Лекция: I. УЯСНЕНИЕ ПОЗИЦИЙ В ПОЛЕМИКЕ С ЭДУАРДОМ МАЙЕРОМ 1 страница

То обстоятельство, что один из наших ведущих исто­риков счел необходимым отдать себе и своим собратьям по специальности отчет о цели и характере своей работы, не может не пробудить интерес, выходящий за пределы специальных кругов, уже одним тем, что в данном слу­чае исследователь преступает границы частных дисцип­лин и вступает в область гносеологических проблем. Правда, это имеет и ряд отрицательных последствий. Предпосылкой плодотворного оперирования категориями логики, которая на ее современном уровне есть такая же специальная наука, как и всякая другая, является повседневная работа с ними, совершенно так же, как это делается в любой другой дисциплине. Между тем претендовать на такое постоянное занятие логическими проблемами Э. Майер, о работе которого («К теории и методологии истории». Галле, 1902) здесь идет речь, безусловно, не может и не хочет — в такой же мере, как и автор последующих строк. Следовательно, критические замечания гносеологического характера, высказанные в названной работе, можно уподобить диагнозу не врача, а самого пациента, и в качестве такового их следует по достоинству оценивать и трактовать. Специалисты в об­ласти логики и теории познания будут в ряде случаев удивлены формулировками Э. Майера, быть может, они и не найдут для себя ничего нового в этой работе, что, однако, ни в коей мере не умаляет ее значения для смежных с ней частных дисциплин1. Наиболее значи­тельные достижения в области теории познания получены в результате работы с «идеально-типически» конструиро-

[416]

ванными образами целей и путей познания в области отдельных наук и подчас так высоко парят над ними, что цм трудно невооруженным глазом узнать в этих образах самих себя. Поэтому для понимания своей сущности наукам могут быть доступнее — несмотря на несовер­шенную с гносеологической точки зрения формулировку, а в известном смысле именно поэтому — методологиче­ские истолкования, возникшие в их собственной среде. Изложение Майера в его прозрачности и доступности предоставляет специалистам в области смежных дисцип­лин возможность продолжить ряд высказанных здесь соображений и тем самым разработать определенные логические вопросы, общие для них и «историков» в уз­ком смысле слова. Такова цель настоящей работы, автор которой, отправляясь от исследования Э. Майера, сна­чала последовательно вычленяет ряд логических проб­лем, а затем переходит к рассмотрению с этой точки зре­ния новых работ по логике наук о культуре. В качестве отправного пункта здесь совершенно сознательно взяты чисто исторические проблемы, от которых лишь в про­цессе дальнейшего изложения совершается переход к социальным дисциплинам, выявляющим «правила» и «законы». В наши дни неоднократно делалась попыт­ка защитить своеобразие социальных наук посредством установления границ между ними и «естественными науками». При этом известную роль играла молчаливо принятая предпосылка, будто в задачу «истории» входит только собирание фактов или только чистое «описание»; в лучшем случае она якобы поставляет «данные», кото­рые служат строительным материалом для «подлинной» научной работы. К сожалению, и сами историки в своем стремлении обосновать своеобычность «истории» как профессии немало способствовали предубеждению, со­гласно которому «историческое» исследование есть нечто качественно иное, чем «научная» работа, так как «по­нятия» и «правила» «не представляют интереса для исто­рии». Поскольку в настоящий момент в результате дли­тельного влияния «исторической школы» и наша наука обычно строится на «историческом» фундаменте и по­скольку отношение к теории все еще, как и 25 лет тому назад, составляет нерешенную проблему, нам представ­ляется правильным прежде всего задать вопрос, что же следует понимать под «историческим» исследованием в его логическом значении, а затем рассмотреть этот воп-

[417]

рос на материале безусловно «исторической», по общему признанию, работы, в частности той, критике которой прежде всего посвящена данная статья.

Э. Майер начинает с предостережения от переоценки значения методологических штудий для исторической практики: ведь даже самые глубокие методологические знания еще никого не сделали историком, а неверные методологические положения необязательно ведут к по­рочной исторической практике — они доказывают только то, что историк неверно формулирует или толкует пра­вильные максимы своей работы. С этим предостереже­нием, по существу, можно согласиться: методология всег­да является лишь осознанием средств, оправдавших себя на практике, а тот факт, что они отчетливо осозна­ны, в такой же степени не может служить предпосылкой плодотворной работы, как знание анатомии — предпо­сылкой «правильной» ходьбы. Более того, так же как человеку, пытающемуся контролировать свою походку на основе анатомических знаний, грозит опасность спот­кнуться, подобная угроза встает и перед специалистом, пытающимся определить цель своего исследования, руководствуясь методологическими соображениями2. Непосредственно помочь историку в какой-либо части его практической деятельности — а это, конечно, также со­ставляет одно из намерений методолога — можно только тем, чтобы раз и навсегда научить его не поддаваться импонирующему влиянию философствующих дилетантов. Только в ходе выявления и решения конкретных проблем, а отнюдь не благодаря чисто гносеологическим или методо­логическим соображениям возникали науки и разрабаты­вались их методы. Важными для занятия самой наукой эти соображения становятся обычно лишь в том случае, если в результате значительных сдвигов «точек зрения», превращающих материал в объект исследования, склады­вается представление, что новые «точки зрения» влекут за собой необходимость пересмотра логических форм, в кото­рых протекала до сих пор сложившаяся научная «деятель­ность», в результате чего и возникает неуверенность уче­ного в «существе» своей работы. Нет сомнения в том, что история находится теперь именно в таком положении, и мнение Э. Майера, согласно которому методология не имеет принципиального значения для «практики», не по­мешало ему самому в настоящий момент и с полным на то основанием обратиться к методологии.

[418]

Э. Майер начинает с изложения тех теорий, авторы которых недавно предприняли попытки преобразовать историческую науку с методологических позиций, и фор­мулирует ту точку зрения, которую он хочет в первую очередь подвергнуть критике, следующим образом [с. 5 и cл.]: 1. Для истории не имеют значения и не должны быть приняты во внимание

а) «случайность»,

б) «свободное» волевое решение конкретных лиц,

в) влияние «идей» на поступки людей.

И напротив: 2. Подлинным объектом научного познания надлежит считать

а) «массовые явления» в отличие от индивидуальных действий,

б) типичное в отличие от единичного,

в) развитие «сообществ», в частности социальных «классов» или «наций», в отличие от политических дей­ствий отдельных лиц.

И наконец:

3. Поскольку историческое развитие доступно науч­ному пониманию только в рамках каузальной связи, его следует рассматривать как «закономерно» протекающий процесс, и, следовательно, подлинной целью историчес­кой работы является обнаружение «стадий развития» человеческих сообществ, которые с «типической» необхо­димостью следуют друг за другом, и включение в эти стадии всего исторического многообразия.

В дальнейшем мы временно опускаем все те момен­ты в рассуждениях Э. Майера, которые специально по­священы полемике с Лампрехтом; я позволю себе также перегруппировать аргументы Э. Майера, а некоторые из них выделить для рассмотрения в последующих разделах так, как это потребуется в зависимости от дальнейшего изложения, которое посвящено не только критике книги Э. Майера.

В своей критике неприемлемой для него точки зрения Э. Майер указывает прежде всего на важную роль, ко­торую в истории и в жизни вообще играют «свободная воля» и «случайность» — то и другое он рассматривает как «вполне устойчивые и ясные понятия».

Что касается определения случайности [с. 17 и ел.], то само собой разумеется, что Э. Майер рассматривает

[419]

это понятие не как объективное «отсутствие причины» («абсолютная» случайность в метафизическом смысле) и не как субъективную случайность, с необходимостью возникающую в каждом отдельном случае определен­ного типа (например, при игре в кости), не как абсолют­ную невозможность познания причинной обусловленности («абсолютная» случайность в гносеологическом смыс­ле)3 но как «относительную» случайность, то есть логи­ческую связь между раздельно мыслимыми совокупностя­ми причин. В целом такой подход в своей безусловно не всегда «корректной» формулировке близок тому, как это понятие еще и теперь, несмотря на известный прогресс в отдельных вопросах, принимается логиками, которые тем самым возвращаются, по существу, к учению Вин­дельбанда, изложенному в его первой работе. В основ­ном здесь правильно проводится разделение между двумя понятиями: 1) между упомянутым каузальным понятием «случайности» (так называемая «относитель­ная случайность»): «случайный» результат здесь в дан­ном случае противопоставлен тому, которого можно было «ждать» при данных каузальных компонентах события, сведенных нами к понятийному единству; «случайным» мы считаем то, что не может быть каузально выведено в соответствии с общими эмпирическими правилами из единственно принятых здесь во внимание условий, но обусловлено действием находящейся «вне» их причины [с. 17—19]; 2) отличным от него телеологическим по­нятием «случайного», которому противоположно поня­тие «сущностного» — либо потому, что здесь речь идет о предпринятом с познавательной целью образования понятия посредством исключения всех «несущественных» для познания («случайных», «индивидуальных») компо­нентов действительности, либо потому, что выносится суждение о реальных или мысленных объектах, рассмат­риваемых как «средства» для достижения «цели»; при этом релевантными «средствами» практически становят­ся лишь определенные свойства этих объектов, все остальные же — практически «безразличны» [с. 20— 21]4. Правда, формулировка (особенно на с. 20, где поясняется противоположность между событиями и «ве­щами» как таковая) оставляет желать лучшего, а тот факт, что проблема логически не вполне продумана в своих выводах, будет показан дальше при рассмотрении позиции Э. Майера в вопросе о понятии развития [см.

[420]

ниже, раздел II]. Однако то, что он утверждает, в общем удовлетворяет требованиям исторической практики. Нас здесь интересует, как на с. 28 Э. Майер возвращается к понятию случайности. «Естественные науки, — утверж­дает он, — могут… предсказать, что, если зажечь дина­мит, произойдет взрыв. Однако предсказать, произойдет ли этот взрыв и когда он произойдет в каждом отдель­ном случае, будет ли при этом ранен, убит или спасен тот или иной человек, они не могут, ибо это зависит от случайности и от свободной воли, которая им неведома, но ведома истории». Здесь прежде всего бросается в глаза тесная связь между «случайностью» и «свободной волей». Еще отчетливее эта связь выступает во втором примере Э. Майера, где речь идет о возможности «точ­но», то есть при условии, что не возникнут «помехи» (например, из-за случайного вторжения чужеродных космических тел в солнечную систему), «исчислить» сред­ствами астрономии какую-то определенную констелля­цию; при этом утверждается, что предсказать, «заметит» ли ее кто-нибудь, невозможно.

Во-первых, поскольку само «вторжение» чужеродных космических тел, по предположению Э. Майера, «не может быть исчислено», «случайность» такого рода из­вестна не только истории, но и астрономии; во-вторых, в обычных условиях очень легко «исчислить», попытается ли какой-нибудь астроном «наблюдать» за подобной кон­стелляцией и проведет ли действительно, если этому не помешает какая-либо «случайность», такое наблюде­ние. Создается впечатление, что Э. Майер, несмотря на свое строго детерминистское толкование «случайно­сти», молчаливо допускает тесное избирательное срод­ство между «случайностью» и «свободой воли», которое обусловливается специфической иррациональностью ис­тории. Остановимся на этом подробнее.

То, что Э. Майер определяет как «свободу воли», ни в коей мере не противоречит, как он полагает [с. 14], «аксиоматическому» «закону достаточного основания», который, и по его мнению, сохраняет свою безусловную значимость в сфере человеческого поведения. Противо­положность «свободы» и «необходимости» действий пре­вращается якобы в простое различие аспектов рассмот­рения: во втором случае мы видим ставшее, и оно пред­ставляется нам вместе с действительно принятым некогда решением «необходимым»; в первом случае мы рассмат-

[421]

риваем ход событий как «становление», как нечто еще не наличное, следовательно, еще не «необходимое», как одну из бесчисленных «возможностей». В аспекте ста­новления развития мы никогда не можем утверждать, что человеческое решение не могло бы оказаться иным, чем оно (впоследствии) действительно оказалось. В сфе­ре человеческих действий мы никогда не выходим за пределы «я хочу».

Однако сразу же возникает вопрос: полагает ли Э. Майер, что упомянутое рассмотрение («развитие» в стадии становления и поэтому мыслимое «свобод­ным» — «ставшее» и поэтому мыслимый «необходимым» «факт») применимо только в области человеческих мо­тиваций, следовательно, неприменимо в области «мерт­вой» природы? Поскольку он на с. 15 утверждает, что человек, «осведомленный о лицах и обстоятельствах де­ла», может со значительной степенью вероятности пред­видеть результат, решение в стадии его становления, Э. Майер, по-видимому, не принимает эту противополож­ность. Ведь подлинно точное предварительное «исчисле­ние» индивидуального события на основании данных условий и в мире «мертвой» природы связано с двумя предпосылками: 1) что речь идет только о «доступных исчислению», то есть выраженных в количественных ве­личинах компонентах данности; 2) что «все» релевант­ные для хода событий условия известны и точно изме­рены. Во всех других случаях — причем это является правилом, когда речь заходит о конкретном в своей индивидуальности событии, например о погоде в какой-либо день,—мы также не выходим за пределы вероят­ностных суждений, весьма различно градуированных по своей определенности. Если исходить из этого, то свобод­ная воля не занимает особого места в мотивации чело­веческих действий, упомянутое «я хочу» представляет собой лишь джеймсовское формальное «fiat»* сознания, что также принимают, например, самые детерминистские по своей направленности криминалисты, не нарушая по­следовательности в применении теории вменения5. Тогда «свободная воля» означала бы, что «решению», сложив­шемуся фактически на основании причин, быть может недоступных полному установлению, но выявленных в «достаточной» степени, приписывается каузальное зна-

[422]

чение, а это не станет оспаривать ни один, даже самый строгий детерминист. Если бы речь шла только об этом, то было бы совершенно непонятно, почему нас не удов­летворяет то толкование понятия иррациональности исто­рии, которое было дано при рассмотрении «случайности».

Однако при подобном толковании точки зрения Э. Майера прежде всего представляется странным, что он считает нужным подчеркнуть важное значение «сво­боды воли» в качестве «факта внутреннего опыта», в ответственности индивида за его «волевой акт». Это было бы оправданно, если бы он предполагал, что история выступает «судьей» над своими героями. Возникает воп­рос, в какой степени Э. Майер действительно занимает такую позицию. Он пишет [с. 16]: «Мы пытаемся… вы­явить мотивы, которые привели их» — например, Бисмарка в 1866 г. — «к определенным решениям, в зависи­мости от этого судим о правильности этих решений и оце­ниваем (NB!) значение людей как личностей». Исходя из этой формулировки, можно было бы предположить, что Э. Майер считает главной задачей истории выносить оце­ночные суждения о «действиях» «исторической» личности. Однако не только его отношение к «биографиям», но и его чрезвычайно меткие замечания по поводу несовпадения «собственной оценки» исторических деятелей с их кау­зальным значением [с. 50—51] заставляют нас усомнить­ся в том, что под «ценностью» личности в предшествую­щем тезисе подразумевалось или консеквентно могло иметься в виду каузальное «значение» определенных действий или определенных качеств конкретных истори­ческих деятелей (качеств, которые могут играть пози­тивную роль при вынесении определенного суждения об их исторической ценности или негативную, как, напри­мер, при оценке деятельности Фридриха Вильгельма IV). Что же касается «суждения» о «правильности» решений исторических лиц, то его также можно понимать самым различным образом: 1) либо как суждение о «ценности» цели, которая лежала в основе решения, например такой цели, как необходимость, с точки зрения немецкого пат­риота, вытеснить Австрию из пределов Германии, 2) либо как анализ этого решения в свете проблемы, было ли объявление войны Австрии или, вернее (так как история ответила на данный вопрос утвердительно), почему это решение было именно в этот момент наиболее верным средством достичь поставленной цели — объединения

[423]

Германии. Мы оставляем в стороне, различал ли отчет­ливо сам Э. Майер два указанных вопроса; в качестве аргументации исторической каузальности пригодна, оче­видно, только постановка второго вопроса. Такое «телео­логическое» по своей форме суждение об исторической ситуации в категориях «средства и цели» имеет, очевид­но, тот смысл (если оно дано не в качестве рецепта для дипломатов, а в качестве «истории»), что позволяет вы­носить суждение о каузальном историческом значении фактов, то есть устанавливать, что именно в тот момент не была «упущена» «возможность» принять данное реше­ние, так как «носители» этого решения обладали необхо­димой «душевной силой», по терминологии Э. Майера, которая позволяла им противостоять сопротивлению с различных сторон. Тем самым устанавливается, какое каузальное значение «имело» здесь названное решение, его характерологические и иные предпосылки; другими словами, в какой мере и в каком смысле наличие опреде­ленных «качеств в характере людей» являет собой мо­мент исторического «значения». Совершенно очевидно, что эти проблемы каузального сведения определенных исторических событий к действиям конкретных людей никоим образом не следует отождествлять с проблемой смысла и значения этической «ответственности».

Предложенное Э. Майером определение можно было бы истолковать в чисто «объективном» смысле каузаль­ного сведения определенных результатов к данным «ха­рактерологическим» качествам и «мотивам» действующих лиц, мотивам, которые могут быть объяснены как дан­ными качествами, так и множеством условий «среды» и конкретной ситуации. Однако нельзя не упомянуть о том, что в другом месте своей работы [с. 44, 45] Э. Май­ер определяет «исследование мотивов» как метод, имею­щий для истории «второстепенное значение»6.

Приводимое им основание, согласно которому такое исследование обычно выходит за пределы того, что может быть с уверенностью познано, и часто являет собой лишь «генетическую формулировку» действия, которое не мо­жет быть убедительно объяснено состоянием материала и поэтому просто принимается как факт, в ряде случаев справедливо, однако вряд ли может служить признаком логического отличия этого метода от часто столь же весьма сомнительных «объяснений» конкретных «внеш­них» процессов. Но как бы то ни было, данная точка

[424]

зрения в сочетании с акцентированием значения для ис­тории чисто формального момента «волевого решения» ц с приведенным выше замечанием об «ответственности» заставляет нас предположить, что в понимании Э. Май­ера этический и каузальный подход к человеческим дей­ствиям, «оценка» и «объяснение» в значительной степени сливаются. В самом деле, независимо от того, считать ли, что формулировка Виндельбанда, согласно которой идея ответственности означает абстрагирование от кау­зальности, может в достаточной степени служить пози­тивным обоснованием нормативного достоинства нрав­ственного сознания7, — эта формулировка, во всяком случае, отчетливо показывает, как царство «норм» и «ценностей», рассматриваемое с позиций каузального подхода эмпирической науки, отграничивается от послед­ней. Конечно, при вынесении суждения о том. «правиль­но» ли данное математическое положение, не имеет ни­какого значения вопрос о «психологическом» аспекте его возникновения и о том, в какой мере «математическая фантазия» в ее наивысшей потенции может быть лишь сопутствующим явлением определенной анатомической аномалии «математического мозга». Столь же мало зна­чит для суда «совести» соображение, что «мотивы» на­ших собственных действий, рассмотренные в этическом аспекте, были чисто каузально обоснованы с позиций эмпирической науки или что эстетическая ценность ка­кой-то мазни столь же детерминирована, как и роспись Сикстинской капеллы. Каузальный анализ никогда не дает оценочных суждений8, а оценочное суждение — от­нюдь не каузальное объяснение. Именно поэтому оценка какого-либо явления, например «красоты» явления при­роды, относится к иной сфере, чем его причинное объяс­нение, отсюда отнесение к «ответственности» историче­ского деятеля перед своей совестью или перед судом какого-либо бога или человека и любое другое привне­сение философской проблемы «свободы» в методику исто­рии совершенно так же лишает историю характера эмпи­рической науки, как привнесение чудес в ее причинные ряды. Это исключает, конечно, вслед за Ранке и Э. Май­ер [с. 20]: он указывает на необходимость «четко раз­делять историческое познание и религиозное мировоззре­ние». Полагаю, что лучше бы ему не следовать аргумен­тации Штаммлера, на которую он ссылается [с. 16 прим. 2], и не стирать столь же очевидную границу между исто-

[425]

рией и этикой. Какой методологической опасностью гро­зит такого рода смешение различных подходов, стано­вится ясно из следующего высказывания Э. Майера. На с. 20 он пишет: «Тем самым» — то есть посредством эмпирически данных идей свободы и ответственности — в историческом становлении дан «чисто индивидуальный момент», который никогда «не может быть сведен к фор­муле», не теряя при этом своей сущности; а далее Майер пытается иллюстрировать свою мысль громадным исто­рическим (каузальным) значением индивидуального волевого решения отдельных лиц. Эта давняя ошибка9 вызывает беспокойство именно тех, кто стремится сохра­нить логическое своеобразие истории, так как в силу названного заблуждения в область исторической науки привносятся проблемы совсем иных сфер исследования, что создает впечатление, будто предпосылкой значимости исторического метода является определенная (антидетер­министская) философская концепция.

Совершенно очевидна ошибочность мнения, согласно которому «свобода» ведения, как бы ее ни понимать, идентична «иррациональности» поведения или что по­следняя обусловлена первой. Специфические «не под­дающиеся учету» действия, равные «слепым природным силам» (но не превышающие их),—привилегия сума­сшедшего10. Напротив, наивысшую степень эмпирической свободы мы связываем именно с теми действиями, ко­торые осознаем как рациональные, то есть совершенно без физического и психического «принуждения», не под влиянием страстей, «аффектов», «случайного» омрачения ясности суждения; с теми действиями, посредством ко­торых мы преследуем ясно осознанную нами цель, при­меняя самые адекватные, в меру нашего знания, то есть в соответствии с эмпирическими правилами, средства. Если бы объектом истории были только такие, «свобод­ные» в этом понимании, то есть рациональные, действия, задача исторического исследования значительно бы упростилась: из применяемых средств можно было бы однозначно вывести цель, «мотив», «максиму» действую­щего лица, а все иррациональное, составляющее «лич­ностные» (в вегетативном смысле этого многозначного слова) моменты поведения, просто исключить. Поскольку строго телеологически совершаемые действия предпо­лагают применение эмпирических правил, которые ука­зывают, какие «средства» в наибольшей степени соот-

[426]

ветствуют достижению цели, то история была бы не чем иным, как применением этих правил11. Тот факт, что доведение людей не может быть истолковано столь ра­ционалистически, что «свобода» поведения ущемляется не только иррациональными «предрассудками», ошиб­ками в мышлении и заблуждениями в оценке фактов, но на него влияют также и «темперамент», «настроения» и «аффекты», что в поведении людей, следовательно,— в самой различной степени — обнаруживается то же «отсутствие» эмпирического «смысла», которое мы наб­людаем в явлениях природы, — все это обусловливает невозможность чисто прагматической истории. Однако поведение людей разделяет «иррациональность» такого рода с индивидуальными явлениями природы; поэтому, если историк говорит об «иррациональности» человече­ского поведения как о моменте, препятствующем истол­кованию исторических связей, то он сравнивает историко-эмпирическое поведение людей не с естественными про­цессами, а с идеалом чисто рационального поведения, то есть поведения, определяемого целью и полностью ориен­тированного в вопросе об адекватности средств.

Если в трактовке Э. Майера категорий «случайности» и «свободной воли», связанных с историческим исследо­ванием, намечается некоторая склонность привносить в историческую методику гетерогенные ей проблемы, то нельзя не констатировать, что в его трактовке историче­ской причинности также обнаруживаются несомненные противоречия. Так, на с. 40 со всей решительностью под­черкивается, что историческое исследование, двигаясь от действия к причине, всегда направлено на выявление причинных рядов. Уже это положение — в формулировке Э. Майера12 — можно оспаривать. Само по себе вполне возможно, что для данного в качестве факта или недав­но открытого исторического события в виде гипотезы формулируются последствия, которые оно могло бы иметь, и эта гипотеза затем верифицируется на основе имеющихся «фактов». Однако здесь имеется в виду, как мы покажем дальше, нечто совсем другое, а именно: недавно сформулированный принцип «телеологической зависимости», господствующий над каузальным интере­сом в истории. Более того, совершенно неверно считать, что упомянутое движение от следствия к причине свой­ственно только истории. Каузальное «объяснение» кон­кретного «явления природы» идет совершенно тем же

[427]

путем. Если на с. 14, как мы уже видели, высказывается мнение, будто ставшее является для нас просто «необ­ходимым», и только мыслимое в «становлении» высту­пает как «возможность», то на с. 40 мы читаем обратное: здесь так решительно подчеркивается специфическая проблематичность умозаключения, которое идет от след­ствия к причине, что автор приветствовал бы даже исключение из области истории самого слова «причина», а «исследование мотивов» он, как мы уже видели, вооб­ще дискредитирует.

Это противоречие можно было бы — в духе Э. Майера — устранить, предположив, что проблематичность сделанного умозаключения объясняется лишь принци­пиально ограниченными возможностями нашего позна­ния, тогда детерминированность служила бы неким иде­альным постулатом. Однако и такое решение Э. Майер решительно отвергает [с. 23], после чего следует поле­мика [с. 24 и ел.], которая также вызывает серьезные сомнения. В свое время во введении к «Истории древнего мира» Э. Майер идентифицировал отношение между «всеобщим» и «особенным» с отношением между «сво­бодой» и «необходимостью», а то и другое — с отноше­нием между «отдельным индивидом» и «целостностью» и в результате этого пришел к выводу, что «свобода», а следовательно, и «индивидуальное» господствуют в «деталях», тогда как в основных направлениях истори­ческих процессов действуют «законы» и «правила». Впро­чем, на с. 25 он решительно отвергает эту присущую и многим «современным» историкам, в корне неверную в такой формулировке точку зрения, ссылаясь при этом то на Риккерта, то на Белова. Белов подверг сомнению именно идею «закономерного развития»13 и, приводя пример Э. Майера (объединение Германии в единую на­цию представляется нам «исторической необходимостью», время же и форма этого единения в федеративное госу­дарство, состоящее из 25 членов, проистекает из «инди­видуальных, действующих в истории факторов»), задает вопрос: «Разве не могло бы все это произойти и по-другому?»

Эту критику Э. Майер полностью принимает. Однако, по моему мнению, совсем нетрудно убедиться в том, что каким бы ни было отношение к отвергнутой Беловом формулировке Э. Майера, эта критика, стремясь дока­зать слишком много, не доказывает ничего. Ведь подоб-

[428]

ный упрек был бы справедлив по отношению ко всем нам, в том числе и к самому Белову, и к Э. Майеру, поскольку мы, не раздумывая, постоянно применяем поня­тие «закономерного развития». Так, например, тот факт, что из человеческого зародыша возник или возникает человек, представляется нам действительно закономерным раз-витием, а между тем нет никакого сомнения в том, что внешние «случайные» события или «патологическое» пред­расположение могут привести и к «иному результату». Следовательно, в полемике с теоретиками «развития» речь может идти только о правильном понимании и огра­ничении логического смысла понятия «развития» — просто устранить это понятие с помощью приведенных аргумен­тов невозможно. Лучшим примером может служить сам Э. Майер. Ведь уже через две страницы [на с. 27] в примечании, где устанавливается незыблемость (?) понятия «средние века», он действует вполне в духе схемы, которая была изложена в отвергнутом им впослед­ствии «Введении»; в тексте говорится, что слово «необ­ходимо» означает в истории только то, что «вероятность» (исторического следствия из данных условий) «достигает очень высокой степени, что все развитие стремится к определенному событию». Ничего другого он ведь и не хотел сказать в своем замечании об объединении Гер­мании. Если же Майер при этом подчеркивает, что упо­мянутое событие могло бы, несмотря на все это, эвенту­ально и не произойти, то достаточно вспомнить, что он даже в астрономических исчислениях допускал возмож­ность «помех» со стороны изменивших свою траекторию космических тел. В самом деле, и в этом смысле между историческими событиями и индивидуальными явлениями природы нет разницы. Как только при объяснении явле­ний природы (подробное рассмотрение этой проблемы здесь увело бы нас слишком далеко14) речь заходит о конкретных событиях, суждение о необходимости ока­зывается отнюдь не единственной и даже не преобладаю­щей формой, в которой выступает категория причинности. Вряд ли мы ошибемся, предположив, что недоверие Э. Майера к понятию «развития» проистекает из его полемики с Ю. Вельхаузеном, в которой речь шла глав­ным образом (хотя и не только) о противоположных пониманиях следующего вопроса: надлежит ли толковать «развитие» иудаизма как некий «внутренний» процесс («эволюционно») или как следствие вмешательства