Лекция: У нас бюрократическая буржуазия тоже является правящим классом. Она тоже стала хозяйствующим субъектом и пытается установить контроль над экономикой и политикой...

… Реформаторам не удалось отделить власть от собственности, а тем более собственность от бюрократии. Она конвертировала власть в собственность, не потеряв при этом и власти...

...трансформация тоталитарной системы в демократическую получилось ублюдочной. Произошла замена государственно — монополистической системы номенклатурно — бюрократическим государственным капитализмом. Экономическая база бюрократической буржуазии не была разрушена, и наши отечественные кабиры стали готовиться к сталинистской реставрации. Режим Ельцина с его «демократическими» закидонами их не удовлетворял. Спецоперация «Путина — в президенты» была бюрократическим (точнее — чекистски — бюрократическим) проектом, и он увенчался полным успехом..

… Черты бонапартизма, заметные еще у Ельцина, при Путине становятся вполне очевидны. При нем произошло расширение полномочий президента — не путем изменения конституции, а de facto.

Что же касается российского бюрократического капитала, то его представители входят в состав правлений многих акционерных обществ, являются директорами крупных компаний, возглавляют гигантские корпорации, прежде всего связанные с производством оружия и торговлей им. Среди них — непропорционально большое количество генералов, бывших и нынешних руководителей спецслужб.

Именно эти люди занимают ответственные посты в кремлевской администрации, парламенте и ведущих ведомствах. Именно они, являясь по существу олигархами, инициировали так называемую антиолигархическую кампанию. Это богатые люди, но они хотят стать еще богаче, отняв собственность у тех, кто ведет успешный бизнес, создавая миллионы рабочих мест, а к тому же заинтересован в формировании полноценной демократии и гражданского общества. Между тем бюрократический капитал заинтересован в прямо противоположном — в формировании полицейского государства нацистского типа" (18).

Мы еще увидим один эпизод, показывающий, как Ходорковский в середине 1990-х годов создавал «демократию и гражданское общество» в России. Пока продолжим рассмотрение того, как понимают существующую в России социально — экономическую систему левобуржуазные аналитики из «Новой газеты». По мнению В. Бренделева и А. Ягодкина, эта система соединяет «крайние черты капитализма и коммунизма»:

«В России создается принципиально новая, неизвестная человечеству социально — экономическая система, сочетающая в себе крайние черты капитализма и коммунизма одновременно. Бешеный неолиберализм (в смысле непопулярных мер и свободы „приближенного“ капитала) и полная власть государства над „равноудаленным“ бизнесом в одном флаконе! Администивно — командный рынок! Как если бы трудовые армии Льва Троцкого создавали прибавочную стоимость семейному клану господ Ротшильдов» ( 3).

Когда В. Бренделев и А. Ягодкин говорят, что подобная система является «принципиально новой, неизвестной человечеству», они лукавят, или, в лучшем случае, проявляют присущее специалисту буржуазного общества невежество, столь же, как и когда приплетают не к месту «трудовые армии Льва Троцкого». Только в буржуазных учебниках политэкономии капиталистическая эксплуатация основана исключительно на экономическом принуждении, а прямое порабощение относится к древним дорыночным временам. Рабы Гаити и Виргинии, создававшие прибавочную стоимость своим плантаторам из европейских нуворишей, могли бы просветить в понимании истинной природы капитализма современных либералов в той же мере, как и посессионные (т.е. прикрепленные к заводам) рабочие, создававшие прибавочную стоимость русским олигархам 18 века — всем этим демидовым, строгановым и разумовским.

Итак, мы видим, что система современного русского капитализма не отличается принципиально от русского капитализма до Великой революции 1917г. По прежнему капитал многим — множеством нитей переплетен с государством, а буржуазия — с чиновничеством.

Возникает вопрос: кто является ведущей, господствующей стороной в этом блоке? Служит ли государство, чиновничий аппарат частному капиталу, или можно говорить скорее об обратном: псевдочастный капитал служит государственному аппарату? Какая группа буржуазии доминирует: государственная или частная?

Для марксистов такой вопрос не стоит. Для них очевидно, что государство — это инструмент господствующего класса, господствующим классом является буржуазия, под буржуазией марксисты привыкли понимать только частную буржуазию, значит, государственный аппарат служит буржуазии, а Путин — Березовскому и Ходорковскому. Если в реальности дело поворачивается так, что слуга отнимает собственность у хозяев, а их самих изгоняет из страны или сажает в тюрьму, то тем хуже для реальности.

Один из запоздавших на 110 лет паладинов марксизма, Гачикус в своей работе «Анти — Бугера», критикуя теорию ГПРК, согласно которой собственность — не вещь, а возможность управления одними людьми трудом других людей, иначе говоря, власть, не придумал ничего лучшего, как сослаться на критику Марксом мелкобуржуазного демократа Гейнцена, в котором Гачикус усмотрел предшественника ГПРК:

«В работе „Морализирующая критика и критизирующая мораль“ Маркс цитирует мелкобуржуазного публициста Гейнцена:

»Я ничего не могу сделать, если г-н Энгельс и другие коммунисты настолько слепы, что не видят, что власть господствует и над собственностью, и несправедливость в отношениях собственности поддерживается одной лишь властью… Я называю глупцом и трусом всякого, кто враждует с буржуа из-за его приобретения денег и оставляет в покое короля с его присвоением власти"

Ну чем не бугеринская концепция об «управлении»? С той только разницей, что Бугера заменил слово «власть» на слово «управление».

Маркс пишет, разоблачая Гейнцена:

"… «Власть господствует над собственностью».

Собственность, во всяком случае, тоже представляет собой своего рода власть. Экономисты, например, называют капитал «властью над чужим трудом».

Итак, перед нами два вида власти: с одной стороны — власть собственности, т.е. собственников, с другой стороны — политическая власть, власть государственная. «Власть господствует и над собственностью». Это значит: собственность не имеет в руках политической власти, и последняя даже издевается над ней, например, посредством произвольного обложения, конфискаций, привилегий, стеснительного вмешательства, бюрократии в промышленность и торговлю и т. п.

Другими словами: буржуазия ещё не конституировалась политически как класс. Государственная власть ещё не превратилась в её собственную власть. Для стран, где буржуазия уже завоевала себе политическую власть, где политическое господство является не чем иным, как господством класса буржуазии над всем обществом, а не отдельного буржуя над своими рабочими, для таких стран утверждение г-на Гейнцена теряет свой смысл. Неимущие, конечно, ничего общего не имеют с политическим господством, поскольку последнее принадлежит непосредственно собственности..." (8)

Гачикус, как и следует ожидать от настоящего теоретика, столь увлечен написанием своих работ, что не имеет времени внимательно читать чужие, даже если это работы не нелюбимой им ГПРК, а любимого им Маркса.

Маркс и не думает отрицать, что «собственность представляет собой тоже своего рода власть». Более того, он соглашается с Гейнценом, что «власть господствует над собственностью», но ставит это утверждение Гейнцена в конкретно — исторические рамки, которыми, как думал Маркс, ограничивается справедливость данного утверждения:

«Это значит: собственность не имеет в руках политической власти, и последняя даже издевается над ней, например, посредством произвольного обложения, конфискаций, привилегий, стеснительного вмешательства бюрократии в промышленность и торговлю и т. п.

Другими словами: буржуазия ещё не конституировалась политически как класс. Государственная власть ещё не превратилась в её собственную власть».

Иными словами, Маркс считал, — и именно в этом состояла его ошибка, — что подобное подчинение частной буржуазии, «собственности» — «политической власти», т.е. государственной бюрократии, присуще только отсталому, неразвитому, капитализму, и что по мере развития капитализма «собственность», частная буржуазия поставит себе на службу государственную власть.

Гачикусу достаточно почитать хотя бы «Новую газету», чтобы услышать, как неолигархическая буржуазия, а равным образом обиженная часть «олигархической» буржуазии волками воют от «произвольного обложения, конфискаций (вспомним судьбу „Юкоса“!), привилегий, стеснительного вмешательства бюрократии в промышленность и торговлю и т.п.» Будет ли Гачикус утверждать, что все это происходит от неразвитости русского капитализма?

На самом деле, фритредерский капитализм, капитализм свободной конкуренции был не типичным случаем капитализма, как предполагал Маркс, а незначительным по историческим масштабам и кратковременным эпизодом, затронувшим лишь несколько стран и продолжавшемся лишь несколько десятилетий. Но даже для этого периода утверждение, будто частная буржуазия непосредственно осуществляла политическую власть, является крайним упрощением.

Ни в викторианской Англии, ни в кайзеровской Германии государственный аппарат не контролировался непосредственно промышленной буржуазией. Этот аппарат рекрутировался из старой аристократии. Бесспорно, что и английская аристократия, и прусское юнкерство во второй половине 19 века обеими ногами стояли на буржуазной почве. Столь же бесспорно, что они должны были считаться с интересами промышленной буржуазии. Но считать Бисмарка всего лишь наемный слугой буржуазии, а не вождем капиталистического общества — значит впадать в примитивное марксистское упрощенчество.

Гениальное упрощенчество было отличительной чертой марксизма. Некогда в этом была его сила. Указание, что государственный аппарат вовсе не является воплощением мирового духа или слугой народа, а защищает интересы эксплуататоров, разоблачало государственнические иллюзии, пропагандируемые эксплуататорами, и способствовало пониманию истинных отношений. Ошибка марксизма состояла в том, что эксплуататоры отделялись от государства, и капитал и государственная власть, две стороны одной реальности, противополагались друг другу как два отдельных, хотя и связанных явления. Недоучитывалась самостоятельность политики государства.

Эту самостоятельность следует понимать в самом прямом и грубом смысле. Не может быть и речи о возврате к государственническим представлениям, будто государство способно отстаивать некие надклассовые общенациональные интересы. Критика государства должна быть, по сравнению с марксизмом, радикализирована, углублена до самых корней.

Марксисты старых времен, начиная с самих Маркса и Энгельса, если и признавали самостоятельную роль государственной власти, то лишь для периодов равновесия классовых сил, создав теорию бонапартизма. Мы не видим надобности подвергать здесь эту теорию специальной критике, поскольку это уже было сделано товарищем А. Здоровым в его замечательной работе «Государственный капитализм и модернизация Советского Союза» (см. 16, сс. 66 — 71).

Государство не является некой нематериальной субстанцией, а представляет вполне материальный аппарат управления и принуждения, состоящий из вполне реальных людей, занимающих вполне определенное место в исторически конкретной системе производства и обладающих вполне материальными интересами. Этотбюрократический аппарат является не слугой господствующего класса, а частью господствующего класса, причем в ряде случаев (от Инкской Империи до Советского Союза) эта часть практически полностью совпадает со всем господствующим классам. Чиновничество служит в первую очередь не интересам частной буржуазии, а своим собственным интересам, хотя не может не считаться и с интересами частного капитала. То, что интересы чиновничества — это интересы эксплуататоров, среди революционеров нет надобности доказывать.
Классическая марксистская схема, по которой существуют лишь частная эксплуатация и частная буржуазия, уже привела когда-то одного из лучших марксистов — Льва Троцкого к полному непониманию строя, возникшего в СССР. Сохранение ошибочных марксистских концепций с логической неизбежностью заставляет их сторонников, если они хотят быть последовательными, пойти по пути Д. Якушева и поддержать «прогрессивного борца с олигархией» Путина. Если же большинство марксистов испытывает естественное отвращение к подобному выводу, им не остается ничего другого, как отложить в сторону социально — экономическую теорию марксизма и… поддерживать «прогрессивного борца с тиранией» Ходорковского. Теоретической основой единственной революционной позиции — позиции Третьего Фронта — может быть лишь наша концепция, доказывающая, что государство и капитал срослись в двухголовую гидру и что убить это чудовище можно, лишь отрубив мечом пролетарской революции обе его головы.

* * *

Вот что писал о исторической трагедии марксизма, обусловленной непониманием самостоятельного характера государственной эксплуатации, современный обществовед В. П. Макаренко, замечательная книга которого «Русская власть» представляет собой единственную появившуюся в научных кругах России за последние 15 лет критику марксизма, сделанную на высоте критикуемой теории:

«Каждый человек, избравший социальную науку своей профессией, стоит перед выбором: с кем быть — с богатыми или бедными, с кем познавательно и морально солидаризоваться? Аристотель предпочел быть учителем Александра Македонского и не захотел посмотреть на мир с точки зрения угнетенных. Самый выдающийся философ античности положил свой кирпич в громадное здание угнетения массы рабов. Таким же был выбор Платона, Фомы Аквинского, Макиавелли и почти всех основных фигур в истории общественной мысли. Фигуры, подобные Карлу Марксу, редко появляются в истории социальной и философской мысли.

Маркс тоже мог стать „учителем Александра Македонского“. Достаточно было проявить чуть больше житейской ловкости и изворотливости, чтобы перед ним открылись двери лучших европейских университетов. Однако он предпочел другой выбор и другую судьбу. Голодал с многочисленным семейством долгие годы на чужбине. Единственный сын умер у него на руках, так как у одного из самых выдающихся умов 19 века не было денег на доктора. Все это происходило потому, что Маркс вполне осознанно сделал неаристотелевский выбор и повел себя иначе, нежели толпы интеллигентов, на протяжении столетий стремящиеся жить под крылом у властвующих, богатых и сильных. В этом смысле жизненный выбор Маркса остается недосягаемым образцом для большинства современных теоретиков, а его теория содержит большую долю истины о сущности буржуазной социально — экономической системы. Именно по этой причине марксизм стал главным теоретическим источником для тех направлений социальной мысли 20 века, которые критически относятся как к капитализму, так и к „реальному социализму“. Данный потенциал марксизма не должен быть утрачен всеми направлениями социальной мысли.

Ни одна из социальных теорий современности не содержит больше истины о природе экономической эксплуатации, чем теория Маркса. Однако он допустил фундаментальную теоретическую ошибку и оказался недостаточно радикальным историческим материалистом. Источник социальных противоречий и конфликтов Маркс усматривал только в экономике, а политику и массовую культуру рассматривал как их отражение. Так, он считал государство комитетом по управлению делами буржуазии и держанию в узде борьбы экономических классов. И если государство порождает социальное угнетение, то лишь потому, что представляет интересы наиболее сильного класса. Отсюда вытекает, что государственная власть есть способ согласования интересов противоположных классов, а не образования новых социальных конфликтов, тогда как политика — лишь надстройка над антагонистической экономикой. Другими словами, Маркс пытался..., но так и не смог освободиться от культа государства и связанных с ним этатистских иллюзий. Именно по этой причине[здесь сам В. П. Макаренко впадает в исторический идеализм. Разумеется, этатистское направление возобладало в „советском государстве“не из-за ошибок Маркса, а потому, что именно оно было адекватным мировоззрению господствующего в СССР класса — государственной буржуазии — М. И.] этатистское направление юридической и политической мысли стало ведущим направлением в советском государстве, а сегодня подкрепляется мощной традицией русского этатизма.

Однако тезис о том, что государство есть лишь надстройка, представляющая интересы частной собственности, является ложным, поскольку государство есть организационная надстройка, представляющая интересы класса властителей. Правда, на протяжении целых столетий европейской истории власть была отделена от собственности, поэтому ошибка Маркса была исторически обусловленной. Но по мере развития капитализм преобразовался в систему, в которой одни и те же люди располагают средствами насилия и средствами производства, а кроме того, и средствами идеологической манипуляции, из-за чего государственный капитализм преобразуется в социализм. [»Социализмом" В. П. Макаренко называет существовавшее в СССР и ему подобных странах общество, эксплуататорский и классовый характер которого он прекрасноосознает. Спорить о правомерности такого словоупотребления мы с ним здесь не будем. — М. И.] И только по мере этих преобразований ошибка великого мыслителя из чисто теоретической стала основанием идеологической мистификации марксизма...

Трагедия марксизма состоит в том, что он возник как продукт гениальной чувствительности его творца по отношению к социальной лжи и несправедливости. Поэтому марксизм как интеллектуальную традицию невозможно обойти в науке об обществе. Однако в результате ряда исторических обстоятельств марксизм стал средством идеологического оболванивания трудовых масс, которым, как предполагал основоположник, должен служить. Этим и определяется его социальная роль в 20 веке.

В рамках современного классового общества народные массы образуют единственную социальную категорию, которая подвергается одновременно экономической эксплуатации, политическому угнетению и идеологической обработке со стороны класса тройного господства. Из-за этого развитая и завершенная народная социальная утопия вынуждена обнаружить тройное угнетение и противоположность интересов народа и частной собственности, власти и идеологического доминирования".(32, сс. 133 — 135, 137).

Отметим, что понятие «народная социальная утопия» В.П. Макаренко использует совершенно не в том смысле, как буржуазные идеологи:

"… к существенным аспектам социальной действительности в экономической сфере относятся те, которые определяют подчинение рабочего деспотии профессионального разделения труда, а подобное подчинение вытекает из конфликта между экономическими классами. Основной интерес непосредственных производителей заключается в контроле над средствами производства, а их производный интерес состоит в описании причин данного подчинения и определении условий, при которых оно может быть ликвидировано. Тем самым социальная истина соответствует интересам трудового народа. Эта интеллектуальная традиция охватывается понятием «народного знания» и включает все попытки рассмотрения общества и социальной структуры с точки зрения социальных низов — трудящихся масс...

… в бунтарских проповедях, речах и литературе содержится значительная доля истины об экономической структуре общества. Социальная утопия угнетенных классов представляет такой образ общества, который включает реальные факты и сущностные характеристики данной социальной системы и на этом основании дает идейную санкцию классовой борьбы угнетенных с угнетателями. Механизм идеологии есть стремление к социальной лжи, а механизм утопии направлен на раскрытие противоположности классовых интересов".(там же, сс. 131 — 132)

Возникает вопрос: почему Маркс оказался недостаточно радикальным историческим материалистом в своей теории государства, и какова будет теория происхождения и природы государства, созданная радикальным, последовательно проведенным историческим материализмом?

* * *

Среди приверженцев марксизма имели место две теории происхождения государства. Одна из них идет от Руссо, другая — от исторического материализма. Согласно Руссо сперва возникает общественное неравенство, деление общества на богатых и бедных, потом богачи для обуздания бедняков создают государство. Такое понимание было присуще советским школьным учебникам, в силу чего автора данной статьи в период его обучения в школе мучил вопрос: если нам говорят, что в СССР не существует эксплуататорских и эксплуатируемых классов, почему у нас существует государство?

Руссо был строго логичен в своей теории по той простой причине, что считал, будто «естественные человеки» были изолированными индивидами и жили по одиночке, индивидуальными семьями. Ясное дело, что с течением времени одни из этих одиночек богатели, другие, напротив, разорялись (хотя как мог разориться первобытный человек, если естественные богатства были под боком, — это вопрос), и, в конце концов, разбогатевшие индивиды ощутили надобность в охраннике с большой дубинкой. Для марксистской теории, подчеркивавшей тот факт, что первобытный Робинзон — не более чем миф 18 столетия, и что на самом деле первобытные люди жили общинами, возможность появления в этих общинах разбогатевших тайком от коллектива индивидуев представляла неразрешимую загадку, от которой отделывались словами, что подобные индивидуи богатели постепенно. Еще Гегель ехидничал по поводу таких «объяснений» возникновения какого-либо явления тем, что оно «развилось постепенно». Гегель писал, что такое «объяснение» как раз не объясняет, как это явление возникло, но предполагает, что оно существовало всегда, только раньше было очень маленьким.

Откуда взялись, в самом деле, в первобытной общине, излишки, доставшиеся богачам? И почему эти излишки были присвоены богачами, а не были поделены поровну между всеми общинниками, после чего вся всемирная история пошла бы совсем не так, как она шла на самом деле — пошла бы прямым ходом от первобытного коммунизма к развитому коммунизму, минуя стадию классового общества? Вот какие вопросы задает сторонникам теории о происхождении классов благодаря появлению невесть откуда взявшегося прибавочного продукта Корнелиус Касториадис:

«Если мы знаем, что с определенного момента становится возможным существование эксплуататорских классов, то спросим себя: почему оно становитсянеобходимым? Почему излишек не поглощается незаметно и постепенно растущим благосостоянием всего племени, почему он не превращается в составную часть минимума потребления рассматриваемого коллектива? Если не считать крайних случаев, то существовали ли когда-нибудь общества, вынужденные обходиться биологическим минимумом? Возможно ли определить „биологический минимум“ и найти человеческое сообщество, занятое только поиском пищи? Не было ли во времена палеолита и неолита моментов фантастического роста производительности труда (которые еще требуют своего анализа) и, следовательно, уровня жизни? Но почему параллельно этому процессу не возникло разделения общества на классы в собственном смысле этого слова? Не проглядывает ли за всем этим образ людей, только и ждущих момента, когда уровень производительных сил позволит им эксплуатировать друг друга? Тогда они бросаются друг на друга в борьбе за власть, победители становятся господами, а побежденные — рабами. Но не соответствует ли этот образ капитализму 19 века, и как его примирить с описанием ирокезов и германцев, во всем проявлявших благородство и человечность, о которых даже Энгельс отзывался с таким уважением?» ( 21, с. 170).

Касториадис задает вопросы, но не дает на них ответа. Он вообще силен в критике устаревших положений марксизма и слаб в своей собственной теории. Ответа на задаваемые им вопросы нужно искать не у него.

При жизни Маркса и Энгельса первобытные и раннеклассовые общества были изучены мало. Как на самом деле происходило образование классов, эксплуатации и государства, наука знала очень плохо. Именно поэтому Энгельсу оставалось только воспроизвести в более или менее усовершенствованном виде теорию Руссо.

С тех пор историческая наука изучила огромное количество фактов, относящихся к первобытному и раннеклассовому обществу. Историки, в первую очередь историки, использовавшие метод исторического материализма (В.П. Илюшечкин, Ю.И. Семенов и другие) установили подлинную картину возникновения классов и государства. Эта картина отнюдь не соответствует схеме Руссо и… Гачикуса.

«Собственность порождает политическую власть»(8), — заявляет Гачикус сразу вслед за приведенной им марксовой критикой Гейнцена. На самом деле, все было наоборот: власть породила собственность.

Согласно теории исторического материализма, классовое общество представляет собою систему разделения труда, а решающим разделением труда является разделение труда на организаторский и исполнительский. При первобытном коммунизме из-за простоты производственных процессов и обусловленной ею легкости управления ими еще нет социального разделения труда, еще не существует обособленной от трудовой массы организаторской группы. В тех случаях, когда для какой-либо трудовой операции (охоты на мамонта, например) требуются какие-либо координаторские функции, осуществляющие их люди либо осуществляют их явочным порядком, не имея никакой принудительной власти и действуя убеждением и личным авторитетом, либо избираются только на время данной операции. По ее завершении они в обоих случаях вливаются в ряды своих соплеменников. Они не обладают еще властью, не считаются стоящими над племенем начальниками.

С ростом численности племени и усложнением производственных процессов ситуация меняется. Управление перестает быть простым делом, с которым запросто справляется сходка общинников. Возникает необходимость в особом организаторском слое, работой которого является управление трудом всего племени. Появление такого организаторского слоя ведет к увеличению производительности труда племени. Не неизвестно откуда появившийся прибавочный продукт создал деление общества на классы, а социальное разделение труда привело к появлению прибавочного продукта. После этого общество встало на путь, откуда нет возврата назад, к первобытному равенству, поскольку подобный возврат мог быть лишь упадком и деградацией и был бы крайне непрочным, поскольку любой прогресс, любой рост численности племени и любое усложнение его трудовых операций с роковой неизбежностью восстанавливали социальное разделение труда и идущее вслед за ним деление общества на классы.

Социальное разделение труда, возникновение слоя профессиональных управленцев — вождей и жрецов — было не завершением, а началом возникновения эксплуатации, классов и государства. Это возникновение заняло огромный период истории человечества — переходный период от доклассового к классовому обществу, период, социальные битвы которого дошли до нас преимущественно в мифологических преданиях, т.к. письменность только возникала.

Вождь и жрец не могли сразу превратиться из избираемых и контролируемых слуг племени, сильных не принудительной властью, а личными умом, смелостью и инициативой, в полновластных господ над рядовыми общинниками. Их естественная тенденция к упрочению своих полномочий и к узурпации власти всего племени не могла не встречать сопротивление рядовых общинников. По причине медленности социальных процессов в ту эпоху, социальные бои уходящей в прошлое первобытной коммунистической демократии с идущими ей на смену монополистами социальной власти заняли не одно тысячелетие.

Итог этих боев по глубинной сути был одинаков. Вождь и жрец согнули рядового общинника, стали над ним полновластными господами. Носители организаторского труда стали эксплуататорами, носители исполнительского труда — эксплуатируемыми.

Схема Руссо, Энгельса и Гачикуса неверна. Не собственность породила власть, а власть породила и порождает собственность.

Но не менее ошибочна и схема сторонников теории насилия, теории происхождения классов в результате завоевания. Томас Пейн, объяснявший возникновения классов и государства тем, что после захвата какой-либо страны шайкой разбойников главарь шайки становился королем, а другие разбойники — феодалами, ошибался не меньше, чем и Руссо, хотя ошибался по-другому.

Государство возникло как результат социального разделения труда, как итог выделения организаторского слоя в обособленную и стоящую над обществом группу. Этот организаторский слой был руководителем процесса производства, организатором общественного хозяйства. Не частнособственническая экономика обуславливала политику, и не политика изменяла по своему произволу экономику, а экономика и политика были слиты воедино. Власть одних людей над другими возникла в самом производственном процессе.

Вообще говоря, обособление экономики и политики как двух относительно самостоятельных сфер было присуще только западноевропейскому капитализму 19 века, да и то не столько тому капитализму, каков он был в реальности, сколько его превратному отображению в буржуазных идеологиях. Экономическая эксплуатация невозможна без насильственной власти над эксплуатируемыми, а политическая власть невозможна без господства над хозяйственным процессом. Экономика и политика — не две обособленные сферы, а две стороны жизни эксплуататорского общества (при этом нельзя забывать и про равно необходимую третью сторону — идеологию), отделение их друг от друга возможно лишь в плохой научной абстракции.

Слияние власти и собственности в раннеклассовом обществе прослеживается методом этимологии. В арабском языке есть слово мульк, которое сейчас имеет 2 разных значения — «власть» и «собственность», некогда же обозначало нераздельную власть-собственность. В украинском языке собственность называется власнicть.

Отнюдь не частная собственность создала государство. Первой формой эксплуатации была государственная эксплуатация, первой формой эксплуататорской собственности — государственная собственность. Это верно не только для древнего Египта или древнего Китая, но и для западных обществ.

Если мы посмотрим на способ эксплуатации крестьян — общинников в ранней Киевской Руси, то увидим отнюдь не бояр, сидящих в своих частных вотчинах. Князь со всей «дружинушкой хороброю», то есть с эксплуататорским государственным аппаратом, собирает прибавочный продукт в форме дани. Затем этот прибавочный продукт делится между эксплуататорами по их месту в государственной иерархии: больше всех князю, поменьше — воеводе, еще меньше — боярам, еще меньше — рядовым дружинникам. Лишь с 12 века бояре и дружинники обзаводятся частными вотчинами (см. 16, с. 20).

Даже в Каролингской Франции «граф» был королевским чиновником, аналогом русского губернатора, и лишь после распада монархии Каролингов тогдашние губернаторы приватизировали в свою пользу власть и собственность.

Власть и собственность, государственный аппарат и эксплуататорский класс, политическое подавление и экономическая эксплуатация в раннеклассовых обществах были слиты воедино. Вычленение частной собственности из государственной, обособление политики и экономики, насилия и хозяйства было длительным процессом, занявшим тысячелетия. При этом нужно помнить:

1). В докапиталистических обществах подобное вычленение частной собственности из государственной всегда было очень неполным и неустойчивым.

2). Даже при свободноконкурентном западноевропейском капитализме второй половины 19 века обособление капитала и государственной власти имело весьма условный характер.

3). При современном упадочном капитализме государство и капитал сливаются воедино. Как пишут товарищи из ИКТ, «организация эксплуатации пролетариата перестает быть делом хозяев предприятий и работников, она становится делом государства и тысяч новых механизмов, призванных регулировать, управлять, постоянно оберегать ее от революционной опасности, используя систематическое и разнообразное подавление» ( 19, с. 17).

* * *

Из общетеоретических работ сторонников исторического материализма, в которых возникновение деления общества на классы объяснено социальным разделением труда, кроме произведений крупнейшего после Маркса теоретика исторического материализма А.А. Богданова, следует обратить внимание на книгу ГДРовского марксиста — диссидента Рудольфа Баро «Альтернатива в Восточной Европе» ( 67 ). Эту книгу известный троцкистский теоретик Эрнест Мандель назвал когда «важнейшей со времен „Преданной революции“ Троцкого теоретической работой, написанной в странах, где капитализм был уничтожен» ( 70, S. 94).

На самом деле, Баро как теоретик копнул намного глубже, чем Троцкий. Троцкий видел в советской бюрократии регулятора распределения, Баро понял ее роль как организатора производства. Четкое понимание им происхождения классов из разделения труда и понимание сущности социализма как уничтожения разделения труда ставит его на голову выше большинства последователей Маркса:

"… Переходная стадия между коммунизмом и развитым классовым обществом, которая первоначально была пройдена «вперед» [от первобытного коммунизма к классовому обществу], а сейчас должна быть пройдена «назад» [от классового общества к коммунизму], в обоих случаях характеризуется специфической функцией государства, которое вырастает непосредственно из социального разделения труда и кооперации. Принадлежащие государству производительные силы уже не являются — или еще не являются — общественными, и именно это представляет специфическую характеристику обеих эпох...

Первый правящий эксплуататорский класс в истории вырос непосредственно из потребностей процесс производства и воспроизводства — в форме касты жрецов. Этот процесс был опосредствован не товарным производством и частной собственностью, а скорее, крупномасштабной кооперацией и управлением ею...

Если класс, связанный с частной собственностью, был уничтожен или стал бессильным, тогда более ранний элемент разделения труда на умственный и физический [ на самом деле — на управленческий и исполнительский, так как управленческий труд — в первую очередь — волевой, а не умственный — М.И. ]снова возникает как автономный фактор классообразования, и это продолжается до тех пор, пока воспроизводится разделение труда. Как и в более раннюю эру, власть возникает из «знания», знания не только природы, но и самого общества… Прежде всего мы должны со всей ясностью понять, что правление умственных работников — одна из древнейших исторических реалий — и она далека от того, чтобы быть превзойденной...