Лекция: Хитрость в акте отрицательном сама по себе не запрещена
VII. Тут нужно заметить, что один вид зла состоит в отрицательном деянии, другой вид — в деянии положительном. Я распространяю понятие хитрости также на отрицательные акты, по примеру Лабеона, который относит к хитрости, хотя и не злостной, использование лицемерия, своего или чужого (L. I, Dolum malum. D. de Dodo male). Без сомнения, слишком упрощенно сказано Цицероном, что из всего в жизни наиболее преступны лицемерие и сокрытие («Об обязанностях», кн. III). Так как никто не обязан открывать другим все, что ему известно, и все свои намерения, то, следовательно, не предосудительно по отношению к кому-нибудь в чем-нибудь прибегать к лицемерию, то есть скрывать и таить что-либо. По словам Августина11, «следует благоразумно таить истину, каким-либо образом маскируя ее» («Против лжи», гл. X; Фома Аквинский, II, II, волр. 40, ст. 3, и вопр. 71, ст. 7; Сильвестр, на слово «война», ч. I, 9).
И сам Цицерон не раз признает («В защиту Милона», «Письма», кн. VII, 9; «В защиту Кн. Планция») необходимость, по крайней мере неизбежность, этого12, в особенности же для тех, чьему попечению вверено управление государством. Отличным примером здесь может служить история пророка Иеремии (гл. XXXVIII). Ибо этот пророк на вопрос об исходе осады в присутствии знатных по просьбе царя благоразумно не ответил, избрав, между прочим, иной, но невымышленный предмет для разговора. Тут уместно напомнить также, что Авраам называет Сару сестрой13, то есть, согласно принятому обычно обороту речи, кровной родственницей, скрывая свой брак с ней (кн. Бытия, XX; Фома Аквинсний, II, II, вопр. 110, ст. 3).
Хитрость в акте положительном делится на такую, которая осуществляется путем действий, имеющих неформальное значение, и такую, которая осуществляется путем действий, имеющих формальное значение как бы по соглашению; доказывается, что хитрость первого рода дозволена
VIII. 1. Обман, состоящий в положительном действии, если он осуществляется с помощью проступков, называется притворством, а если же на словах, то — ложью. Некоторые между этими двумя вещами проводят различие: по их мнению, слова представляют собой естественные знаки мыслей, действия же — не только знаки. Однако правильно другое: слова по самой природе и независимо от человеческой воли. например, при ощущении боли не означают ничего, кроме смутных и нечленораздельных звуков, которым более подходит название самого действия, чем речи. Что же касается того положения, что отличие природы человека от прочих животных составляет способность выражать другим понятия своей души и что для этой цели изобретены слова, то оно верно, но с добавлением, чтo такое сообщение мыслей возможно не только с помощью одних слов, но и наклонением головы14, как у немых (L. Labeo в ult. D. de sup, lega'ta). Движение головой имеет нечто общее с самим предметом мысли по природе или же приобретает значение только путем произвольного установления. С кивками головой сходны такие знаки, которые означают нечленораздельные звуки речи, как говорит юрист Павел (L, Non figura. D. de obi. et act.)15, но самые вещи вследствие какого-нибудь соглашения, как иероглифы, или же чисто произвольно, как у китайцев.
2. Здесь, следовательно, необходимо проводить иного рода различение, подобное тому, какое мы проводили во избежание двусмыслицы в словах «право народов». Ибо мы сказали, что правом народов называется и то, что принято отдельными народами без взаимного обязательства, и то, что включает в себя взаимное обязательство.
Очевидно, как слова, так и жесты и другие указанные знаки изобретены для обязательного взаимного обозначения некоторых предметов, по выражению Аристотеля — «по взаимному соглашению» («О толковании», гл. 4); иначе обстоит дело с прочими вещами. Прочими вещами можно пользоваться, если даже мы предвидим, что другая сторона составит неправильное мнение16. Я говорю о внутренней сущности, а не о чем-либо привходящем.
Необходимо привести пример обмана, от которого не последовало никакого вреда17 и такой пример, когда самый вред независимо от предположения обмана был дозволен.
3. Пример первого рода встречаем в лице Христа, который по пути в Эммаус перед своими спутниками «сделал вид», что хочет идти далее (евангелие от Луки, XXIV, 28); если только мы не предпочтем думать, что он действительно хотел идти далее, но был, однако, удержан настойчивыми просьбами. Подобно этому говорится, что бог хотел многого, из чего не все сбылось; и в другом месте указывается, что Христос намеревался опередить апостолов, плывших по морю в лодке, коль скоро, по-видимому, он не был бы настойчиво приглашен взойти в лодку (евангелие от Марка, VI, 48).
Другой пример можно найти у апостола Павла, который совершил обрезание над Тимофеем, прекрасно сознавая, что иудеи это воспримут за признак сохранения силы для потомства Израиля, уже отмененного к тому времени предписания об обрезании, как если бы оно исходило от самих Павла и Тимофея; в действительности же Павел не ставил себе подобной Цели, но хотел лишь облегчить себе и Тимофею возможность более близкого общения с иудеями (Деяния св. ап. XVI, 3). Обрезание, поскольку предписание о нем закона божия было отменено, уже более не составляло обязанности в силу установления; но проистекавшее от ошибки временное зло, которое следовало немедленно устранить, было не столь велико, сколь было значительно то добро, которое преследовал апостол Павел а именно — распространение евангельской истины.
Подобного рода притворство отцы греческой церкви часто именуют «предусмотрительностью»18. Об этом имеется отличное изречение Климента Александрийского, который, толкуя о добром муже, говорит: «Пусть он делает ради блага ближнего то, что не стал бы делать иначе добровольно и по первоначальному намерению». Так было во время войны римлян, когда они выбросили хлеб на передовые позиции противника, чтобы тот не думал, что их угнетает голод (Ливии, V).
4. Примером второго рода обмана может служить притворное бегство, произведенное по приказу Иисуса Навина его воинами в целях захвата Хайя (Иисус Навин, VIII; Сильвестр, на слово «война», ч. I, 9); это нередко делалось и по приказу других вождей. Здесь самое бегство не имеет никакого условного значения; однако проистекающий отсюда вред мы считаем дозволенным согласно военной справедливости. Хотя враг принимает бегство за проявление страха, враждебная сторона не обязана его в этом разуверить, располагая свободой двигаться в любом направлении, с большей или меньшей быстротой, сохраняя тот или иной вид и внешность.
Туда же следует отнести образ действий тех, о ком можно прочесть в разных местах, как они пользовались вооружением, знаками, одеянием и знаменами врагов.
5. Всем этим кто угодно может пользоваться по произволу, даже вопреки обычаю, поскольку тут самый обычай возникает из произвола отдельных лиц, а не из какого-либо общего согласия; подобный обычай никого не обязывает.