Лекция: ЧАСТЬ IV. Кара Господня 17 страница
Город пробуждался. Жители выходили из домов, разбегаясь по улицам, точно муравьи. На море зашевелились лодки, шныряя между судами. На некоторых из этих судов разводили пары. Белый дымок, выходящий из труб, расплывался розовым облачком в прозрачном воздухе. Вдали, на разных расстояниях, виднелись белые паруса. Точно крылья отдыхающих на волнах морских птиц, скользили они по синей поверхности сверкающего моря. И все они спешили к одной цели: Сен-Пьеру.
Старый отшельник торжественно протянул руку:
— Смотрите, дети мои, на это судно. Вот там, направо, ближе к городу. Это яхта губернатора Мутета. Он спешит в Сен-Пьер из Порт-де-Фраса, спешит на выборы. Я предупреждал вчера его и его молодую жену. Но долг посылает его на смерть. И верная жена сопровождает мужа. «В жизни и в смерти волен Бог», ответила она при мне, когда муж умолял её остаться. Молитесь за честного человека, дети мои! Да простит Господь его прегрешения вольные и невольные, ради свято исполненного долга!
Старик помолчал и затем вторично протянул руку, указывая вдаль. Там, далеко-далеко на горизонте, виднелась белая точка, не больше голубиного крыла — парус быстро удаляющегося судна.
Старик вздохнул.
— Это последние беглецы из Сен-Пьера, — тихо произнёс он. — Последнее судно, которому удастся уйти из этого залива. Матильда с недоумением взглянула на говорившего.
— Почему, отец мой? Ведь в гавани стоят несколько судов. На двух уже пары разведены. Взгляни, отсюда ясно виден белый дым, подымающийся к небу.
— А ты видела ли когда-нибудь небо такого цвета, дочь моя? — спросил старый негр печально.
Матильда подняла глаза с удивлением, почти со страхом.
— Ты прав, отец мой. Я никогда не видела ничего подобного. Посмотри, Гермина! И небо, и море точно залиты кровью.
Леди Дженнер закрыла лицо руками и с тихим стоном прошептала:
— Не говори о крови, Матильда.
— Возмездие близко, — грустно произнёс старый отшельник. — Взгляните в последний раз на этот великолепный город и попрощайтесь с ним. Гнев Божий неотразим. Карающая рука Господня уже поднята над Сен-Пьером. Невинная кровь, пролитая во славу сатане, вопиет о мщении.
Взгляд старого негра скользнул по роскошному заливу, окаймлённому чуть не на двадцать верст красивыми дачами, громадными фабриками, великолепными зданиями.
В это время солнце победоносно выплыло из-за вершины Лысой горы и затопило небо и море своим горячим ярким светом. Зелёные волны засинели, отливая золотом.
В городе усилилось движение. Откуда-то донеслись слабые звуки колокола.
— Это аббат Лемерсье служит последнюю обедню, — прошептал старик. — Молитва праведника будет последним напутствием грешникам. Пора, дети мои! Садитесь на мулов. Вам придётся проехать ещё с полчаса по этому шоссе, на левой стороне которого среди густого леса вы увидите маленькую дачку, полускрытую деревьями. Там вас ждут старые любимые друзья. Я же должен вернуться в Сен-Пьер. Мой долг ещё не исполнен. Здесь вы в безопасности! Там, внизу, ждет гибель! Боже вас сохрани спускаться вниз, хотя бы на двадцать шагов! Идите вверх, всё вверх, чтобы избежать гибели, угрожающей гнезду сатанистов, городу, разгневавшему Господа.
— Но что же угрожает Сен-Пьеру? — повторила Матильда.
— Вот что! — чуть слышно произнёс старый негр, протягивая руку туда, где под лучами яркого утреннего солнца нестерпимым блеском сверкал белый вулканический пепел, посреди которого поднималась дымящаяся вершина кратера.
Матильда, Гермина, Зара и Дим сразу повернули головы к вулкану и… вскрикнули.
Перед их глазами из кратера, ясно видного с того места, где остановились беглецы, вырывались громадные клубы белого дыма, поднимаясь в сияющее утреннее небо. Клубы эти вылетали бесшумно и безостановочно, выталкивая и подгоняя друг друга, как бы для того, чтобы возможно скорей покрыть облачной шапкой всю Лысую гору. В две-три минуты вулкан совершенно исчез в море белого тумана, переливающегося всеми оттенками радужно сверкающей перламутровой поверхности. Дрожа, кружась и сталкиваясь, волны этого облачного моря поднимались всё выше и выше, вытягиваясь в гигантский столб белого тумана, раскидывающегося далеко в недосягаемой высоте неба громадным призрачным зонтиком.
Насквозь пронизанный яркими солнечными лучами, этот облачный столб стал кружиться всё быстрей и быстрей, пока перед поражёнными взорами остолбеневших от ужаса Матильды и Гермины из недр белого тумана, как бы освобождаясь, предстала фигура гигантского всадника на белом коне. Задние ноги призрачного коня опирались на жерло вулкана. Передние высоко поднимались в синее небо. А над призрачным конём вырисовывалась фигура призрачного всадника, гигантская тень которого покрыла всю гору, ложась мертвящим покровом на просыпающийся, залитый солнцем город и на сверкающее мириадами бриллиантовых блёсток ярко-синее море.
Не смея перевести дыхания, глядели молодые женщины на страшное видение. Они видели, ясно видели, как призрачный всадник поднял громадную руку, протянувшуюся до самого горизонта, и как в этой руке сверкнуло страшное оружие смерти, облачная коса, отливающая синим блеском воронёной стали.
— Матильда, что это? — задыхаясь от волнения, прошептала Гермина.
Но Матильда не успела ответить.
Призрачная коса шевельнулась в грозно поднятой руке облачного всадника и стала расти… расти… неудержимо расти, охватывая широкий изгиб прекрасного залива, по берегу которого раскинулся пышный город. Над этим городом остановилась призрачная коса смерти, превратившаяся в узкую тучу, резко выделяющуюся на безоблачном синем небе. В минуту потемнела эта странная туча, принимая зловещий чёрный цвет траурного покрова, раскинувшегося над шумным, полным жизни городом. Призрачного всадника уже не было!
— Молитесь! — повелительно произнёс таинственный старик, опускаясь на колени. — Молитесь за умирающих!
Как бы в ответ на эти загадочные слова в городе раздался колокольный звон. Медленно, уныло и торжественно расплывался он в воздухе, чуть слышный и жалобный, как молитва умирающего.
Невольные жгучие слезы наполнили глаза женщин. Мучительное сознание чего-то ужасного и непоправимого сжало их сердца смертельной тоской.
— Господи! Господи! — прошептала Гермина, не замечая слез, струившихся из глаз.
До их слуха резким диссонансом донёсся отдалённый удар большого колокола городской ратуши, ворвавшийся в тихий унылый благовест подобно дикому воплю отчаяния в грустную минуту скорби.
— Половина восьмого, — машинально проговорил Дим, не подозревая ужасного значения этих слов, этого часа.
Чёрный отшельник молился, подняв глаза и руки к небу, молился за умирающих без покаяния.
— Миледи, миледи, смотрите! — не своим голосом крикнула Марта.
Теперь из широко раскрывшегося жерла вулкана вытекла тяжёлая масса чего-то чёрного, клубящегося подобно дыму, колышущегося наподобие морских волн, изборождённого молниями подобно розовой туче. Этот гигантский поток тьмы и огня, для описания которого нет слов на языке человеческом, ринулся с высоты кипящею раскидывающейся массой, закрывая широким траурным веером, покрывая всё на своем пути к морю, через обречённый на гибель город.
Над воздушной чёрной рекой, бесшумно и неудержимо мчавшейся к Сен-Пьеру, реяли молнии всех цветов и всех форм, пронизывая постоянно вспыхивающим электрическим огнем загадочно клубящуюся массу чего-то не имеющего названия, чего-то несущего смерть и разрушение. Громадные огненные пузыри то и дело вздымались на поверхности страшной чёрной реки, рассыпаясь целым дождем характерных зигзагов молнии. И от этих ярких вспышек электрического огня ещё мрачней, черней и грозней становилась загадочная река тяжёлой мглы, мчащаяся с волшебной быстротой сказки прямо на беглецов, застывших в оцепенении.
— Мы погибли! — с ужасом воскликнула Матильда. Но не успел замереть звук её голоса, как чёрная река уже пронеслась под их ногами, уже окутывала громадный город.
Подобно соляным столбам стояли мулы, дрожа всем телом и не смея шевельнуться. Ошеломлённые девушки глядели на страшное зрелище, загадочное в своей грозной ясности.
Они чувствовали странный запах, остающийся в воздухе после электрического разряда страшной силы, но ещё не сознавали того, что случилось. Казалось, обезумев глядели они туда, где минуту назад кипело и колыхалось тяжёлое чёрное море, прорезываемое бесчисленными молниями. Из-под траурного покрова, накинутого всесильной рукой смерти на громадный, полный жизни город, горели, дрожали и рвались к невидимому небу красные языки пламени. Сен-Пьер горел на всём своём протяжении.
Подробности страшной картины скрывала чёрная завеса, раскинутая над городом, отделяя его от видимого мира и покрывая всё вплоть до высоты, на которой стояли наши беглецы, спасённые чудом Божия милосердия.
Старый чародей исчез.
XXVII. Кара Господня
Страшный крик Гермины не прошёл незамеченным в капище сатаны. Правда, большинство присутствующих, приняв дрожащий голос леди Дженнер за предсмертный стон «жертвы», не обратили на него особенного внимания. Но лорд Дженнер не ошибся.
Он сразу узнал голос своей жены и задрожал всем телом. Не спрашивая себя о том, как могла Гермина очутиться в этом недоступном для непосвящённого капище сатаны, жрец сделал несколько шагов по направлению к звуку, машинально отыскивая глазами ту, голос которой заставил его забыть и то, где он находится, и то, зачем он здесь находится. Не выпуская из рук своего окровавленного жертвенного ножа, он двигался на голос, позвавший его, двигался настолько бессознательно, что сам чуть не вскрикнул, когда чья-то сильная рука легла на его обнажённое плечо.
Тогда только опомнился Лео и остановился, глядя помутившимися глазами в лицо удерживавшего его старого жреца, который строго произнес:
— Куда ты, брат Ваал Бен?
— Ты слышал? Это был голос моей жены! — растерянно прошептал Лео, дрожащей рукой стирая пот, выступивший на его лбу из-под рогатой шапки жреца сатаны.
Ван-Берс презрительно засмеялся:
— Ты слишком любишь свою жену, сын мой. Я уже дважды предупреждал тебя, и сегодня повторяю то же предостережение в третий и последний раз. Твоя любовь, брат Ваал, принесёт тебе несчастье. Наш великий господин ревнив и мрачен. Он не терпит любви и не допускает соперничества. Сатанисты любить не должны, ибо их сердца всецело отданы великому царю зла.
Лорд Дженнер нетерпеливо выдернул свою руку из крепких пальцев старика, вдвойне страшного в расшитом золотом великолепном наряде жреца сатаны, с нагрудником, украшенным тринадцатью драгоценными каббалистическими камнями, и высокой золочёной шапке-тиаре, по сторонам которой возвышались длинные золотые рога, символ «животности», эмблема сатаны — повелителя животной страсти в человеке.
— Прибереги свои поучения для младших членов нашего общества, — проговорил Лео. — Меня ты не разубедишь. В иерархии я равен тебе и могу делать, что хочу.
— Кроме измены! — многозначительно произнёс старый жрец. — Твоя же любовь к этой женщине так сильна, что начинает грозить нашей безопасности. Ты можешь изменить нам, если она этого захочет. Я уже убеждён в этом, но, к счастью для тебя, я ещё один, пока один. Но и другие могут убедиться в том же, в чём убеждён я, и тогда берегись, брат Ваал Бен. И зачем ты настаивал на отсрочке для… своей родственницы, для этой Матильды? Это опасная женщина, Лео, и я очень сожалею о том, что твоё мнение восторжествовало на последнем заседании, где тебе удалось получить для неё отсрочку. Я уверен, что она ещё наделает нам вреда.
Лорд Дженнер презрительно усмехнулся.
— Хорош враг! Девушка, едва живая от голода и слабости!
Лорд Дженнер ещё не закончил своей фразы, как сквозь беснующуюся толпу обожателей сатаны к ним протискался чёрный редактор Бержерад. На его лице так ясно была написана тревога, что старый жрец шагнул ему навстречу вместе с лордом Дженнером.
В капище началась ужасная церемония раздачи присутствующим жертвенной крови, сопровождаемая, согласно ритуалу люциферианства, отвратительными кощунственными действиями...
«Чёрная месса» является мерзким и святотатственным издевательством над христианским богослужением. Описывать более подробно чудовищные оргии, сопровождающие и заканчивающие жертвоприношение сатане, отказывается перо христианина. Злобная ненависть к Христу Спасителю нашему выказывается люциферианами и каббалис-тами в таких словах, песнях и поступках, что они показались бы горячечным бредом каждому, случайно попавшему на грязное торжество люциферианского ритуала.
Пока отвратительные песнопения раздавались под сводами подземного капища, пока опьянённые примешанной к одурманивающему вину свежей кровью сатанисты вертелись в безумной пляске, с истерическими воплями предаваясь самому гнусному разврату, старый жрец допрашивал Бержерада, принёсшего странную весть об исчезновении оставшейся пленницы.
— Быть не может! — вскрикнул лорд Дженнер. — Ты лжешь! Или сам похитил эту девушку. Я уже заметил твои намерения, почему и не позволил тебе одному посещать пленницу. Теперь ты воспользовался удобным случаем, чтобы добиться своей цели.
Но Бержерад спокойно проговорил:
— Напрасно ты обвиняешь меня, брат Ваал Бен. Если бы я был единственным сторожем этой рыжей красавицы, ваше подозрение ещё могло бы иметь хоть какое-либо основание. Но вы прекрасно знаете, что меня ни на минуту не оставляли наедине с пленницами, и что со мной был Альбин Фоветт.
— Перестаньте! — повелительно произнёс Ван-Берс. — Дело слишком важно для того, чтобы терять драгоценное время на личные счёты. Необходимо сейчас же исследовать все подземные галереи и все закоулки нижнего храма и поставить особо надёжных людей у всех выходов верхнего! Провалиться сквозь землю или улететь по воздуху она не могла!..
Дьявольская оргия была в самом разгаре, когда на середину капища внезапно выбежал человек в закопчённой изорванной одежде, висящей клочьями на его покрытом чёрными пятнами теле, с обожжёнными волосами и следами ожогов на ногах. Это был Альбин Фоветт.
Она упал посредине капища с громким воплем отчаяния.
— Бегите!.. Подземный огонь!.. Раскалённая лава!.. Спасайтесь!
Таким ужасом пронизан был отчаянный голос кричащего, что все присутствующие оцепенели. Сразу опомнившись от адского опьянения, сатанисты окружили тесным кольцом упавшего в изнеможении товарища.
Раздались тревожные, испуганные голоса:
— Какая лава?.. Где?..
Изнемогающий молодой «хранитель тайн» приподнялся на одном колене и, держась руками за каменную ногу одного из идолов, проговорил прерывающимся голосом:
— Раскалённая лава здесь… Она появилась в подземельях храма. Поглядите на мои обожжённые ноги! Я едва успел перегнать огненный поток, еле добежал до следующего этажа и захлопнул железную дверь.
Едва Альбин Фоветт это проговорил, как с двух разных сторон раздались отчаянные крики:
— Спасайтесь! Началось извержение! Лава проникла в подземные этажи храма!
Толпа сатанистов в ужасе заметалась по капищу, в слепом страхе не находя выхода. Обезумевшие люди сталкивались, сбивали друг друга с ног и давили не успевающих подняться. Громадный зал наполнился криками, воплями и проклятиями.
И не успели первые подошедшие к выходу отворить эти двери, как кинулись назад в безумном ужасе. Перед ними, вниз по гранитным ступеням медленно и бесшумно скатывался огненный ручей, распространяя невыносимую жару и удушливый запах горящей серы.
С криком отчаяния отхлынуло стадо сатанистов от страшной двери в противоположный угол, к следующему выходу. Но там раскалённая лава уже проникла в капище, где она медленно расплывалась широким потоком по мраморному полу, тихо двигаясь навстречу двум другим потокам, врывавшимся сквозь обе другие двери.
Между спасением и несчастными злодеями, только что безумно ликовавшими в подземном капище, лежали огненные струи смертельных потоков лавы, всё шире расплывавшихся, всё ближе подползавших к середине капища — туда, где столпились полумёртвые от страха сатанисты.
Медленно, бесшумно и неудержимо двигались страшные огненные ручьи.
Началась невообразимая сцена. Мужчины и женщины, обезумев от ужаса, отчаянно метались, то вскакивая на пьедесталы статуй, чтобы избежать огненного наводнения, то перепрыгивая через один из дымящихся, пышущих пламенем, ручьёв, чтобы натолкнуться на другой такой же. А глубина и ширина огненного потока всё росла и росла. Раскалённая волна поднималась всё выше, настигая бегущих. Воздух подземелья становился невыносимым.
Нет слов для описания ужасающих сцен, творившихся в подземном храме сатаны, где металось стадо обезумевших преступников, преследуемое гневом Господним! Огненная смерть ждала их повсюду. Ещё минута — и горячая лава стала просачиваться сквозь потолок, сбегая дымящимися струйками вниз по мраморным колонам, падая огненными каплями на головы, на руки, на тело обнажённых мужчин и женщин.
Обожатели сатаны очутились в подземном царстве своего повелителя, гранитная статуя которого невозмутимо смотрела на страшные сцены, разыгрывающиеся вокруг её пьедестала.
Вопли эти становились слабей и глуше… Наконец совсем умолкли...
Горящее, шипящее и кипящее озеро расплавленного металла заполнило подземное капище, скрывая гибнувших людей под своими тяжёлыми волнами. Только у жертвенного камня остановился адский поток, как бы не смея покрыть тело невинной жертвы вместе с её убийцами.
Из густой расплавленной массы кое-где ещё поднималась рука, судорожно корчащаяся от адской боли, там и сям ещё слышался предсмертный стон, вырванный нестерпимыми страданиями из хрипящего горла. Затем все стихло...
Широкая пелена пламени поднялась с пола и поползла вверх по гигантской статуе, обвивая её огненными объятиями.
И, раскаляясь в этих объятиях, чудовищная статуя сатаны медленно зарделась! В каменных глазах зажглось пламя призрачной жизни. Каменные губы шевельнулись, раздвинутые сатанинской улыбкой нечеловеческой злобы и нечеловеческого страдания. Из каменной груди вырвался стон, ужасный, потрясающий стон вечно побеждённого, вечно поднимающегося зла, — стон, слившийся с грозным потоком вулкана, исполнителя воли Божией.
ЭПИЛОГ
Сен-Пьер догорает...
Посреди непроглядной тьмы, которую не в силах разогнать гигантский пожар, пожирающий дворцы и хижины, церкви и театры, сады и бульвары, догорает роскошная столица Мартиники.
Ни звука, ни крика, ни стона, — всё умерло в злосчастном городе. Всё живое убито, уничтожено, съедено непостижимым потоком смерти, залившим город от края до края, с молниеносной быстротой пожрав всё живое.
В какие-нибудь полминуты в Сен-Пьере погибло всё...
Сто тысяч мёртвых. Двадцать верст пылающих развалин. И всё это окутано непроглядной пеленой густого удушливого чёрного тумана.
Посреди пылающих развалин медленно движется высокая белая фигура старого отшельника. Его не останавливает непроглядная тьма, скрывающая солнце, не пугают рушащиеся стены и падающие камни, не останавливают языки пламени, вырывающиеся из страшной темноты.
Загадочный старик идёт среди развалин и пожаров смелым и уверенным шагом, как будто впереди его шествует невидимый небесный путеводитель, направляющий его туда, где стоял когда-то женский монастырь «Милосердной Богородицы».
Когда-то… Неужели это было только вчера? Казалось, целые века прошли с тех пор, как у этого алтаря раздавались последние молитвенные песнопения, обращённые Пречистой Деве, как с разрушенной колокольни неслись последние звуки благовеста.
Теперь попадали крепкие стены, обуглились вековые деревья, сгорели благоухающие цветки. Всё превратилось в одну бесформенную груду развалин.
Но старый негр спокойно шагает через развалины, пробираясь дальше и дальше — туда, где когда-то стоял алтарь Богородицы.
Он цел и поныне...
Посреди страшного разрушения чудесно уцелела хрупкая мраморная статуя Богоматери с Предвечным Младенцем на руках, а у ног её, охватив руками алтарь — распростёртое тело старого священника, не захотевшего покинуть обречённый город.
Чёрный отшельник благоговейно наклонился над почившим.
Дивно спокойное лицо глядит на него. Кроткая улыбка неземного блаженства замерла на бледных устах. Ни одного волоска белоснежной головы не коснулось пламя. Аббат Лемерсье заснул сном праведника у алтаря Господня, сжимая крест в холодной руке. А вокруг него, окружая алтарь Мадонны, застыли белые неподвижные фигуры монахинь, спокойные и неприкосновенные. Ни одно лицо не искажено страхом смерти, ни одно покрывало не опалено огнём. На всех губах застыла та же таинственная улыбка людей, ожидающих высшего счастья по ту сторону гроба.
Сто тысяч мертвецов были разбросаны по городу в самых причудливых, самых неестественных и странных положениях, с сорванными одеждами и исковерканными членами. В этом же храме нет ни одного тела, внушающего страх или отвращение. Здесь верующие заснули вечным сном «безболезненно, непостыдно, мирно». Здесь почили истинные христиане, благообразные, спокойные, уверенные в скором воскресении и «в добром ответе на страшном судилище Христовом».
Старый отшельник вздохнул и, сняв шляпу, трижды поклонился до земли на пороге церкви Христовой. Затем он склонился над телом аббата Лемерсье и, молча поцеловав прозрачную холодную руку мёртвого, неслышными шагами вышел из разрушенного храма.
И снова движется по улице высокая фигура, к белому плащу которой не пристают мириады горящих обрывков, сыплющихся отовсюду. Гранитные осколки, поминутно падающие то направо, то налево от таинственного старика, не задевают путника, хранимого невидимой силой.
Через весь город проходит загадочный странник, находя дорогу среди глубокой темноты пылающего города так же легко и свободно, как среди спокойного белого дня.
Вот и пустынный бульвар у подножия горы. Здесь возвышался величественный храм масонства, скрывающий роскошное капище сатаны.
Но где же он?.. От великолепных громадных зданий, построенных из драгоценных мраморов и гранитов, привезенных из-за моря, не осталось даже стен. Одни обломки. Целое море обломков, посреди которых догорает всё, что может гореть.
И здесь трупы, много трупов. Но какая разница в выражениях лиц и в положении несчастных, погибших здесь! Исковерканные обнажённые фигуры, с искаженными страхом лицами, на которых ясно написана адская мука адского конца и бесконечное отчаяние забывших Бога. Останки людей, которым не на что надеяться и некому молиться в страшную минуту конца. Здесь смерть была безжалостным палачом, она издевалась над своими жертвами. Сорванные одежды, вывалившиеся внутренности, вывороченные члены соединились в одну отвратительную картину.
Не останавливаясь, спешит странник дальше через море обломков, — туда, где обвалившиеся стены главного здания обнаружили широкую внутреннюю лестницу, ведущую в подземное капище сатаны.
Смелой поступью спускается старый отшельник вниз по лестнице, ступеньки которой сравняла ещё не вполне застывшая лава. Но босые ноги старика не чувствуют жара раскалённого металла. Он идёт спокойно и уверенно по мягкой поверхности лавы, как по мягкой прохладной траве, — идёт вниз, в страшное подземелье.
Здесь разрушение достигло крайних пределов. Какая-то тайная сила разбила вдребезги всё, что могло разбиться, а застывшая лава всё скрыла под своим твердеющим покровом. От гигантских статуй сатаны, от драгоценной утвари, от золотых лампад, украшенных самоцветными камнями, не осталось и следа. Всё уже покрыто лавой. Ничего не найдут те, кто явится убирать разлагающиеся между обломками трупы.
Только посреди капища ещё виден треугольный жертвенный камень, на котором лежит обескровленное тело последней невинной жертвы. Поднимающаяся лава остановилась на уровне этого камня, точно не смея коснуться обнажённого тела несчастной страдалицы.
Молча смотрит старый негр на несчастную девушку, набросив свой собственный плащ на её наготу. Из-под этого плаща выбиваются длинные белокурые волосы, которых не коснулось пламя. На белую грудь девушки старик кладет небольшое золотое распятие, снятое со своей груди.
Затем он преклоняет колена и молится долго, горячо, восторженно.
Грозный грохот раздаётся под ногами молящегося. Земля колеблется. Пламя пожаров вспыхивает ярче, высоко поднимаясь в небо, и целый град каменных обломков сыплется на несчастный город. Но старик даже не вздрагивает. Спокойно поднимается он с колен и, кинув последний взгляд на мёртвую девушку, тихо выходит на улицу.
Медленно проходит он по бульвару, поднимаясь в гору посреди страшного разрушения, до границы той смертельной полосы, которую отметила рука огненной смерти, уничтожившей сто тысяч жизней и разрушившей целый город… в несколько секунд.
Сен-Пьер догорает… Ни звука, ни стона… Только треск пылающих зданий нарушает жуткую тишину.
Ни звука на земле… Ни звука на море...
Над заливом, чуть ли не на полверсты вдаль, протянулась та же тёмная пелена горячего тумана, скрывающего всё и вся полупрозрачной чёрной дымкой, точно траурным крепом, накинутым смертью на мёртвый город, на мёртвую гавань.
Проходят часы за часами. Треск пламени становится слабее. Первый голод пожара уже насыщен. Огненные языки спадают, но зато гуще поднимается от догорающих зданий чёрный дым.
И все та же тишина… Глубокая, жуткая тишина смерти, для которой нет имени, которую не нарушает, а только подчёркивает замирающий шум пожаров.
Догорают здания и бульвары, склады и магазины на берегу, догорают суда и пристани на море. Вода соперничает с землёй, окутываясь в чёрную пелену дыма.
Но вот что-то новое. Посреди мёртвой тишины слышится слабый плеск волны. Чёрная дымка тумана всколыхнулась, точно под напором невидимого чудовища.
Медленно движется громадный железный корпус военного корабля, вышедшего из Порт-де-Франса сегодня утром, после того, как оборвалась последняя нить телефонной связи между двумя городами. Броненосец «Сюше» двинулся в Сен-Пьер, чтобы узнать, что там делается, чтобы помогать тем, кому ещё можно помочь.
С понятным волнением глядела команда «Сюше» в сторону Сен-Пьера, — туда, где через несколько часов должны были показаться белые колокольни и башни городских зданий. Над головами французских матросов расстилалось бездонное синее небо тропиков, вокруг них сверкало и искрилось безбрежное южное море. Дивно прекрасная природа была спокойно-великолепна, как всегда. Ничто не говорило о гибели и о разрушении.
Офицеры и матросы начали забывать страх, охвативший их после того, как телефон принёс из Сен-Пьера последний отчаянный вопль человеческого голоса, заглушённый каким-то непостижимым треском и грохотом.
Это случилось утром 8-го мая в 7 часов 42 минуты.
Теперь было уже за полдень, и команда броненосца, вызвавшегося пройти в Сен-Пьер, успела успокоиться. Командир «Сюше» стоял на мостике с биноклем в руках, офицеры разбрелись по палубе, нетерпеливо посматривая вдаль. До Сен-Пьера оставалось меньше сотни верст, — каких-нибудь два часа хода. Если бы случилось что-либо особенное, если бы началось серьёзное извержение, то что-нибудь да было бы заметно на море или на небе.
Успокоенные подобными рассуждениями беззаботные и жизнерадостные французские моряки начали улыбаться, подтрунивая над «телефонным переполохом».
Только командир оставался серьёзным. Он то и дело поднимал к глазам большой морской бинокль, озабоченно оглядывая то небо, то море. Его удивляло и беспокоило отсутствие судов на этом пути, соединяющего прибрежные города Мартиники между собой и с различными островами обеих Антильских групп. Обыкновенно на пути между Сен-Пьером и Порт-де-Франсом пароходы или парусные суда встречаются каждые полчаса, а то и чаще. Теперь же — никого. Полная пустыня!
Между тем, бури, вроде как объясняющей это явление, не было ни вчера, ни сегодня. И куда девались почтовые пароходы, обслуживающие обе столицы Мартиники и выходящие из Сен-Пьера два раза в день, утром и вечером? Вышедший вчера вечером очередной почтовый пароход пришёл в Порт-де-Франс в установленное время. Он не принёс с собой никаких особо угрожающих вестей, хотя и высадил несколько десятков беглецов, но к этому все уже привыкли...
С этим-то пароходом, возвращающимся на рассвете в Сен-Пьер, выехал из официальной столицы колонии её губернатор господин Му-тетт с женой, спешащий в Сен-Пьер «к выборам». Теперь он должен был быть близко к цели, и броненосец должен был бы перегнать его у горизонта...
Почему «Сюше» не встретил другого почтового парохода той же линии, отходящего из Сен-Пьера в половине восьмого утра? При этой погоде, при полном отсутствии волнения, этот пароход должен был уже подходить к Порт-де-Франсу. А между тем его не было. Куда же он делся? Прошёл стороной от обычного пути, которым шёл «Сюше»? Но без причины, и притом очень серьёзной, подобное отклонение, значительно удлиняющее путь, никогда не делается. Причин же для изменения курса командир броненосца не мог отыскать ни в безоблачном синем небе, ни в спокойном синем море.
— Лейтенант Андре! — обратился капитан к почтительно стоящему поодаль молодому офицеру. — У вас глаза лучше моих. Взгляните, не увидите ли вы какого-нибудь судна. Меня начинает беспокоить это пустынное море. Не могу понять, куда девались бесчисленные суда, торговые и пассажирские, которые всегда кишат в этих водах.