Лекция: copyright May 2001 by by Xena's Little Bitch aka Julia NoОl Goldman

copyright May 2001 by by Xena's Little Bitch aka Julia NoОl Goldman

Источник:www.academyofbards.org/fanfic/x/xlb_empressandplaywrite.html

Дисклаймер: авторские права на персонажей мне не принадлежат. Мне просто нравится писать об этих людях. Особенно мне нравится писать о двух из них, а больше всего — о любви между этими двумя. И здесь — именно об этом. Учитывайте также, что действие рассказа частично совпадает с серией «Перемена судеб» (VI сезон, 18 серия), поэтому здесь частично используются диалоги из оригинального сериала. Авторские права на эти диалоги мне, естественно, не принадлежат.

Описание: Этот рассказ — альтернативный вариант окончания для серии «Перемена судеб», с упором на любовную линию и психологию. POV Габриель, прибывшего в Рим греческого драматурга.

Благодарности: кругу бардов. И — как всегда — самим Зене и Габриель.

Обратная связь: MiladyCo@aol.com

____________________________________________________________________

Наконец-то я в Риме — после этого совершенно бестолкового путешествия… Просто одна в своей комнате — пью себе вино (надо же отпраздновать прибытие…) и пишу. Вот не верю я, что «работа — не волк», ну что тут поделать… Меня поселили в одной из комнат императорского дворца. Что вино, что город, что сам этот дворец — даже Афины рядом с таким богатством кажутся бедной деревушкой, вроде моей родной Потедии. Моя комната огромна и роскошна по любым возможным стандартам. Море напитков в баре, элегантный комод с духами и косметикой со всего мира — даже из Китая. На моей кровати спокойно уместится семья из пяти человек, постельное белье — из бархата цвета морских глубин, такие же подушки. Да об одной этой кровати можно написать целую пьесу… Огромные зеркала* висят на стенах из серого камня… От такой роскоши хочется смеяться — как попавшему в сказку ребенку. Часть меня радуется всему этому больше, чем я должна бы — больше, чем я позволяю себе радоваться. Мало найдется людей, кто не стал бы наслаждаться роскошью и славой — если уж судьба оделила его этими дарами хотя б на время. Я знаю, что это ненадолго. Мои пьесы стали известными не так уж давно — а всего через несколько лет их, скорее всего, уже позабудут. Я не наивная девочка. Я знаю, что успех — в основном дело моды, а не качеств самого «товара», чем бы он ни был. Опять же, я пишу романтические вещи — а романтика всегда пользуется спросом. Много раз мне уже говорили, как ярко я показываю огненные чувства человеческого сердца — а я вот не знаю, чего там яркого-то? Любовь для меня — всего лишь мечта, фантазия. Что-то, чего я хочу как ничего другого — но никогда не испытывала сама. Я чувствую в воздухе ее запах, ощущаю сладость любви, она цветет вокруг меня — как яблони весной, но протяни руку — и ускользает, оставив только свежий след на сырой траве. А в руках — ничего. Поверни ладонь вверх, посмотри на нее: вот оно, там — ничто, на твоей ладони. Ничто — там, где должна была быть любовь.

Я распаковываю свои вещи. Все большая сентиментальность не приведет ни к чему кроме излишнего драматизма, и я всегда рискую написать что-нибудь такое. Я — Габриель, известный драматург и поэт из Греции, а в Рим я прибыла по личному требованию императора. О Цезаре много говорят — и хорошего и плохого. А я теперь с нетерпением ожидаю его аудиенции — хочу увидеть, что же это за человек на самом деле. О его императрице говорят намного меньше. Только — что в бою она яростна, как Арес, а лицом — прекрасна, как Афродита. Интересно, на что похожи отношения этих двоих? Что ж, скоро я подойду к ответу — насколько это вообще возможно для такой как я. Сегодня вечером здесь, в Риме, будет идти моя последняя пьеса. Не знаю, как римляне воспримут эту мою историю любви и смерти, и новой жизни. Иногда даже я удивляюсь тому, куда заводит меня мое воображение… Эти романтические истории — они просто приходят ко мне из ниоткуда, а я всего лишь позволяю им литься на папирус или вощеные дощечки. Слова, чувства, образы… А то, что это именно пьесы… Почему-то это кажется мне правильным. Я могла бы быть и просто поэтом, но — что-то важное есть в том, чтобы твои слова говорили, твои ситуации показывали действиями. Так это кажется людям более реальным — и мне легче донести до людей свои мысли и свою в глаза не виденную любовь…

Я снимаю дорожную одежду и раскладываю на кровати то, в чем придется «блистать» сегодня вечером. Бросаю взгляд на отражение своего обнаженного тела в зеркале — все, хватит пялиться на себя, тоже мне Нарцисс! Стройная, еще относительно молодая… Сколько раз я уже повторяла себе, что мой выбор правилен? Я не должна была выходить за Пердикаса, я не должна была становиться фермершей. Молодое красивое тело — и ни мужа, чтоб делить его с ним, ни любовника, чтоб улетать на небо в объятиях его могучих и нежных рук… Черт, да не значит это ничего! Есть там где-то мой человек, встречу я его, черт дери…

Мои волосы немного развились в дороге — поэтому я слегка причесываюсь и накручиваю их на палец, а сама пока пью вино — второй уже ритончик**, ага… Я оборачиваю свое голое тело шелковой «простыней» и выхожу на балкон, подышать. Солнце уже зашло, и в пока негустых сумерках мне открывается пол-Рима. Красиво… Я ловлю себя на том, что опять напряженно вглядываюсь — только теперь в дома этого города, в желтый свет их окон. Может, в каком-то из этих домов и живет тот самый — мой — человек?
В этой части дворца есть и другие балконы, но сейчас они все пусты. Да и я всматриваюсь в пустоту… Что остается от мечты, когда она перестает быть мечтой?

Театр огромен, это глубокая чаша в римском «военном» стиле — ничего лишнего. За сценой — не стена, а вид на ночное небо и огни Рима. Зрительские места — в темноте, там — сотни людей ловят каждое написанное мной слово. Я люблю смотреть собственные пьесы как простой зритель. Хотя какой там простой — вон там кто-то шепчется и показывает на меня: «Смотри, это она все написала», и вон там тоже… Я их слышу, да — но большинство все-таки не знает, кто я такая. Так что — наблюдаю, затаившись в темноте своего зрительского места. Кажется, сегодня моя работа зрителям нравится — они смеются и вздыхают там, где я и задумывала. Берет за душу, значит… Я рада. Кто из нас, под этим ночным небом, не мечтает вот о такой любви? А если ему уж так повезло встретить ее — так это же замечательно увидеть ее еще и на сцене, да? Вот они — актеры с орхестры — говорят мне сейчас, что любовь универсальна. Моими же, черт подери, словами… Что любовь — это дорога. А я не верю, а я не видела… А зрители хлопают — театр скоро развалится от такого грохота… И хотят видеть автора — меня то есть. Кланяюсь им вместе с актерами, улыбаюсь. Отсюда аплодисменты кажутся еще громче. По телу бегут мурашки — я одно целое и с актерами, и со зрителями, и с самой собой тоже. Я кто-то, я что-то все-таки сделала, у меня есть цель. Не забываю и о манерах, с улыбкой кланяюсь императорской фамилии — их роскошную ложу трудно не заметить. Вместе со всеми склоняюсь перед императором — а сама не свожу глаз с нее.

Императрица Зена, я полагаю. Действительно прекрасна как богини Олимпа — но даже не ее красота заставляет мое сердце колотиться о ребра. По коже мороз от проклятого желания — но если куда и «пялюсь», то только в ее глаза. Мои щеки полыхают — всему Риму, наверно, видно — а я все не могу оторвать взгляд от ее лица. Черт, Габ, ты хочешь ее трахнуть — и нечего тут юлить… Но тут еще и кое-что большее. Мотаю головой, чтобы прогнать это наваждение. Да, я хочу — говорить с ней, прикасаться к ее лицу. Она такая красивая и сильная, что я уже просто боюсь. Я должна отвернуться, да. А зрители аплодируют — искренне, без конца. Мне — вдруг проносится в голове — и моему «Падшему ангелу»***.

Все, о чем я могу думать, — это как еще раз просто посмотреть на нее. Но после представления поэта — меня — зовут развлекать гостей на пиру «первого среди равных». И тут я встречаю ее опять. Она болтает с какими-то людьми, в основном военными — а я смотрю и чувствую себя так, будто мое сердце заполнило всю грудную клетку. Я просто нахожусь с ней в одном пиршественном зале — а нервы уже на пределе, и непонятно, из-за чего. Высокая, стройная. Под гладкой кожей — движутся железные мускулы. Женственные движения — и военная выправка. Ее черные волосы забраны в сложную прическу, только спереди свободно несколько немного завитых прядей. Никогда б не подумала, что буду чувствовать себя так, просто смотря на женщину. До сегодняшнего вечера — не было никогда такого, точно. А может, она и есть — тот самый мой человек? У судьбы странный юмор — предназначить мне супругу Юлия Цезаря… Несбыточные мечты. Если судьба действительно предназначила нас друг другу — то лучше мне об этом не знать. Я почти хочу не знать ничего об этом. Но именно «почти» — потому что уже влюблена в нее по уши.

Черт, она идет в мою сторону… То есть как будто и не идет — но каждая пара, с которой она здоровается, каждая женщина, которую она вежливо целует в щеку — чуть ближе ко мне, я-то вижу. Пиршественный зал великолепен — высокий потолок, ну и размеры приличные, но все-таки она все ближе. Гости о чем-то болтают и поднимают тосты, рабы уходят и возвращаются с закусками и вином. Она уже почти здесь — а мне и сказать-то нечего.

«Габриель», — в этом голосе столько тепла, что он может принадлежать только ей — «позвольте и мне поприветствовать Вас в Риме».

«Благодарю Вас, императрица», — отвечаю, внешне спокойна. И как я еще нахожу слова, когда ее синие глаза изучают меня вот так — и уж точно видят меня насквозь? «Ваше приветствие — большая честь для меня».

«Изображаем наивность?» — смеется. И в ее смехе — тоже какое-то тепло.

«Я просто честна», — отвечаю, краснея. В ее глазах — чуть заметная грусть. А если просто распустить ее волосы — это будет нечто…

«Способность быть честной — великий дар, Габриель», — говорит она. «Вы удивительно честны со своими зрителями».

«Спасибо», — сама удивляюсь, насколько спокоен мой голос.

«Я просто честна», — и улыбается краями губ. «Как давно Вы пишете?».

«Сколько себя помню», — отвечаю. «Еще маленькой девочкой я придумывала истории, а потом мы с сестрой их разыгрывали».

«По твоей инициативе? Маленький полководец…», — да, римский юмор, но как тепло она улыбается.

Я смеюсь — и вовсе не из вежливости. Это так хорошо — смеяться и улыбаться вместе с ней. Это уже какая-то связь, я чувствую.

«Ваша пьеса берет за душу, Габриель», — вдруг снова серьезный тон.

«Я рада», — а что мне еще ответить?

«Что вдохновляет Вас?»

«Слова как будто приходят откуда-то. А я только записываю их», — я в раю просто от того, что говорю с ней. «Но о Вас, императрица, говорит весь Рим. Страна процветает. Народ восхищается Вами. Ваша армия пойдет за Вами даже в Аид — так говорят на улицах».

«Все имеет свою цену, Габриель», — мне показалось, или она взглянула на Цезаря?

«Да», — говорю. «Иногда мне кажется, что за свой писательский успех я плачу отсутствием любви в жизни».

Императрица смотрит на меня так, будто я прочитала ее собственные мысли. А я до сих пор не верю, что вообще сказала это. Любовь — безумие, я была права.

«В третьем акте, твой герой бросается с обрыва и без страха умирает — ради нее. Ты действительно веришь, что такая любовь существует?», — она смотрит на меня так, будто мой ответ должен изменить ее жизнь.

«Разве не об этом мы все мечтаем?», — спрашиваю я. «Что кто-нибудь так глубоко заглянет к тебе в душу, что за это не страшно будет и умереть»****.

Вдруг около нас останавливается Цезарь. Он бросает пару снисходительных фраз о моей пьесе, я киваю в ответ. Император же, видимо, считает это поклоном. Он говорит Зене, что завтра рано утром они оба должны встретиться с войсками. Зена смотрит на меня с такой холодной вежливостью, что — уж не примерещилось ли мне все остальное?

«Спасибо, что прославляешь Рим в своей пьесе, Габриель. Спокойной ночи».

И уходит из зала под руку с Цезарем. Я не хочу смотреть ей вслед — но смотрю. Никогда еще я не смотрела в спину уходящей женщине — но, черт, я ничего не могу с собой поделать. Она прекрасна — не то слово, и мне становится грустно, когда она уходит. В другой ситуации я бы пировала здесь до самого утра — но теперь тихо ухожу, не прощаясь.

В своей комнате я зажигаю все свечи — темнота почему-то неприятна. Что со мной не так? Сижу перед зеркалом с очередным ритоном вина, одной рукой снимаю с головы эту праздничную диадему и вытаскиваю шпильки из прически. Никогда еще я не выглядела более по-гречески, но — после разговора с императрицей я чувствую себя чужаком в собственном теле. Мои собственные глаза смотрят из зеркала как-то по-другому. Снимаю сережки, кладу их на стол рядом с расческой.

То, как она говорила о любви… Что-то не кажется мне, что она любит императора. Она все еще ищет что-то, ищет ответы. Что такое любовь, что такое жизнь, почему? И смотрит на меня так, будто эти ответы есть у меня. Но все, что у меня есть — «слова, слова, слова»*****.

Да уж, сегодня хороший повод напиться — но что это даст, кроме головной боли утром? Я снимаю праздничную одежду, вешаю ее аккуратно на спинку стула. Внезапно решаю выйти на балкон — ну ладно, заворачиваюсь в простыню и шагаю в свой собственный частный кусочек теплой летней ночи. Ночной Рим прекрасен — а кто бы спорил? Я представляю, что я не одна — а глаза задерживаются на балконе прямо напротив. Там — императрица, и я смотрю прямо в ее душу, между нами — только внутренний двор. Она одета — но ее сердце и нервы у меня как на ладони. Ее ожидание, ее тоска, ее страсти. Да может ли она вообще вот так смотреть на меня? Я краснею и отворачиваюсь, чувствую дикое смущение и — тепло. Но я должна взглянуть на нее снова. Теперь ее волосы заплетены в длинную косу, а ее желание тянется ко мне через двор — как дым от костра на речном берегу, как запах леса и жарящегося на костре кролика… Черт, чего это я?

Такого смущения — его тоже раньше не было, никогда. Я все еще смотрю ей в глаза, а за моим сердцем как будто гонится волчья стая. Киваю ей, пытаюсь улыбнуться. Больше мне не выдержать ее взгляда — ухожу в свою комнату, где без сил приваливаюсь к стене. Я — объект желаний императрицы. Да любой дурак это увидит, Габ! Вдруг до меня доходит: черт, да это же видел Цезарь. Потому они и ушли так быстро… О боги! Всю жизнь я мечтала о любви с первого взгляда — так вот она, но сколько ж на нее накручено страха… Я знала, что страх и любовь идут рука об руку, но чтобы самой дрожать, вот как сейчас — э нет, об этом я не мечтала точно.

Допиваю свое вино — а думаю о том, как приоткрылись губы императрицы, когда она смотрела в мои глаза. Я видела ее насквозь — и она меня тоже, да? Если да — то что она видела? Правильно вино дают солдатам — храбрости прибавляет. Это оно ведет меня на балкон — но там мое сердце пропускает удар: в окне напротив — императрица в объятиях Цезаря. Зена ко мне спиной, но глаза императора встречаются с моими. Его взгляд — что пощечина, он просто презирает меня. Я смотрю в его глаза — мне уже некуда отступать. Кажется, будто он утешает Зену, будто что-то случилось. Поздравляю, Габ: ты ревнуешь! Императрицу к императору — что он, а не ты, ее утешает. Возможно, этой ночью они заснут в одной постели, и она будет называть его по имени, а он — ее. «Зена». Слово, которое мне вдруг хочется произнести и согреть — как греешь дыханием руки зимой. Заворачиваюсь понадежнее в свою простыню и вновь ухожу с балкона: дальше смотреть на их объятия — выше моих сил.

«Зена», — шепчу в пустоту своей комнаты. А если вместо его имени на ее устах этой ночью окажется мое? Что сделает Цезарь? Я почти слышу ее, «Габриель», — говорит она тихим от страсти голосом. Я лежу на своей кровати, закрываю глаза, представляю — что она здесь, со мной. «Зена», — снова шепчу в пустоту, а одеяло соскальзывает на пол. Ночь уже прохладная, окна нараспашку — а мне жарко. Провожу руками вверх по своему животу, к груди. Представляю, что это ее руки — большие, с длинными сильными пальцами. Сама себя лапаю, да — но тоже не так, как раньше. Раньше я никогда не представляла при этом женщин, а теперь — ее имя не сходит с моих губ, ее руки везде, ее черные волосы на моем лице — и на шее, и на груди, и она шепчет мне в ухо мое имя… Да, в воображении мне не откажешь...

Засыпая, думаю вдруг: а надо наверно принять то приглашение, ну то — съездить в городок поэтов, на Лесбосе. А что, и съезжу — все равно по дороге… Сон приснился какой-то странный. Как будто мы с императрицей мчимся верхами, чуть не загоняя коней, а Зевс палит по нам с неба, молниями. Выпил он там, что ли — все время мажет, на наше счастье… Но страшно — и от страха я просыпаюсь. Что это было вообще? О чем? Те мои фантазии о ней, вчера вечером — а в том сне мы вроде вместе уже давно, и теперь я чувствую себя еще ближе к ней — к моей Зене.
А не замечталась ты, Габи? Да ты ее, может, и не увидишь больше — пьеса поставлена, теперь-то ты что в Риме забыла? Надеваю очередное «платье для публики», причесываюсь — ну нравятся мне кудряшки, вроде таких. Так я чувствую себя почти красавицей.

Вздрагиваю от стука в дверь. Открываю. Пятеро преторианцев — и еще тот военный, ну, с которым Цезарь говорил вчера на пиру. Я арестована. Ведут куда-то со связанными руками, в спину тыкается копье одного из этих.

«Подождите! Что вообще происходит?». Ага, ответят мне, как же… Меня толкают куда-то вниз по каким-то коридорам, и я боюсь. Вдруг до меня доходит, насколько я беззащитна во всей этой ситуации. «Это ошибка! Я ничего не сделала!».

Да им плевать, они «просто исполняют приказ». Меньше суток назад я прибыла в Рим — и теперь вот сижу на соломе в камере — в подвале дворца. По уши в дерьме, как говорится… Моя одежда «отошла в пользу короны», вместо нее кинули какое-то тряпье. А что удивительного — зэчка я теперь, вот кто. Ну да ладно, из этого можно сварганить что-нибудь относительно приличное. Да, выглядеть можно было бы и хуже… Барабаню в дверь камеры, пытаюсь заговорить с охраной — да черта с два. С убийцей каким-нибудь или вором всю ночь небось бы болтали… А с такими как я — опасно. Впрочем, я достаточно спокойна. Да, я в дерьме, но от истерики-то лучше не станет. Дверь камеры открывается, у вошедшего охранника в руках ножницы.

«Не надо», — что он собрался делать этими ножницами? Бороться с ним — дохлый номер, явно. Там, за дверью — еще их примерно трое, со всеми не справлюсь точно. Он встает позади меня и начинает стричь — грубо, как овцу какую-нибудь на ферме. На меня ему наплевать. Мои золотые волосы! Мама в детстве все норовила подстричь меня покороче, ну а я не давалась. Увижу я ее еще когда-нибудь? Четыре года уже я не была дома, да. Расстраиваться тут некогда, но пара слезинок капает на пол.

Черт, тут тюрьма или проходной двор?! Но теперь заходит она — прекраснейшая из женщин. И почему я не очень-то удивляюсь? Кивком головы отправляет охранника за дверь.

«Императрица», — встаю, чтобы приветствовать ее.

«Цезарь говорит, ты послана убить его. Это правда?».

«Убить? Я даже щенков никогда не топила». Вдруг она хочет мне помочь? Но тут до меня доходит: «Почему ты должна верить мне, а не своему мужу?».

Я снова сажусь на свои тюремные нары. Но она еще тут. Она пришла ко мне.

«Я верю тебе», — говорит она.

«Почему?».

«Ты считаешь, что любовь стоит того, чтобы ради нее умереть. Врядли убийца думает так же»******.

Она присаживается рядом со мной. Что-то с ней сегодня не так — как будто на плечи ей навалилась новая огромная тяжесть. Сердце разрывается, и я хочу помочь ей, сделать хоть что-нибудь для нее. Да только мне жить-то, похоже — до рассвета, не дольше.

«Они строят кресты», — говорю, прислушиваясь к далекому стуку молотков где-то вверху.

«Да. Нельзя распять без креста». Смотрит куда-то — сквозь стены и сквозь меня. Что она видит там? «Почему Цезарь хочет твоей смерти?». Сейчас она похожа на маму — тогда, когда меня змеюка за ногу цапнула, девчонку десятилетнюю. Это она-то — «не берет пленных»? Не верю. Распятие? А я-то думала, что просто когда-нибудь не проснусь — лет в сорок… Это почти хорошо, что времени на панику нет.

«Не знаю. Я писательница. Живу на винограднике у моря. Веду простую жизнь. Какую угрозу я могу представлять для Цезаря?».

«Не знаю… Но собираюсь выяснить это. Стража?!». Она встает и идет к двери моей камеры. Ей открывают, она уходит. И тому охраннику, со шрамом и подобрее вроде, приказывает идти за ней. Чего она хочет? Сможет ли она меня спасти — если действительно хочет этого? Боги мои… И молиться-то вроде некому — разве что Афродите, чтоб пожалела мою бедную душу. Я рассказываю ей, как несу ее слово в своих пьесах, как они заставляют людей поверить в любовь, поверить в нее саму. Да она и так знает — богиня все-таки, но это мне сейчас нужно. Пеннорожденная Афродита, позволь мне быть с Зеной! Позволь мне жить — чтобы делить с ней на двоих такую любовь, какая еще и не снилась твоим поэтам…

Дверь камеры чуть не слетает с петель. Охрана, при полном параде. Мое сердце затаилось зверьком в норе. Не надо, пожалуйста. Меня тащат на веревке сквозь всю тюрьму, это очень страшно. Кошмарный сон в реальности, да. Скрипучая телега, рыночная площадь под лучами летнего солнца. «Нет… Не надо!». Черт, я должна купить продуктов в дорогу! И вина бы неплохо — вон в той таверне! Вместо этого они валят меня на землю и привязывают к кресту. Этого просто не может быть — но я спиной чувствую это чертово дерево, даже от коры очистить не догадались — хотя какая мне теперь разница? Все реально. Конец, моя пьеса сыграна. Я нашла любовь — а теперь плачу за нее жизнью. Вечные боги, я ненавижу вашу иронию...

И вдруг я слышу ее голос — да, точно ее. «Стоять!». Рука охранника — уже с молотком, чтобы прибить меня к кресту — замирает в воздухе. Вовремя… Слезы облегчения мешают видеть. Она что-то говорит Цезарю — слов не разобрать, но в голосе явно — гнев и отчаяние. В ее голосе. Срывается и бежит ко мне, расталкивая охрану.

«Габриель! С дороги, ты! Руки от нее, падаль! Габриель. Можешь стоять? Ты в порядке?».

Она ставит меня на ноги, а я смотрю в землю. Первый раз она прикасается ко мне… Дышу, как рыба на суше.

«Спасибо, что спасли мне жизнь, императрица. Я в долгу перед Вами».

Берет меня за подбородок, смотрит мне в глаза. На площади полно народа — но мы одни, и я знаю, как она любит меня, ее глаза говорят об этом. Любит намного сильнее, чем может себе позволить. Снимает свой плащ, укутывает меня им. Так обо мне еще никто не заботился.

«Для тебя я — не императрица, а друг. Коня ей!», — командным голосом, попробуй ослушайся… А потом — снова смотрит в мои глаза, и голос — как у мамы тогда, давно: «Габриель, возвращайся на свой виноградник у моря. Будь счастлива. Пиши свои замечательные пьесы, которые идут от твоего сердца». Обнимает меня — и мне ничего не остается, кроме как обнять ее тоже. Вот она — в моих объятиях, моя. Не императрица, а просто Зена. И счастье, и боль — в моем сердце перемешано все.

Она отпускает меня — а сама вот-вот заплачет, я вижу. Как вообще может такое быть? Она поворачивается и идет обратно к Цезарю. Я не могу позволить ей вот так уйти. Я должна сказать ей о своих чувствах.

«Зена! Зена!», — я зову ее, и плевать, что кто-то еще услышит. «Когда смерть была близка — мне все вдруг стало ясно. Моя жизнь пуста, несмотря на успех моих пьес. Я пишу о любви — но сама никогда раньше ее не испытывала». Поворачивается, смотрит мне в лицо. Я призналась в любви практически чужой женщине. Габ, ты забыла голову дома? Но ведь я вижу, что императрица тоже любит меня.

«Рим небезопасен для тебя. Уезжай». Она защищает меня, и я должна повиноваться. В конце концов, она спасла меня. Я теперь у нее в долгу.

«Я никогда тебя не забуду», — чувствую себя героиней собственной пьесы: вот она, любовь — и вот она, жертва. Императрица возвращается к государю, преторианцы вежливо провожают меня в мою комнату во дворце. Вот моя одежда и вещи, и конь заждался. Тебя хоть кормили, пока я была в тюрьме? Ладно, поехали — там уже пущу тебя попастись. Никаких долгих сборов — скорей из Рима! Я не очень хорошо понимаю, что именно мне угрожает — но скорей всего это от того, что императрица любит меня. Да, и Цезаря я теперь, похоже, неплохо знаю… Скажем так, явно не самый приятный дядька… Скачу вот во весь опор — и еще думаю, а нет ли за мной погони. Могут ведь и послать…

Что за черт?! Что это за тетка там, впереди? И лошадь к ней не идет — фыркает только, голову задирает. Ну не бойся, не бойся, маленький… Правильно — это мне надо бояться. Слетаю с седла — как пушинка, больно ударяюсь спиной о землю. Пытаюсь подняться — не больно-то выходит. Черт, вроде ж в Рим другой дорогой ехала — а что ж места такие знакомые? А эта тетка уже тут — держит меня за горло. Высокая, красивая, злая… Ведьма, не иначе. Она даже выше императрицы, и волосы тоже длинные и темные — но на этом сходство кончается. Как она может так быстро двигаться? Откуда у нее эта сила? И дернул меня черт ехать в этот Рим…

«Такая красотка», — рада, что поймала меня. «А ты знаешь, что на свете хуже смерти? Умереть раньше, чем узнаешь, зачем жила». Она явно наслаждается ситуацией. Больше, чем надо бы. Мои глаза открыты, но в голове проносится чья-то жизнь. Моя жизнь — но не та, которую я знаю.

«Я не предназначена для жизни в деревне. Я родилась для чего-то большего», — это я говорю, моей сестре Лиле. Зена протягивает мне руку, чтоб я села на ее коня — и я еду у нее за спиной. А потом еще что-то, и еще… И всегда я и Зена — вместе. Где-то я рыжая, где-то блондинка — но это всегда я. Странно… Это как будто мои же воспоминания, которые я почему-то забыла. Вдруг все заносит холодным снегом, а меня распинают на этом холоде… потом я умираю от яда, а Зена держит меня за руку: «Даже в смерти я не покину тебя, Габриель». Зена и я. Забытые воспоминания. Мои. Я знаю императрицу — она мой лучший друг, да. Мы вместе много лет, но что-то где-то запуталось. Что-то пошло не так. В голове на страшной скорости проносятся все новые воспоминания — а во внешнем мире смеется эта ведьма. Она пыталась убить меня — раньше. Я живу на винограднике у моря — но теперь-то я знаю, что все эти годы странствовала с Зеной — черт, да больше тридцати лет! А эта ведьма — Алти. Боги мои! Да что, черт возьми, вообще происходит? Еще вчера я была с Зеной — в тысяче миль от Рима… или нет? Призрак Эфени? Это вообще было?

«Алтиии!!», — это таким вот кликом полки ломают, когда ж я ту свою пьесу успела-то написать?******* Зена здесь, но я пока ничего не вижу. Вообще ничего. «Габриель! Очнись! Габриель! Что она сделала с тобой?», — Зена вся на нервах. Она тоже знает, кто я и кто она: это слышно по ее голосу. «Алтииии!!!!».

«Моя сила стала еще больше, Зена. Она проникла в твою душу, и я смогла увидеть другой мир».

«Алти…», — Зена все еще рядом со мной. Пока она рядом со мной — жизнь продолжается. И плевать что там будет еще — главное, что мы вместе.

«Я увидела, какой сильной я стану — благодаря тебе, я просто использую свой шанс».

«Тебя это не касается, Алти!».

«Ошибаешься! Меня все касается! Твоя история закончится вместе с жизнью писательницы, и она не успеет спасти своего “падшего ангела”». Алти смеется, и меня это злит. Как смеет эта дрянь издеваться над моей пьесой? Я чувствую, что Зена дерется с Алти. Той уже не до меня — и я прихожу в себя. Прямо с колен — падаю на землю, ничком, но начинаю чувствовать свое тело. Те воспоминания продолжают мчаться со страшной скоростью, где они, где реальность — черт разберет… Все, что я знаю: Зена спасла меня, и я люблю ее. Я люблю ее так, как никогда не любила ее раньше, как даже представить себе не могла. И как я была такой дурой? Но теперь-то — другое дело. Я хочу Зену, и Зена хочет меня, и — если мы обе выживем — я стану ее любовницей. Вот он, конец истории. Эх, сейчас бы мне мои… эти, ну как они называются? Длинные такие ножи, узкие, немного на трезубец похожи…

И охрана Цезаря тут же — преторианцы, но им от Зены тоже досталось. Тоже мне — элитная гвардия… Зена невероятна — и эти ее черные кожаные штаны, и длинные волосы… Нет, в тех воспоминаниях она дерется еще лучше — что-то в ней, все-таки, пока не на месте. Она уже «поймала» стрелу, и еще одну, а солдатни все больше… А вот и колесница с этим поганцем, Цезарем. Зена падает на колени.

«Зена!», — ору так, что боги, наверно, слышат. Ну правильно — боюсь за нее. Я хочу бежать к ней, но тот охранник со шрамом — вылитый Джоксер, теперь до меня дошло — удерживает меня.

«Нет! Нет! Ей ты не поможешь. Но я могу помочь тебе».

Он прав. Я ничего не могу сделать. Я позволяю ему отвести меня в сторону — и слушаю, слушаю. А Цезарь сильно постарел — или, может, это от долгого «визита» в Аид?

«Ты не могла этого допустить, верно?», — он издевается над моей любимой.

«Ты снова предал меня, Цезарь. Неважно, в какой жизни ты живешь — ты всегда будешь мерзавцем! Это никакая судьба не изменит». Она до сих пор его ненавидит — а мои нервы скоро начнут рваться от напряжения. Лучше бы ей не пришлось чувствовать этой боли. Ее руки связаны, стрелы торчат из тела, острия преторианских мечей упираются ей в горло и в шею сзади — но она все равно величайший герой из всех мною виденных.

«Твоя смерть не будет напрасной, Зена. Ты навсегда останешься в сердце Рима — среди других побежденных Цезарем».

Зена плюет ему в лицо. Алти смеется. Зена обламывает торчащую из груди стрелу, а эти — телохранители ходячего мертвеца, только сами о том не знают — связывают ее лодыжки. Цезарь кивает — и конь срывается в карьер********, волоча Зену за собой по земле. Боги, я должна что-то сделать — пока все не развалилось к чертям… Во дворце опять какое-то празднество. Мы въезжаем в город, и этот охранник — Джоксер — отводит меня в сторону, говорит: «Я обещал ей помочь тебе выбраться отсюда».

«Я должна увидеть ее снова».

«Это риск, понимаешь? Я тоже тут головой рискую — не только ты».

«Ты не обязан помогать мне».

«Но помогаю. Я в долгу перед ней. В большом долгу».

«Как твое имя?».

«Джетт», — отвечает.

Я повторяю: «Джетт». Я почти помню, кто он. Наклоняюсь и целую его в щеку.

Он краснеет и смотрит на меня — как на сумасшедшую. Он находит мне старый плащ — и мы крадемся сквозь этот чертов город, в подвалы дворца, в тюрьму. Это же здесь я сидела еще вчера? Вот отсюда Зена вытащила меня, дважды рискнув собственной головой. К черту все — я не брошу ее подыхать. Скорее уж солнце на востоке зайдет. По новой на крест мне неохота — это жуткая боль, и это просто нечестно, что — второй раз, тогда. Я как будто глубоко под водой — и пытаюсь выбраться на поверхность, за глотком воздуха. Я просто пытаюсь выжить. Да, Зен, я люблю тебя так. Ты и есть мой воздух.

«Не могу поверить, что тебя хотели убить за ту плохую пьесу, которую ты написала. Я видел ее. Надо было добавить туда побольше сцен с драками», — говорит Джетт, отпирая камеру Зены.

«Я учту это».

Захожу в камеру. Он за дверью — с остальными гвардейцами, им найдется, о чем поговорить. Иду к ней — медленно, как сквозь воду. На ней живого места нет, завернулась в какую-то грязную тряпку. Смотрит со своих нар — как будто у нее лихорадка, или как будто плакала только что. Боги, как же я люблю ее… Для меня она и такая — прекрасней богинь Олимпа.

«Зена», — шепотом.

«Габриель, ты не должна была приходить». Она говорит спокойно. Не злится, что я пришла, что не позволила ей спасти меня — но и не удивляется. Она почти рада. И я не смогу не спасти ее — если хватит сил. Вот, это и есть любовь.

«Алти показала мне кое-что. Другой мир, другое время». Мне нужно, чтоб она знала: я — Габриель из обеих ее жизней. И та, которую она любит там — и та, которую полюбила здесь. Это нужно мне.

«Теперь это не имеет значения». Она стонет от боли, я помогаю ей сесть.

«Мне очень жаль», — шепчу.

«Все нормально», — тоже шепотом.

Пауза. Надеюсь, слова не уйдут — когда они нужнее всего. «Зена, рядом с тобой исчезает та пустота, которая сидит внутри меня всю жизнь… Ты должна сказать, что происходит». Смотрит на меня — и не верит. Любви в ее взгляде хватило бы на небольшую страну.

«Цезарь изменил нашу судьбу — бросил нас в этот забытый богами мир», — плачет. А мне это — саем по сердцу… да, так и называются те мои ножи…

«Я могу что-то сделать?». Должно ж быть какое-то решение… Я же — легендарный сражающийся бард, разве нет?

«Нет. Ты лишь можешь уйти отсюда живой. Я должна пройти через это одна».

«Я не могу позволить тебе умереть», — голос сел, она точно слышит в нем слезы. Черт… Нежно глажу ее по спине. Рана от стрелы воспалилась — вон как полыхает… Да и кусок стрелы еще небось где-то там — кто ж его будет извлекать-то у смертницы?

«Есть вещи, ради которых можно умереть. Разве не об этом твоя пьеса? О готовности пожертвовать всем ради любви?», — ее голос тих, ей отчаянно нужно, чтобы я поняла. И я понимаю. А куда я денусь?

«Ради любви», — повторяю я. Теперь мы сказали друг другу правду. По ее прекрасному лицу текут слезы. Как бы я хотела, чтоб мы были где угодно, только не здесь! Чтоб у нас был хотя бы мизерный шанс выпутаться отсюда — вместе и живыми.

«В другом мире моя судьба была связана с Цезарем… и с крестом… я ненавидела его… теперь понимаю, что все происходит точно так же… точно так же». Ее лихорадит. Говорит и смотрит на меня — как в последний раз. Мне не хватает смелости поцеловать ее...

«Зена…». Я не могу. Я просто не могу оставить ее вот так — одну, умирать на кресте. Вдох, выдох — стою перед ней и никуда не иду.

«Уходи, Габриель». Только бы она перестала плакать.

«Пожалуйста», — голос совсем не слушается. Какого хрена я забыла в мире — без Зены? Моя прекрасная императрица, мой герой, моя супруга, мой лучший друг, моя любовь.

«Уходи. Выбирайся». Ей очень больно — но видно это только по глазам.

«Нет», — от моего голоса мало что осталось. Стою перед ней, глажу ее по волосам, смотрю ей в глаза. Моя королева воинов, моя императрица. Никто никого еще не любил так, как я люблю ее сейчас. Тону в ее глазах, но где-то бьется мысль: «А может, я не права?».

«Выбирайся». Она сильнее меня.

«Нет». Почему она не может ничего сделать? Какого черта это вообще происходит с нами?

«Императрица, время», — Джетт, будь он неладен. Я чувствую — охрана пришла за ней.

Ее лицо в моих руках, мы улыбаемся друг другу и плачем. Я люблю ее так, что не хватит никаких слов. Смотрю ей в глаза — и никакие слова уже не нужны.

«Я буду любить тебя вечно», — это ее шепот, да. Хриплый голос, лихорадка, замученные глаза. Но это для меня, а для охраны — «зубы обломаете». Она лучшая. Ее уводят, я позволяю увести и себя.

«Не прикасайтесь к ней!», — но я ничего не могу сделать. Бесполезно. Ее уводят, а Джетт толкает меня в какой-то темный угол.

«Выживи — тогда она хоть умрет не зря», — это Джетт или голос у меня в голове? Джетт, да.

«Ты прав». И мы снова крадемся из тюрьмы, и тайным лазом выходим за городскую стену, и я благодарю его еще раз — перед тем как взлететь на коня и помчаться прочь от этого проклятого города.

Никогда еще я не была так зла — ни в этой жизни, ни в той. Не знаю как конь — но я-то удила закусила. Еще светло, и небо вроде только что было чистым — но внезапно начинается жуткий ливень. Даже Зевс говорит, что так все быть не должно… О боги, это кошмар. Зена умирает, я драпаю черт знает куда… Этот идиотский мир — волчья яма для нас обеих. Я чувствую, как силы покидают ее. Я не могу. Не могу так жить. Да жрите сами все ваши вселенные, нахрена они мне без Зены? Переселение душ, по Платону?.. Хрень. Мне нужна именно Зена. Всегда. Вою в этот ливень, что твоя волчица — а они там прибивают ее к кресту… Нахрена это все, твою мать?! Сил нет об этом думать. В голове вообще — шаром покати. Остановить это все. Остановить этот хренов мир. Да, твою мать!

Несусь через этот ливень с боевым кличем на устах, в ушах — то ли ветер, то ли дыхание Зены, когда она дерется. Сейчас она уже на кресте, я знаю. Я чувствую ее боль — и ее любовь тоже. Конь остановился и фыркнул — вот он, Храм судеб. А мы-то с буланым живы… Прыгаю с седла, коня привязывать некогда. Ну да ладно — он же умное животное… Ногой открываю дверь. Длинный темный коридор, холодно. Мокрая одежда липнет к телу. Грохочу шагами по коридору — он уже рядом, ткацкий станок трех мойр. Что тут, блядь, было? Все вверх дном, все наперекосяк. Мое сердце сейчас остановится…

«Какой ужас», — похоже, это мой шепот.

«Цезарь заковал нас в цепи», — голос Клото. Поворачиваюсь — все трое прикованы к стене позади меня.

«Мы не могли вернуть нити на прежнее место», — это уже Лахесис.

«Он создал мир, полный хаоса и смятения», — Атропос, последнее слово всегда за ней…

«Так мы находимся в этом мире — из-за вас?», — моя злость достигла предела. Я готова трясти их и даже бить — Зена умирает, они должны хоть что-нибудь сделать! Но что они могут — прикованные к стене? А если и могли — уже ж наверняка сделали, разве нет? Только вот лучше от этого не стало… Я хватаю со стены факел. Они понимают — да, я сейчас взглядом, наверно, убить могла бы. А вдруг они видят там и безумие? Я-то точно чувствую себя психом… Сутки назад приехала в Рим — ну и нашла приключений на свою задницу… Мотаю головой. Стоп. Стоп, Габ, не сутки — а шесть лет назад. Так ведь? Я схожу с ума?

«Нет! Если ты подожжешь нити…», — Клото, задергалась.

«… все исчезнет!», — заканчивает Лахесис.

«Да будет так», — не узнаю собственного голоса. Вот это — точно я собираюсь сделать? Серьезно — я? «Пусть исчезнет то, что должно исчезнуть». Я ее даже не поцеловала! Дыхание Зены в моих ушах становится еще напряженней. Со всей силы швыряю факел в этот чертов станок. Вспыхивает — будто маслом полит. Ноги подкашиваются — падаю на колени. Весь станок уже охвачен огнем. Зена умирает, я чувствую. Все плавится, распадается и трещит. Что-то рвануло… Что я наделала?

Где я? Какая-то лесная дорога, неба не видно — заслоняют ветки деревьев. И туман, густой. Что это за место? Что вообще произошло? Я вроде жива, не сплю. Смотрю вниз, на себя — ну вот он, мой топ, моя юбка, мои ботинки, и саи мои на месте. Я — снова я. Всматриваюсь в туман, чтобы понять, где я. Это снова мой старый мир? Цокот копыт. Я почти боюсь, руки сами ложатся на оружие. Но это Зена — осадила передо мной нашего младшего Арго.

«Привет», — говорит она, с теплом в голосе. В ней еще есть что-то от той императрицы — и мне это нравится.

«Привет», — смотрю на нее снизу вверх.

«Ты вернула нас в наш мир».

«Я рада. Этот мир мне нравится больше». А я еще на что-то гожусь… Поставила мир на место — да что, серьезно? Не совсем то, чего я хотела, но — один-ноль в пользу сражающегося барда.

«Хотя в нем ты не такая известная писательница?», — неуверенно улыбается.

«Слава. Кому она нужна?», — отвечаю я. Но в этой жизни у меня достаточно даже славы — славы ее спутника, черт возьми! Она протягивает мне руку — и я сажусь на нашего Арго позади нее. Как в старые добрые времена. Я обнимаю ее и прижимаюсь к ее спине. И рысь у Арго такая же — как всегда, как и должно быть.

«Тебе действительно понравилась моя пьеса?», — мне важно, кто мне сейчас ответит.

«Хорошая пьеса. Может, только стоит добавить в нее несколько сцен с драками?», — это моя Зена, точно.

«Вокруг одни критики».

Некоторое время мы едем молча. День замечателен, а я чувствую себя так, будто только что оклемалась после какой-нибудь чертовой лихорадки. Хорошо еще, что хоть раны из того мира нам не достались здесь — но голова все равно раскалывается. Дети, не путешествуйте во времени! Или возьмите с собой что-нибудь от головной боли… А может, это было путешествие и не во времени? Да плевать, что там это было: я обнимаю Зену, жизнь продолжается.

«Ты знаешь, где мы?», — говорю ей в ухо, достаточно громко, чтобы перекрыть ветер. Туман уже унесло куда-то в горы — если они тут есть.

«Нет», — не поворачивает головы, дующий в лицо ветер приносит ее ответ.

«Куда мы едем?».

«На запад». Что ж, этот вариант не хуже остальных. Видимо, она считает, что мы в паре миль к западу от Рима. Мы едем до вечерних сумерек, а потом разбиваем лагерь на берегу какого-то озера.

«Пойду поймаю что-нибудь на ужин», — говорит Зена.

«Не уходи далеко», — надеюсь, она не услышала страха в моем голосе.

«Не буду», — и уходит в лес.

Я разжигаю костер, стелю рядом наши походные одеяла. Странно, но еда, увезенная из Рима в том времени — так и осталась в нашей чересседельной сумке, так что может выйти неплохой ужин. Знакомый «птичий» свист в лесу рядом — я отвечаю. Хорошо, что Зена не ушла далеко. Готовлю ужин. Почему теперь вспоминается, как я готовила — там, в своем доме, на винограднике у моря? Так жила я той жизнью — или просто помню то, чего не было? Каждый вечер я готовила себе ужин, и хотела разделить его с кем-то — с Зеной, которой не знала тогда, в той жизни. Да, а у нас завалялась парочка чистых свитков — выдастся время, обязательно напишу про то, как я была известным драматургом. Зена возвращается с кроликом. Готовить его — ну, это моя задача. Сидим у костра, занимаемся обычными вечерними делами — а зачем болтать-то, если нам и так хорошо?

«А ты намного красивее так», — говорю вдруг.

«Так — это как?», — поднимает глаза.

«Как сейчас — более жесткая, что ли», — пытаюсь обратить все в шутку.

«Я не чувствую себя более жесткой. Я все еще где-то императрица».

«А я тоже — где-то еще писательница. Все еще помню ее жизнь — мою жизнь. Ну, ты понимаешь».

Ужин готов, и мы спокойно едим, сидя рядом у нашего костра.

«А кем ты себя чувствуешь больше?», — вдруг спрашивает она.

«Собой», — отвечаю я. «То есть, черт, сражающимся бардом. Теткой за полтинник без единой морщинки. Да нет, обеими — серьезно. И воспоминания той писательницы, и ее желания — мои». Габ, придержи коней… Не надо все валить в одну кучу. Если те мои чувства как писательницы — были глюком, то откуда я знаю, что чувствует она? Да мы про любовь-то никогда и не говорили толком. В смысле — королева воинов и сражающийся бард.

«Со мной та же фигня», — отвечает коротко, старается скрыть эмоции. Мол, не смотри ты на меня так: я злой и упрямый воин, чего ты еще не видела? «Не, Габ, тебе повезло — тебе хоть секса с Цезарем помнить не приходится».

Я смотрю на нее и смеюсь. Она печально улыбается мне в ответ. Да, и от этого тоже мы обе еще долго не оклемаемся.

После ужина мы сидим у костра, попиваем вино из походной фляги*********, и рассказываем друг другу — что было в тех наших жизнях. Я говорю ей о пьесах и историях, которые хочу написать, у меня в голове — куча идей и образов. Не только ж про нас мне писать, да, Зен?

«Знаешь, что мне действительно не нравится?», — спрашивает она. «То, какой дурой я была в той жизни — ну, в той, там у меня не было кровавого прошлого за спиной. И я была идиоткой».

«Да не была ты никогда идиоткой», — а что еще я могу сказать? Нет, была, конечно, пару раз — и все в этой жизни, но не надо сейчас об этом.

«Да дурой я набитой была. Столько лет замужем за Цезарем — да по нему ж видно было, что он псих! И в итоге — не смогла спасти собственную жизнь. Вот сама подумай — это вообще на меня похоже?».

«Ну ладно, ты была немного наивнее, чем ты есть».

«Спасибо. А тебе там повезло побольше — без меня-то. Виноградник у моря… Я, может, тоже хочу, а?».

«Ага, мной можно было гордиться? Брось».

«А помнишь, как я тогда потеряла свою злость? Ты еще говорила, что нужно знать свои самые темные углы — чтобы быть целой. Помнишь? Ты была права».

«Да я и сейчас так думаю», — отвечаю. Но половины она не знает. Мне нравятся мои темные углы — теперь я наконец-то нашла их. Я многому позволила уйти — и теперь чувствую себя такой сильной… Наверно, это должно причинять мне боль — да что-то вот ее нет и, похоже, уже не будет. Ну и плевать.

В конце концов Зена задает тот вопрос, на который я меньше всего хочу отвечать.

«А как ты вернула мир на место?». Молчу. Она поворачивается и смотрит на меня. «Как?». Подозревает...

«Я… я не хочу…», — как будто меня сейчас в угол поставят, блин! Возьми себя в руки, Габ! Она знает, что я вовсе не идеальна — и любит меня такой, какая я есть. Вдох, выдох. «Я пришла к мойрам и сожгла их ткацкий станок. К чертям собачьим. Специально».

Смотрит на меня квадратными глазами — первое мгновение. Потом берет меня за руку. Я не могу ни поднять глаза на нее, ни убрать руку.

«Я была зла как собака. Мы же сделали все тогда… А ты должна была умереть, и мы не могли быть вместе — это было нечестно, Зен!», — я стараюсь не плакать, но слезы катятся. «Раньше… я не представляла себе этого… Зен, я тогда влюбилась в тебя как дура. Я не знала…», — от моего голоса остался только шепот. Зена берет мое лицо в ладони и смотрит мне в глаза.

«Так ты что — разнесла к черту мир, чтобы мы могли быть вместе?», — спрашивает она.

«Да, наверно», — краснею — как тогда на балконе, потому что она смотрит на меня — как тогда.

«А знаешь, это жутко романтично», — шепотом, мне на ухо. «Опасно, эгоистично, по-идиотски — но очень романтично».

«Да?», — а сама не отрываю взгляда от ее губ.

«Ну да», — по-прежнему шепотом. Я чувствую ее совсем близко. Поднимаю голову и смотрю в ее глаза — а там обе Зены. Обе. Да вообще все. И нежность и грубость, и гнев и радость, и ярость и спокойствие — все это там, у нее в глазах. Я хочу поцеловать всех этих Зен — и делаю это. Мы ждали целую жизнь — но это стоит всей грязи и крови за спиною каждой из нас. Ну, за моей-то точно. Трупы врагов и друзей, и любимых тоже, и собственная кровь — черт, все это вело меня вот к этому поцелую. Мы держим в ладонях лица друг друга, наши языки «борются» — что щенки в весенней траве. Где я, где она — я уже не вижу этой границы. Такого раньше не было никогда. Голова кружится, вся легкая-легкая — ну да ладно, не умру ж я сейчас… Я чувствую себя перед ней как на ладони — это и удивительно, и пугает. Она нехотя разрывает поцелуй — и смотрит на меня неуверенно, и эта ее черная челка лезет ей в глаза.

«Это было замечательно, Зен», — шепотом.

«Да», — и обнимает меня, крепко. Сидим, обнявшись, слушаем шорохи ночи. И спать ложимся — тоже в обнимку, да. Правильно я спалила этот чертов станок...

Я просыпаюсь раньше Зены. Все мышцы болят, будто две тонны камней перетаскала. А она такая красивая, когда спит. Муррр… Зена любит меня. Я не могу поверить, что чуть не потеряла ее тогда. Я чуть не потеряла все. Мою прекрасную королеву воинов, у которой даже во сне брови как будто чуть-чуть нахмурены. Такую милую сейчас. Через какие еще огонь и воду нам предстоит пройти? Прошли уже — и не по одному разу. Чего мы с тобой еще не видели — кроме смерти? Там, в той жизни — мы обе были ближе всего к концу. Ближе, чем когда-либо, и это страшно. Я не могу потерять ее. Еще раз чувствовать себя так, как этим утром в той жизни — нет уж, лучше сразу на меч.

И вдруг мне приходит в голову безумная мысль. Нет, она и раньше мне приходила — но тогда я говорила себе, что не должна так делать. Нельзя. Нефиг распускать романтические сопли — будь реалисткой, Габ, отвечай за свои поступки… Так примерно, да. Но это — раньше. Эта писательница во мне — когда-нибудь она доведет меня до беды. Ее уверенность, ее романтичность — сейчас во мне сильнее они, чем мои старые представления о правильном и неправильном. Раньше мне уже приходилось отказываться от них — я слишком хорошо это помню. В той жизни — тоже. Назад мне уже не повернуть. Принципы стареют и умирают, и мои тоже. Жизнь изменилась. Моя жизнь. Это новая игра — и правила придумывать мне. И плевать, что это может быть неправильно: возможно, «неправильно» — не такой уж и абсолют, хоть я так и думала раньше.

Я выскальзываю из объятий Зены — пусть спит пока, а я завтрак приготовлю. Вот он, мой мешочек с пряностями — на самом дне седельной сумки, ага. А в нем — совсем мелкие кожаные мешочки, чтобы все приправы были отдельно. А кожаные — чтобы не намочить, и чтобы запах не выветрился. Такая вот я, люблю порядок… Дура я, что ли? Одной хорошей еды для счастья явно не хватит. Овсянка с корицей и сахаром — а что, неплохая мысль… Главное — достаточно корицы и сахара. А вот и тот мешочек, самый маленький. Ага, на месте в нем все. Удивительно… Вот эти вот мелкие сухие кусочки. Режу их совсем мелко, смешиваю с сахаром и корицей — и в кашу, да. Зена проснулась — а каша уже готова. Ну а я лежу с ней в обнимку, как ни в чем не бывало.

«Привет», — говорит она.

«Привет», — отвечаю. И целую ее. Все так же, как и вчера. А ведь раньше я себе такого даже не представляла… Мы смотрим друг на друга — и даже это уже как-то иначе.

Я раскладываю кашу по мискам. А что, неплохо вышло. Зена такую любит. Сидим у костра, бок о бок, укрывшись походными одеялами — ну и ложками работаем, да. Я нервничаю — хоть и стараюсь этого не показывать.

Зена почти доела и говорит: «Ну да. Точно — яблоки в кашу кинула. Где ты их добыла в этом лесу?».

«У меня были сушеные в моей сумке. Несколько месяцев возила с собой», — она чувствует, что я на нервах. Внезапно чириканье птиц становится очень громким, и сердце стучит как бешеное.

«Какие яблоки, Габриель?», — голос Зены как будто доносится издалека.

«Ну обычные», — я доела свою долю, встаю и медленно отхожу от Зены. Моя рука вдруг натыкается на острое лезвие — тот нож, которым я резала эти яблоки. Отдергиваю руку — а Зена уже рядом, на автомате. Она всегда меня лечит. Крови нет. Я начинаю дрожать.

«Нет крови», — она говорит, тихо. Наотмашь режет ножом свою ладонь. Тоже нет крови. Смотрит на меня, снизу вверх.

«Золотые яблоки», — слова слетают с моих губ, быстро. «Но не хватит, чтобы сделать нас богами».

«Хватит и укуса…».

«Афродита сказала мне, с чем смешать — чтобы ослабить силу…».

«Афродита сказала…», — Зена смотрит на меня квадратными глазами.

«Я не могу жить без тебя, Зен», — а сама сейчас разревусь. «Еще раз как там, в той жизни — я не смогу».

Смотрит на меня так, будто видит впервые в жизни. «Ты сделала нас бессмертными?».

«Да», — почти шепчу, смотрю ей в глаза. «И плевать, если это неправильно. Плевать мне на все кроме тебя. Похрен на все, мне нужно…», — разревусь сейчас, как пятилетняя: «Зен, мне нужна только ты, всегда. Прости меня, пожалуйста».

«Ты даже не спросила».

«Ты б отказалась».

Смотрит на меня, просто смотрит.

«Скажи что-нибудь», — я точно как пятилетняя...

«Мне нужно время подумать, ладно?», — спрашивает, смотрит озадаченно и немного грустно. Встает, и меня поднимает тоже.

«Конечно».

Трется губами о мои, потом собирает наши постели. Молчит — но поцелуи разбавляют это молчание. Мы сворачиваем лагерь и снова идем на запад. Первый день бессмертия — верхом. Я не чувствую никакой разницы. В смысле — что смертная, что бессмертная, а чувствую себя одинаково… Странно это как-то: бессмертные. А все как всегда: мы едем верхом на нашем Арго, я держусь за мою Зену и кайфую. Сколько уже раз я хотела, чтоб такое вот мгновение остановилось… Чтобы не было ничего — а были только мы с Зеной, и это чувство, и теплые бока нашего коня. Но все всегда меняется, и в ту же реку не войти дважды. Закрываю глаза, прижимаюсь лицом к ее спине. Куда мы едем-то? А, да, на запад…

Через несколько часов многоэтажный мат Зены возвращает меня в реальность.

«Что стряслось?», — спрашиваю.

«Рим, мать его!».

«И что с Римом?», — я уснула, похоже, пока мы ехали. Тру глаза. Судя по солнцу — часа три дня.

«Вон он, за теми деревьями», — машет рукой вперед: «Прямо по дороге, чума его возьми!».

«Откуда ты знаешь?».

«Знаю».

«Я думала, мы хотели уехать от Рима, да?», — медленно так говорю, неуверенно.

«Хотели, блин!», — а дальше негромко и нецензурно. «Но ты знаешь эту чертову поговорку...», — и мы обе заканчиваем одновременно: «Все дороги ведут в Рим, твою мать…». Я усмехаюсь и теснее прижимаюсь к ее спине.

«Ну, по крайней мере, про эту дорогу мы точно могли бы что-нибудь выяснить — будь мы действительно в нашем времени и все такое». Что-то мне кажется, что «времени» для нас уже нет — да и кому оно нужно? Даже вчера время уже значило мало что, ну а сегодня — о боги, сегодня больше нет правил. Когда я была писательницей — среди моих друзей были и философы, и мы могли ночами напролет болтать о судьбе, и жребии, и о происхождении мира, под доброе греческое вино. А что б они подумали о вещах, которые я знаю теперь — как сражающийся бард Габриель?

«Это Рим», — говорит Зена, и мы трогаем вперед, рысью.

Мы въезжаем в Рим в вечерних сумерках. Заходим в первую же таверну, берем вина, ждем, пока подадут еду. Зена выпивает свое вино и большую часть моего, с шумом ставит мою кружку на стол, изучает принесенную еду. К счастью или к несчастью, но — судя по монетам, мы не сильно далеко от того времени, в котором чуть не погибли: видимо, у власти все еще Клавдий**********.

«Отличный постоялый двор», — говорю где-то через час пьяным голосом: «и постель без клопов, и сортир не засранный».

«Ладно, пошли». Короче. мы направляемся в самый дорогой квартал Рима. Оставив Арго в конюшне, бродим по городу и наслаждаемся этой ночью. Чистое небо, прохладный воздух. Я держу Зену за руку. Чувствую, как она смотрит на меня — но встречать ее взгляд сейчас не хочу. Между нами все теперь по-другому — и мир от этого становится ярче.

«А классная ночь, Зен», — сейчас я чувствую себя той писательницей, со всеми ее ожиданиями и восторгами. Мы обе немного пьяны, лавируем в толпе других наслаждающихся этим прекрасным вечером. Как и всегда, наша с Зеной одежда заставляет людей оглядываться — ну да плевать, я давно привыкла. И это тоже — часть жизни с Зеной, так что я радуюсь и этому. Благодаря моей Зене я радуюсь многим таким вещам, которые не ценила бы без нее.

«Все это мне знакомее, чем хотелось бы», — говорит она как будто в пустоту.

«Что?».

«Рим. Как будто я жила здесь черт знает сколько лет. Часть меня даже любит этот город — ну, как люди любят всякие родные места. И называть его хочется по-здешнему, в женском роде. А другая часть меня хочет сровнять его с землей и засеять солью — это же город Цезаря, чертова засранца!».

«Я понимаю».

«Я знала, что ты поймешь», — она крепче сжимает мою руку.

«Вот этот», — говорю, увидев Атенеум. Судя по размерам и роскоши — слово «постоялый двор» к нему не подходит. «Зен, он прекрасен!». Самое большое здание из всех, что я видела — ну, не считая крепостей.

Зена смотрит на меня и говорит: «Нам повезло, что там оказалось столько денег!».

Заходим в Атенеум — много хорошо одетых людей, бегают слуги, как будто что-то с размахом празднуется. Люди везде, их поток не останавливается. Музыка — и гул толпы, как гул моря.

«Черт, это как…», — но она меня прерывает.

«Знаю, не говори».

«Тот мир», — заканчиваю я.

«Всего лишь большая пьянка. В Риме они постоянно. Но мы-то на такое не ходим».

«Не ходили», — поправляю ее.

Я следую за ней — к портье, спросить, есть ли свободные номера. Я не слышу, что именно они говорят. Я просто смотрю на этих богатых прожигателей жизни, на эти сливки римского общества. Вздрагиваю от неожиданности, когда Зена спрашивает: «Пошли?». Она улыбается мне и протягивает руку. Четыре этажа вверх по лестнице — и вот она, наша комната. Ключ — Зене, монета — слуге, какой-то странный у него взгляд. Он открывает нам дверь и бежит вниз по лестнице. А этот номер даже роскошнее, чем та моя комната — в той жизни, во дворце Гая Юлия.

Зена, негромко: «Это номер для новобрачных. Все остальные заняты». Смеюсь и — когда ни одна из нас не делает шага внутрь — добавляю с улыбкой:

«Я тебя заносить не буду».

Зена, усмехнувшись в духе «учись, как надо», поднимает меня и заходит в комнату, ногой захлопывая за собой дверь.

«А чо столько розового?», — спрашивает Зена, оглядываясь. Направо — огромная кровать, прямо — балкон, перед ним прекрасный обеденный стол. И — да, все розовое.

«Ты меня опускать собираешься?».

«Не-а», — и наклоняет голову, чтобы поцеловать меня. Слава богам, хоть я не стою. Зена пошатывается и прислоняется к стене.

«Для тебя это слишком много?», — спрашиваю.

«Нет», — и целует меня снова. Целоваться с ней — это нечто. Это так… свежо, словами не описать. Она сажает меня на обеденный стол — так, чтобы самой встать между моими ногами.

«Классно», — шепчу.

Стук в дверь, Зена орет: «Войдите!». Слуги быстро наполняют нашу ванну горячей водой, заставляют стол едой и напитками — и так же быстро исчезают. Зена снова поднимает меня и относит в ванную. Раздеваемся, не глядя друг на друга, и лезем мыться. Моюсь сама — но краснею как… да не знаю, кто. Замечаю, что Зена корчит странные рожи.

«Что ты делаешь?».

«Проверяю, не появилось ли каких-нибудь божественных способностей».

«Ты никогда не перестанешь меня удивлять», — не могу не улыбнуться. «И?».

«Я не могу двигать предметы, не могу зажигать огонь, не могу летать».

«Ты как будто констатируешь, что здорова», — говорю неуверенно.

«Да не знаю я, Габи, что тут сказать», — трет руку мочалкой, потом другую. «Хоть я и пытаюсь поступать правильно и все такое, ты знаешь, все равно я таких дров наломала раньше, что должна умереть, по-моему. Да и жизнь — не всегда хорошая штука, дерьма хватает. Предложи вон кому-то вечную жизнь — кто ее действительно хочет-то?».

«Знаю», — и я действительно знаю. Я знаю, что она считает себя заслуживающей смерти, и что жизнь не сахар — я знаю тоже. «Но».

«Да, но», — говорит Зена. «Есть ты. Остальной мир — хрен с ним, я могу принять его или отказаться, это мои дела. Но с тобой я хочу быть вечно».

«Я рада, что ты понимаешь, Зен». Я сажусь в воду рядом с ней. Провожу рукой по ее лицу — она закрывает глаза и прижимается щекой к моим пальцам, а потом целует мою ладонь. Губы Зены на моей коже — нет, переселение душ такого бы не дало. «А я и сама не верю, как сильно люблю тебя».

Зена смеется, открывает глаза. «Я знаю это чувство», — и целует меня. Я вся мокрая, а ее губы мягкие и прохладные. Ее обнаженное тело притягивает меня, наши груди встречаются под водой, мы обе вздыхаем.

«Зен…», — шепотом.

«Да, Габи?», — тоже негромко.

«Хорошо, что ты тоже все это чувствуешь», — целую ее в подбородок. Мои отвердевшие соски прижимаются к ее телу. Зена осторожно касается моей голой спины — только слегка пробегается пальцами по мокрой коже. Все как-то медленно — может, из-за горячей воды или из-за позднего часа, но наши тела сливаются, переплетаются и «танцуют». Я побаиваюсь утонуть, но вода — это тоже Зена, Зена сейчас везде.

«Ты уже достаточно чистая?», — спрашивает она.

«Но ты же продолжишь, что бы я ни ответила?».

«Конечно», — сжимает мою руку под водой.

«Ну, тогда я чистая», — говорю, и мы выбираемся из ванны.

Вытираемся. Я снова краснею — знаю… Завернувшись в полотенца, возвращаемся в спальню.

«Проголодалась?», — спрашивает она, показывая на заваленный едой стол.

«Да вроде нет», — говорю. «А мы теперь вообще будем хотеть есть?».

«Без понятия. Но что-то мне кажется, что в пище мы теперь не нуждаемся».

«Охренеть», — говорю, а до самой только теперь доходит, что же я сделала. Эй, я хочу наслаждаться едой и питьем! Ну разберемся потом, возможно ли теперь это… Сейчас есть дела и поважнее. В номере стоит шкаф, открываю дверцы. Там полно прекрасной одежды — лучшие образцы, ага. «Зен!», — зову.

«Тут полно шмоток», — говорит она.

«Да, знаю», — отвечаю. «А давай сыграем в игру?».

«И что ж это за игра?», — наклоняется, вытирая волосы полотенцем.

«В императрицу и писательницу», — смущаюсь, но не могу сдержать улыбку.

«А что, неплохая идея», — от ее мягкого голоса у меня мурашки по телу.

«Ну тогда — выбирайте одежду, Ваше Величество».

Подходит ко мне сзади, кладет руки мне на плечи. Шепчет мне в ухо: «Выбирай и для меня».

А у меня опять мурашки по телу… И не могу вот не улыбаться, перебирая все эти платья — ей же какое ни дай, поклонники сами в штабеля складываться будут. Она неотразима всегда — по крайней мере, для меня точно. А пока она массирует мне плечи — и ее теплые сильные руки не позволяют