, совокупностью сближающихся, расходящихся, возникающих и исчезающих течений. В исключительно ценных воспоминаниях рядового троцкиста А.И. Боярчикова, ставшего в конце концов антисемитом и русским патриотом, не переставая быть при этом троцкистом (человеческая голова широка, а мир узок! — сказал о подобных ситуациях Гейне) рассказывается, как в 1933г., сидя в политизоляторе, бухаринцы Слепков и Марецкий пели некрасовскую «Назови мне такую обитель...». Возмущенные троцкисты окрестили замечательную песню Некрасова о страданиях трудового крестьянства… «термидорианским гимном» и начали перекрикивать ее «Варшавянкой»! ( 2, с. 178). Для людей, считавших крестьянскую и пролетарскую революционность, песню Некрасова и освобождение пролетариата не союзниками и товарищами, а врагами, точкой опоры мог послужить никак не революционный большевизм 1905г., а социал-демократический марксизм 1890-х годов, марксизм «От какого наследства мы отказываемся?».

Последовательное развитие концепция этого раннего ленинского произведения получила в вышедшей в 1929г. книге С.Е. Щукина «Белинский и социализм». В этой замечательной марксистской работе, доставляющей эстетическое наслаждение строгой продуманностью, бескомпромиссностью и последовательностью проведения своей основной, насквозь ошибочной, идеи, утверждалось, что все русские революционеры домарксистского периода, от Белинского до «Народной воли», не были никакими социалистами, а являлись всего — навсего буржуазными демократами. Более того:

"Народнический «социализм» интеллигенции только вредил демократическому движения крестьянства против помещиков и самодержавия, навязывая мелкой буржуазии чуждые и непонятные ей цели социализма, к тому же крайне путаного"( 63, с. 131).

Возникает вопрос: по какой причине интеллигенты — идеологи крестьянства многие десятилетия «навязывали» классу, идеологами которого они являлись, «чуждые и непонятные» ему цели, и почему этот класс в конце концов пошел за ними? Почему в России никогда не сложилась чисто буржуазная крестьянская партия, и почему попытка создания такой партии, предпринятая частью правых эсеров в эмиграции в 1920-х годах — Трудовая крестьянская партия — так и осталась безжизненным интеллигентским творчеством, тогда как возникшие в конце 1920-х годов в Южной России подпольные крестьянские группы — Союз хлеборобов и Союз борьбы за освобождение крестьянства (о них см. 55, сс. 1002 — 1007) упорно стояли за трудовую республику, а не за капитализм? Почему в антибольшевистских крестьянских восстаниях эпохи гражданской войны нигде и никогда не встречалось требование частной собственности на землю, зато постоянно звучало требование подлинной Советской власти? Почему, наконец, почти все крестьянское движение стран периферийного капитализма в 20 веке проходило под более или менее социалистическими лозунгами и под руководством претендующих на социалистичность партий? И можно ли объяснить все эти явления чудодейственной силой интеллигенции, постоянно навязывавшей мелкой буржуазии «чуждые и непонятные» ей социалистические цели?

Очевидно, что в подобном объяснении антибуржуазного, а не буржуазного характера крестьянских движений сверхъестественными способностями интеллигентов — социалистов нет ни грана исторического материализма. К тому же возникает и еще один вопрос: а с какой стати все эти интеллигенты — идеологи крестьянской революции, интеллигенты, с точки зрения последовательных марксистов, социалистами не являвшиеся, тем не менее упорно считали себя социалистами, рискуя даже испортить отношения с «мелкой буржуазией», которой якобы была их социальная база — крестьянство?

У известного марксиста — меньшевика Мартова встречается мысль, всей важности которой Мартов явно не понял, потому что если бы понял, то был бы вынужден перейти из РСДРП в другую социалистическую партию, т.е. в ПСР. Анализируя положение крестьянства в царской России, Мартов пишет:

"Крестьянство чувствовало себя в положении рабочего класса, в положении полной зависимости от собственности и капитала, в положении полной необеспеченности своих средств существования. Нивелирующее действие капиталистического строя по отношению к трудовой части населения проявилось в этом случае в форме общего обеднения всей крестьянской массы, при выделении из ее среды лишь очень малого числа зажиточных крестьян, деревенских торговцев и кулаков. Та резкая дифференциация положений, которая свойственна капитализму, отбросила у нас в ряды рабочего класса не только более или менее заметную часть обедневшего и разорившегося земледельческого населения, но почти всю его многомиллионную массу"(33, с. 96).

Вопреки представлениям русских марксистов 1890-х годов, капитализм в России не развивался сам собой в силу естественной эволюции натурального хозяйства к мелкотоварному, а мелкотоварного к капиталистическому. Капитализм насаждался в России сверху, самодержавием. Русские крестьяне не были мелкими собственниками, мечтавшими совершить буржуазную революцию и стать преуспевающими фермерами. Они вгонялись в капитализм насильственно, непосильными налогами и розгами, которыми эти налоги из них выколачивали (публичная порка недоимщиковсуществовалав царской России до 1904г., а по подсчетам либерального экономиста Васильчикова, в 1870-е годы средний доход крестьянина с десятины земли составлял 163копейки, тогда как налогов с этой десятины крестьянин должен был платить… 164,5 копейки!). Из-за срощенности самодержавия и капитализма крестьяне подвергались и феодальной, и капиталистической эксплуатации, и были, как правильно указал Мартов, такими же пролетариями капиталистического общества, как и промышленные рабочие. Именно это и объясняет революционно — социалистический характер крестьянской идеологии.

Крестьянство не прогрессировало плавно в капитализм, но загонялось в него государством и подвергалось безжалостной капиталистической эксплуатации (прежде всего, эксплуатации государством, которое отнимало у крестьян прибавочный и часть необходимого продукта, и передавало затем отнятое у крестьянина капиталистам — кроме того, что оставляло себе или передавало помещику). Эксплуатируемые капитализмом крестьяне хотели не занять при капитализме положение мелких собственников, а покончить с капитализмом. Наложение друг на друга общинно — коллективистских (сколь бы урезанным и остаточным этот коллективизм не был) традиций и эксплуатируемого капиталом положения в настоящем делало враждебность трудового крестьянства капиталистическим отношениям еще более радикальной и непримиримой, чем если бы имел место лишь один из этих факторов.

Нужно подчеркнуть, что подобные взаимоотношения крестьянства с капитализмом имели место отнюдь не только в царской России, но во всех странах периферийного капитализма. Везде капиталисты обогащались не только за счет труда промышленных рабочих, но за счет труда всех эксплуатируемых классов, а решающую роль в перераспределении продуктов этого труда в пользу капиталистов играло государство. Эксплуатируемые обуржуазивающимися помещиками, кулаками — ростовщиками и государством крестьяне были такими же пролетариями, как и промышленные рабочие. Именно это и объясняет резко антибуржуазный характер великих крестьянских восстаний 20 века.

Другой вопрос, что ни крестьяне, ни промышленные рабочие не были способны преодолеть разделение труда в масштабах всего общества, поэтому уже в ходе крестьянских восстаний над крестьянством поднимался новый организаторский слой в лице вождей «коммунистических» и «национально — освободительных» партий. Взяв власть, этот слой в условиях сохранения мировой капиталистической системы оказывался вынужденным развивать современную капиталистическую промышленность, что было возможно лишь путем экспроприации крестьянства и превращения его в наемных работников стопроцентно капиталистического общества. Так субъективно антибуржуазные крестьяно — рабочие революции объективно оказывались революциями буржуазными, поскольку имели своим объективным результатом буржуазную трансформацию общества.

Однако их антибуржуазность отнюдь не была каким-то вредным наростом. Старая буржуазия периферийных обществ была тесно связана с абсолютистским государством и с иностранным капиталом, она была неспособна провести капиталистическую модернизацию, превратить эксплуатируемые ею общества в общества, обеими ногами стоящие на почве буржуазных порядков. Капиталистическую модернизацию смогла провести лишь новая государственная буржуазия, вышедшая из великих крестьяно — рабочих -революций. И чем более великой, радикальной и беспощадной была соответствующая революция, тем более радикальной и всеохватывающей была следующая за ней капиталистическая модернизация. Великая российская революция привела не к освобождению, а к новому порабощению совершивших ее рабочих и крестьян, но именно благодаря ей Россия стала на какое-то время второй империалистической сверхдержавой.

Сейчас эра двойных — субъективно антибуржуазных и объективно буржуазных — революций — завершена. Даже самые радикальные буржуазно — модернизаторские режимы стран периферийного капитализма оказались не в состоянии покончить с зависимостью этих стран от мирового рынка. Более того, благодаря осуществлению буржуазной модернизации этих стран их зависимость от мирового рынка еще более усилилась. Освободиться от власти мирового рынка можно, лишь уничтожив мировой рынок, уничтожив мировую капиталистическую систему. Современный кризис левого движения объясняется тем, что большую часть 20 века оно — исключая маргинальные левокоммунистические и анархистские течения — отождествляло буржуазную модернизацию с социализмом. В результате крах надежд, связанных с буржуазной модернизацией, стали считать крахом социализма. Провал обещаний буржуазно — модернизаторских режимов и отсутствие сильного революционно — пролетарского движения ведет к тому, что пролетарский протест в странах периферийного капитализма сейчас подчиняется и перенаправляется либо отказавшимися от былой революционности, хотя бы последняя и была только буржуазной, наследниками национал — модернизаторских движений вроде известного субкоманданте Маркоса, либо вообще буржуазно — фашистскими движениями, аналогичными румынской «Железной гвардии» или ОУН 1930-х годов — в первую очередь речь идет о исламистских движениях.

Ответственность, которая встает сейчас перед всеми, кто хочет быть пролетарскими революционерами, исключительно велика. Увлечет ли капитализм за собой в могилу весь род людской, зависит от нас. Именно на нашу долю досталось готовить революцию в настоящем, без нас невозможна ее победа в будущем. Готовить революцию невозможно, если некритически, как попугаи, повторять прошлые марксистские и анархистские догмы, абсолютно не отвечающие сегодняшней реальности. Необходимо критическое переосмысление прошлого и научное понимание настоящего и будущего. Нужно понять истинную природу прошлых революционных движений и причину, по которой эти движения всегда терпели поражение.

Критическое переосмысление прошлого предполагает, в частности, переоценку революционных теорий прошлого. Апологетика ленинизма троцкистами столь же бесплодна, как и отрицание ленинизма анархистами. Ленинизм должен быть понят как революционная теория, возникшая в результате великих революций 1905 и 1917годов, и начавшая стремительно переставать быть революционной, лишь только Великая Российская Революция пошла под откос. Ленинизм должен быть понят во всем своем величии и всей своей ограниченности — понят не как продукт гениальной ленинской головы, а как продукт революционной борьбы масс, живой практики, под воздействием которой Ленин в 1905г. осуществил частичный разрыв с русским марксизмом 1890-х годов, а в 1914 году — с социал — демократическим марксизмом вообще.

Подобному критическому переосмыслению подлежат и традиции русского революционного народничества, и связанного с ним революционного анархизма. Современным революционерам многому можно научиться у Маркса, Ленина, Троцкого, Богданова и Бордиги, но не в меньшей мере нужно учиться у Чернышевского, Ткачева, Бакунина, Кропоткина, Лаврова и Михайловского. Как работать с массами, русские революционеры научились во время хождения в народ, как строить централизованную революционную партию — во время «Земли и воли» и «Народной воли». Достижения и неудачи революционного народничества на разных периодах его истории столь же поучительны для революционеров современности, как и история революционного большевизма.

Одним из уроков истории русского революционного движения является неразрывная связь борьбы против самодержавия с борьбой против буржуазии. Сращивание русского капитализма с самодержавным государством вело к тому, что невозможно было бороться против самодержавия, не борясь против капитализма, враги самодержавия и полицейщины не могли не быть одновременно врагами капитала.

Русская буржуазия поддерживала самодержавие не по причине ошибочного расчета, а в силу правильного понимания своего классового интереса. Точно также революционное крестьянство и его идеологи — революционеры из разночинной интеллигенции — боролись против буржуазных порядков, за социализм не из-за каких-то идеологических иллюзий, а из-за правильного понимания существующих отношений, из-за правильного понимания, что у давящего народ дракона есть две головы — государство и капитал, и убить этого дракона можно, лишь если отрубить обе его головы.

Революционных демократов, которые не были бы при этом революционными социалистами, можно найти только на раннем этапе революционного движения в России. Это Радищев и «Общество соединенных славян» (то, что Радищев был не дворянским революционером, а революционным демократом, доказал Лотман в своих посвященных Радищеву статьях (см. 30, т.2). Доказательства того же самого по отношению к соединенным славянам можно найти в старой работе М. В. Нечкиной ( 37)). По мере развития и упрочения капитализма в России быть демократом и не быть социалистом стало невозможно. Даже Писарев, в начале своей деятельности — радикальный мелкобуржуазный индивидуалист, в своей дальнейшей эволюции с неукоснительной неизбежностью пришел к социализму — хотя к социализму не народнического, а предмарксистского толка.

Современный российский капитализм по характеру взаимоотношений капитала и государства не отличается от дореволюционного капитализма. Соответственно не отличается и характер связи между борьбой против самодержавия и борьбой за социализм. Революция в России, чтобы быть действительной революцией, а не верхушечным переворотом, не сменой одной буржуазно — бюрократической элиты на другую, может быть только революцией и против бюрократии, и против буржуазии, иными словами, революцией и против власти силовиков, и против прибылей капиталистов.

В разгар великой народной революции 1905г. молодой талантливый марксист Л.Д. Троцкий писал: