Лекция: Последовательность исторических ступеней и поставленная задача

Остановимся на том, что нам позволит сказать решающее: эпохи или ве­ликие явления художественного постижения смысла входили в движение истории преимущественно, как было показано, благодаря соприкоснове­нию того или иного преобразующего видение сознания с новым или по-новому увиденным посредством сознания бытием. Это эпохи и явления, которые находились в меняющемся отношении к никогда не прекращаю­щейся борьбе людей за общее понимающее и формирующее осмысление сво­его существования. Даже наивысшие достигнутые универсальные толкова­ния и формирования жизни, основанные на стремлении осуществить смысл, — мы это видели — даже там, где они в истории как будто, если рас­сматривать их трезво, завершились практической реализацией, все-таки представляют собой только тенденции к осуществлению смысла. Это отно­сится к тем осуществлениям смысла, которые направлены на прямое фор­мирование существования. Но еще больше, разумеется, к художественным, которые ограничиваются озаряющим воздействием.

Поток витальности всегда и повсюду остается исторически подлинно мощным. Под его воздействием связанные с трансцендентностью уни­версальные толкования, стремящиеся придать ему смысл, создают на да­леком Востоке строения, стоящие тысячелетиями. Но и там, где он не так, как на Западе, разрушает их в сравнительно короткие сроки, он дви­жется среди них и в них по своей собственной воле. Подлинная жизнь, невзирая на все смысловые ограничения, в целом повсюду определена только волей, точнее, нерушимо сильно брутальным началом, которое нигде не может быть действительно уловлено, а лишь иногда, как это совершается на Западе, динамизируется посредством излучающего смысл давления в непредвиденном направлении, в котором витальное псе равно, хотя и иным образом, находит свое выражение. Особенность переходного периода с 1500/1600 г. состоит только в том, что эти всегда наличные витальные силы и их борьба, которая обыч­но действует в виде повсюду существующих поднимающихся и падаю­щих волн, превращаются в мощные эволюционные факторы, действую­щие по собственным законам. Таков современный капитализм в соци­ально-структурной сфере, такова основанная на развивающейся эмпири­ческой науке современная техника; оба эти фактора привели современ­ное массовое общество к результатам, анализируемым нами в данной работе. Мы не скрыли, напротив, пытались показать, что развитие при­вело в той или иной форме все человечество в его политической и духов­но свободной сфере посредством дезинтегрирующего техницизма, с од­ной стороны, и посредством присущих ему методов в соединении со свя­занным с этим распадом ценностей и смысла и с сопутствующим этому практическим нигилизмом — с другой, к краю бездны, до сих пор чело­вечеству в его истории неведомому.

Что может служить опорой тому, на что мы указывали как на возмож­ное позитивное и спасительное в этой опасной ситуации, если мы видим его в великой исторической перспективе, в перспективе установления смысла и распада смысла в истории?

Ответ кажется по сравнению с властью чисто фактических историчес­ких сил мало утешительным. Но он все-таки не вполне лишен значения. В своей последней основе этот ответ прост: наряду с мыслительными средствами происходящего процесса сознания, о котором мы говорили, и наряду со связанной с ним технократической частью процесса цивили­зации, которые совместно проходят по ступеням истории, существует в качестве глубочайшего ядра процесса цивилизации подлинная сфера раз­вития сознания; в ней сознание, рожденное просто из непосредственно­го опыта, действует как свет, освещающий все большие части внутрен­него и внешнего существования, и придает ему форму рефлексии, при­нятой самостью. Ступени сознания, которые создаются в ходе такой рас­ширяющейся, связанной с непосредственным опытом рефлексии, не яв­ляются полностью ступенями мышления. Они, правда, несомненно таковы в значительной степени, а именно поскольку эволюция интел­лектуального, а также диалектически логического мышления отражает­ся и на состояниях рефлексии, которые ощущаются мысляще рефлекти­рующим как существенное по своему жизненно или бытийно экзистен­циальному значению.

Однако как единичный человек рефлектирует не только исходя из переданных ему или возникших в нем ясно сформулированных состоя­ний мышления и становится «старше» в смысле большей способности к рефлексии, а становится таковым прежде всего и совершенно непосред­ственно и непрестанно благодаря своему переживанию, выражающемуся в непосредственном опыте, которому мышление лишь помогает, — так и человечество.

Правда, говорят, что история, т. е. опыт, ничему человечество не учит. Это, конечно, верно в том смысле, что и отдельного человека опыт мо­жет ничему не учить, даже если он повышает уровень его способности рефлектировать. Всегда возникает вопрос, могут ли и каким образом мо­гут быть сублимированы, отклонены или заглушены витальные силы задатков, которые при действии следующей из опыта рефлексии озаряются сознанием. Все-таки, хотя человек и не учится ничему, способному по­давить чисто инстинктивное влечение, существует разница между убий­ством, совершаемым ребенком, не обладающим ни ясным сознанием, ни пониманием того, что он делает, и сознательно — взрослым человеком. То же относится и к каждому народу и ко всему медленно развивающе­муся сознанию всего человечества. Следовательно, существует то, что мы можем назвать в значительной степени независимыми от развивающего­ся процесса мышления исконными глубинами сознания. Человечество в этом отношении несомненно расчленено. Оно совершенно различно по своему, так сказать, «историческому» возрасту сознания. В этом смысле можно сказать, что существуют более молодые, более развитые и более отсталые его части. И каждый народ так же в своих различных слоях, ра­зумеется, и индивидах, стоит на совершенно различных по своему раз­витию ступенях сознания. Поэтому определение народов как молодых и как старых справедливо постольку, поскольку в зависимости от времени вступления и историю, и особенно от судьбы и жизни народа, достигну­тая благодаря опыту высота сознания, прежде всего его глубина и широ­та, даже при одинаковом уровне мышления совершенно различны.

То, что процесс человеческого сознания проходит как расчлененный и движущийся по ступеням, от всего этого не меняется. Прежде всего ничего не меняет в сущности этого факта то, что какая-либо исконно достигнутая в движении ступень сознания, получившая благодаря мыс­ленной формулировке способность быть заимствованной, может, не­смотря на разницу в сознании, молниеносно получить универсальное распространение, так же, как какие-либо элементы чисто цивилизатор­ского или чисто технического характера. Примером может служить се­годняшняя пандемократия, которая в своих мыслительных формулиров­ках не обращает внимания на подлинный уровень сознания.

Если ясно представить себе это, то становится очевидным двоякое: во-первых, само по себе каждое такое расширение и углубление созна­ния, следовательно, каждая достигнутая ступень сознания, есть чистая фактичность без собственного смыслового содержания. Она может ос­таваться таковой, даже если кажется, что она связана с каким-то смыс­ловым содержанием, которое, однако, получает способность к распрос­транению только посредством убедительной мыслительной формулиров­ки без соответствующего внутреннего опыта; в этом случае она реципи­руется как нечто техническое, в известной степени механически. Я скло­нен определять это как автоматизированное изменение сознания, кото­рое не обязательно связано с углублением и внутренним расширением, но может быть, пожалуй, ступенью, ведущей к нему. Подобное автома­тизированное, преимущественно внешне мысленно переданное измене­ние сознания может быть использовано для искажения исконно данно­го чистым подлинного содержания сознания, как мы это в гигантской степени видим в нынешнем террористическом советизме; под мысли­тельно фальсифицированным знаменем эгалитарной пандемократии он использует углубление сознания, создавшего в XVIII в. новое понимание человечности, для обоснования новой по видимости ступени сознания, которая на практике означает величайшую опасность для человечества. Во-вторых, ясно, и это для нас наиболее важно, следующее: каждое углубление и расширение степени сознания, в которое вводится новый образ человека и его существования, может быть и было в великом исто­рическом процессе посредством того или иного соприкосновения с це­лостностью жизни отправным пунктом либо нового толкования смысла всего существования, либо хотя бы попыткой внесения в него смысла. Ибо каждое такое расширение и углубление приводит в человеке к но­вому действию комплекс универсализирующих сил, содержащихся в об­щем комплексе сил существования, частью которых является и он.

В этом смысле история есть все новое и все более глубокое проник­новение этих универсализирующих сил в человека со стороны сознания, которое ведет к констатированным нами все новым попыткам осуществ­ления в ней смысла; на краях этих попыток как бы рассыпаны художе­ственные реализации смысла, и это погружение приводит, как мы можем теперь сказать, человека к более глубокому и одновременно более высо­кому уровню, покоящемуся на предшествующих ступенях, на котором человек может теперь потенциально продолжать существовать.

Таким образом как намеченный здесь процесс все новых попыток универсального осмысления бытия, так и те своеобразные соприкосно­вения, к которым мы преимущественно сводили катарсис художествен­ной ритмизации, получают понятное членение по ступеням и толкова­ние; находящийся на последней достигнутой ступени человек, если он свободен и достаточно объективен, не может не обозревать этот в изве­стной степени ведущий к нему процесс.

В это видение ему надлежит ввести свой рассмотренный нами рань­ше непосредственный трансцендентный опыт. И это воспринятое таким образом членение на ступени вместе с его непосредственным трансцен­дентным опытом сообщает человеку его сегодняшнюю задачу.

Мы, люди Запада, не имеем права формулировать эту задачу для всего человечества. Мы даже не можем, вероятно, требовать, чтобы членение на ступени, в конце которого мы видим себя, виделось бы во всем мире в совершенно тех же очертаниях, которые сегодня различаем мы. Предо­ставим поэтому Востоку видеть членение на ступени и сегодняшнюю ситуацию по-своему. И поймем вместе с тем, что повсюду, куда прони­кает советизм, первоначально достигнутый на Западе уровень сознания становится в автоматизированном мыслительном искажении первона­чально заложенных в него душевных возможностей величайшей явной опасностью для всего мира. Для тех же, кто принадлежит подлинному Западу, следовательно, прежде всего для нас, западных европейцев, эти ступени и заключенная в них историческая задача, как мне кажется, ясны и неизбежны.

Ступени сознания, которые ведут нас к выполнению нашей сегод­няшней задачи, упрощенно говоря, — да простят мне повторение, — яв­ляются выражением впервые достигнутого в поздней античности в соче­тании с христианством озарения светом себя и своего существования, в тени которого находится переданная нам ранее достигнутая греками вер­шина трагического видения бытия. Оно возродилось на фоне достигну­того в европейском западном христианстве нового уровня человеческо­го сознания в упомянутых великих людях эпохи Возрождения. Последняя же великая, продолжающая христианство ступень нового видения человечности была достигнута в XVIII в.

Мы должны любым способом, минуя падающее развитие человече­ства в XIX в. и ужас, последовавший за этим падением, пытаться устано­вить связь с озарениями и углублениями сознания того времени.

Именно это мы и пытались наметить в данной работе. Теперь мы ви­дим, что стоим перед этой попыткой, продуманной нами, на созданной развитием человеческого сознания последовательности ступеней исто­рии, которая взывает к нам, желая в нас продолжаться.

Нам неизвестно, куда приведет эта попытка в сочетании с другими ве­ликими течениями в историческом процессе, с которыми она должна всту­пить в связь. Однако позорным было бы в тревожной ситуации, сложив­шейся из фальсифицирующей автоматизации сознания в сегодняшнем со­ветском эгалитаризме и в его пропагандистской войне, прятать голову в пе­сок. Так же, как, с другой стороны, слишком дешевой была бы попытка провозгласить в условиях описанных функционалистских социоструктурных и технократических тенденций к распаду, даже к уничтожению, в тепе­решнюю эпоху массовизации какой-либо глобальный призыв к спасению, например, такого рода, как «спасение посредством духовного господства над техникой». Мы находимся в мире, непоправимо искаженном самим чело­векам. Нам надлежит реалистически ориентироваться перед лицом этой опасности и, насколько это возможно, устранить ее.

Однако подлинной несостоятельностью является делать вид, как это сегодня часто бывает, будто мы не знаем, что предпринять. Надо спасать смысл существования посредством внедрения этого смысла в витально ренатурализованную и ставшую очень брутальной жизнь. При этом в первую очередь надо спасать человека и придать ему силу воздействия. Эту поистине однозначную задачу внедрения смысла ставит перед нами сегодня наша сложная история. Сказанное здесь должно способствовать мобилизации всего повседневного внутреннего и внешнего опыта и, на­сколько это удастся, положить его в основу и усилить им очень древнее воззрение человека на сущность бытия; это воззрение надлежит ввести I! общее, соответствующее сегодняшней ситуации видение существова­ния, в котором человек рассматривается в своем единстве и своей слож­ности со всеми присущими ей безднами.

Следует совершить абсолютное по своему характеру действие. Одна­ко оно представляет собой не более чем результат одной ступени в оза­рении сознания, которое сама история определяет как осуществляемое. Оно дает прочную и в принципе очерченную возможность действия. И этого достаточно. Задание состоит в том, чтобы действовать в рамках этой возможности. Короче говоря, чтобы видеть существование и одно­временно человека в его правильно понятой многослойности, глубине, но и в имманентных ему возможностях возвышения и освобождения так, чтобы утверждалась вся сложность со всеми ее безднами. И при этом, добавим скромно, проявить немного мужества в этой охватывающей все названные бездны сфере, при по-человечески открытом поведении, вы­казывая мягкость по отношению к другим и строгость по отношению ксебе, — при выполнении этого, как нам кажется, доброго и закаляющего нас задания.