Лекция: Результаты истории и витальные силы.

Каждая универсализирующе толкующая историко-социологическая ин­терпретация, стремящаяся пояснить судьбу сегодняшнего последнего типа третьего человека и, как это был сделано в последних главах, отчет­ливо показать решающие черты видения, в котором может быть утверж­дено его существование, должна одновременно пытаться дать картину того, в каком освещенном изнутри, историческом процессе ему надле­жит видеть себя и какое значение этот процесс имеет для его существо­вания и самоосуществления.

Все это было вначале сказано в известной степени сжато и как бы ос­вещено извне. Однако при более пристальном рассмотрении возникает ряд дискуссионных вопросов, которые не подведут итог всему нашему исследованию, но все-таки могут служить в известной степени осново­полагающими выводами.

Речь идет о смысле истории для сегодняшнего человека.

Есть ли во всемирной истории нечто большее, чем своего рода ритми­зация, которая позволяет возникнуть в ней чему-то осмысленному для типа человека, представляемого нами? Существует ли, как утверждалось в более ранних, преимущественно в философских, а также в социологических интерпретациях, общий смысл в ее процессе? Или, если исходя из человеческих возможностей, это не может быть обнаружено в фактах, способен ли человек внести в чисто фактический исторический процесс, в котором он пребывает в целом как некая данность, осмысленные осу­ществления? И в каких областях истории он может это совершить? Ка­ково это осуществление смысла?

Ясны два момента: если и поскольку в истории существует смысл, то в этом находит свое выражение нечто метаисторическое в ней, которое, правда, не должно быть совершенно внеисторичным, но должно коре­ниться вне ее релятивистского процесса, в области абсолютного. Выра­женное в нашей терминологии, это может быть только осуществлением универсализирующих, ведущих к катарсису имманентно трансцендент­ных сил. Это может быть лишь следствием того, что данные силы иног­да преобладают или играют роль в исторических действиях людей.

Ясно, во-вторых: Чтобы обнаружить проявление действия этих сил в истории и получить таким образом ответ на ранее поставленные вопро­сы, не следует принимать во внимание только какие-нибудь общие по­ложения. Истории надо задавать вполне конкретные вопросы; и к тому же открыто и ясно совершать по отношению к данному то, что общая философия истории или социология обычно, не признаваясь в этом пря­мо, не совершали. (Исключение составляет очень точный в понятийном определении Шиллер). Надо исходить из результатов, которые совокуп­ность исторических событий предлагает наблюдателю во время его на­блюдения, чтобы затем проследить образование этих результатов вплоть до их познаваемых корней и, суммируя, получить общее воззрение на их осуществление.

То, что мы до сих пор пытались совершить в этой работе, относится к такого рода исследованию. Для сведения результатов воедино необхо­димы лишь некоторые дополнения, чтобы затем поставить общей карти­не вопросы о толковании смысла или возможности смысла.

Я не повторяю поэтому сказанное раньше и говорю о некоторых до сих пор еще не затронутых результатах.

Очевидно следующее: вопрос, в какой степени в историческом про­цессе различимо нечто осмысленное, принимает такую форму: в какой степени человеческие действия вводят в исторический процесс универсализирующие тенденции трансцендентности и как это происходит?

Прежде чем мы перейдем к этому решающему вопросу, уже затрону­тому нами раньше с другой стороны, нам следует, как было сказано, ло­яльно, с возможной остротой выделить из большой массы окружающих нас исторических результатов еще несколько, которые по крайней мере сегодня дополнительно к уже рассмотренным опасностям для человека и человечности в наибольшей степени свидетельствуют против осмыслен­ности истории.

Что значит, если столь опасная человеку в его внутренней замкнуто­сти техника предоставляет ему сегодня в качестве результата историчес­кого развития оружие, уже одно из которых, водородная бомба, будучи применено, уничтожило бы целую область со всем ее населением? Что означает, если при современном напряжении в мире несомненно гуман­ный президент Соединенных Штатов считает необходимым, невзирая на ужас привлеченных к этому физиков, создавать на обнесенной колючей проволокой, изолированной различными способами территории своей страны при полной секретности подобное страшное оружие, потому что прежнее средство уничтожения, полностью разрушающее целые города, урановая бомба, теперь вследствие предательского сообщения тайн тех­нологии также производится соревнующейся с США страной? Что озна­чает это ужасное наваждение, решающий результат войны, в которой ответственным за нее народом в лице его правящей клики были сожже­ны в газовых камерах и иным образом уничтожены миллионы согнанных из всей Европы евреев (мужчин, женщин, детей), в которой в союзе с Россией была уничтожена вся польская интеллигенция? Что все это зна­чит в такое время, когда затем от 11 до 12 млн. этого народа были изгна­ны из их 700 лет тому назад завоеванной родины в никуда и были вынуж­дены осесть в разоренной области Германии, где в значительно большей степени, чем фабрики, были уничтожены массированными бомбовыми ударами почти все большие города с их невозвратимыми произведения­ми искусства. О чем это свидетельствует в такое время, когда блок совет­ских государств приговаривает к принудительному труду и медленной смерти 10-20 млн., среди которых несомненно есть сотни тысячи немец­ких военнопленных? В такое время, когда во многих областях, в том чис­ле и в одном из фрагментов Германии, давление террора столь велико, что тысячи людей, невзирая на все проволочные заграждения, ежеднев­но бегут оттуда, оставляя все свое имущество, в результате чего всей зоне грозит обезлюдение, и это в конце концов завершается явно безнадежным отчаянным сопротивлением? И все это только связанный со Второй мировой войной чрезвычайно отчетливый симптом значительно более общего положения. Бремя террора и взаимная национальная и конфессиональная вражда настолько возросли в нынешний, начавшийся в 1914 г. исторический период, что его следует назвать временем величайших исторических переселений и сдвигов по всей Земле, перемещения масс, вызванного страхом и нуждой, вследствие чего во всемирной Организации Объединенных Наций пришлось создать большой отдел, задача которого регулировать и смягчать нужду в беспрерывном теллурическом потоке беженцев. Я прекращаю краткое описание присущего этой новой исторической эпохе страшного, выпестованного ею варварства.

Что означает оно, если не полное банкротство истории в данную эпоху, которое не могут скрыть все гуманные меры по смягчению сложившейся ситуации, — тогда как история ведь должна была быть, как полагали, подлинным развитием человечности?

Можно, конечно, толковать все это как болезненные явления перехода к третьему большому мировому периоду, в начале которого мы в данный момент находимся. Но это ничего не меняет в том, что они представляют собой по сравнению со всем предшествующим в истории в увеличенной до гигантских размеров мерзости один из очевидных «результатов» предшествующего исторического развития.

Но как выглядят очертания нового мирового периода, к которому мы движемся, проходя уже почти полстолетия подобное чистилище? Хотя о грядущей реальности будущего мы, конечно, ничего не можем знать, эти очертания проступают в виде силуэта возможного страшного столкновения двух гигантских могущественных образований, которые рьяно к этому столкновению готовятся; и если оно действительно произойдет и будет со­вершено с применением имеющихся сегодня средств разрушения, то там, где эти средства будут применены, от человечества и существующих благ культуры и цивилизации ничего не останется. Трудно требовать от жителя страны, от которой, вследствие ее промежуточного положения между двумя сражающимися гигантами при таком столкновении почти ничего не ос­танется, ни от ее истории, ни от ее населения, чтобы он ощущал это разре­шение сегодняшнего напряжения в мире как прогресс культуры. Даже если он согласится с тем, что его страна и его народ должны быть принесены в жертву на алтарь мировых событий, он, глядя сквозь столбы своей уже раз­дробленной отчизны, вынужден опасаться, что принесенная жертва окажет­ся в историческом смысле бесполезной. Ибо даже если страна одного из мо­гущественных противников осталась бы неразрушенной, общие послед­ствия, которые во всей их масштабе предвидеть невозможно, были бы в гло­бальном смысле таковы, что выжившей области не доставит радость ее по­беда на разрушенной вплоть до целых континентов и пропитанной ненави­стью Земле. Окруженная горечью, она стояла бы буквально перед концом истории и перед необходимостью начать все сначала — перед трудностями, которые представить себе сегодня невозможно.

Когда мы в данной работе говорили о конце истории, то в основе все­го сказанного лежала предпосылка, что этот жуткий технологический конец не произойдет. И либо, — хотя это, к сожалению, не слишком ве­роятно, — в будущей решающей борьбе самые страшные, грозящие гибелью виды оружия не будут применены, либо — из этого предположе­ния мы действительно исходили — само существование этого оружия, поскольку оно, хотя и в различной степени завершенности, имеется у обеих сторон, служит своего рода защитой от начала этой решающей то­тальной войны, ибо риск гибели стал слишком велик для обеих сторон.

Рассмотрим это как исторический результат, останавливаясь на фак­тах прошлого.

Представить себе, что нынешнее состояние соревнования в вооружении, не завершающееся войной, станет длительным, означает предположить, что существование мира будет длительной жизнью на краю бездны. В этом есть что-то верное, поскольку нынешнее напряжение в сочетании со всеми сред­ствами уничтожения сохраняется. Современное психическое состояние в Соединенных Штатах, вынужденных нести наибольшее бремя «на свобод­ной стороне», лишь с трудом, с большим трудом, мирится с этой ситуаци­ей. И совершенно очевидно, что другие страны, находящиеся на той же сто­роне, должны сделать все возможное, чтобы несколько облегчить это бре­мя. Если они это сделают, то могут считать, что существование на краю без­дны с тех пор, как возникло напряжение, — во всяком случае поскольку речь идет о Германии, первой жертве катастрофы, — уже с конца войны яв­ляется их существованием. И что они учатся жить таким образом, даже если они не находятся в положении, подобном положению жителей Берлина, где население более чем в 2 млн., мужественно, без всякой надежды на изме­нение ситуации продолжает свое существование, хотя в буквальном смыс­ле слова с петлей на шее.

В некоторой перспективе в эпоху, когда проблема сокращения роста населения станет по своему значению острее проблемы напряжения, можно рассчитывать на то, что острота этого напряжения в известной степени спадет, — если население Запада не утратит самообладания.

Не следует надеяться на то, что в этом случае наступит такое умиротворение в мире и возможность столь радикальной его организации, ко­торая исключит дальнейшее вооружение. Сколь ни необходима при тех­нической унификации Земли и будущем единстве ее судьбы всемирная организация, которая в виде Объединенных Наций уже существует, хотя и сталкивается с большими трудностями, сколь ни желательно и возмож­но ее усиливающееся влияние, надо было бы не иметь никакого понятия о действии витальных сил в мире и в истории, чтобы верить в возмож­ность с помощью каких-либо чудесных средств остановить их действие. Если удастся постепенно ослабить разжигаемую восточной стороной не­нависть и раздуваемые там эсхатологические надежды посредством по­нимания общего интереса в предотвращении мировой катастрофы и до­биться участия в совместных действиях, этого хватит только для избав­ления от постоянной угрозы самого страшного, но не приведет к готов­ности подчиниться чужой воле, которая была бы способна осуществить полный действенный контроль. Мир изменится, но не настолько, чтобы он превратился внезапно в место пребывания послушных детей. Он из­менится таким образам, что на том или ином пути возможность общей мировой катастрофы станет все менее вероятной. Я не вижу практичес­кого пути, несмотря на все чрезвычайно желательные соглашения о со­кращении вооружений, полностью исключить возможность катастрофы.

Я питаю лишь надежду на то, что она постепенно будет в какой-то мере замирать. Соперничество же сил, поскольку они витальны, сохранится.

Тем самым вновь приблизится то же состояние, правда, на другом уровне, которое всегда было в истории, насколько она нам известна. I? опасности люди жили всегда. В первый длительный период она состояла в постоянном вторжении потока переселенцев при беспрерывно воз­никавших сражениях в перенаселенных областях. Ara pads Августа была на тогдашнем Западе едва ли не иронически воспринимаемым символом достигнутого и ожидаемого длительного мира, внутри которого вскоре и несколько иных формах возникли и продолжались не только внешние, но и внутренние войны. В переходный период с 1500/1600 гг. Европа, ее основная область, пребывала в кровавой борьбе между возникающими современными государствами, которой сопутствовали не только мирные, но и жестокие насильственные завоевания по всей Земле. В XVIII в., во второй его половине, удалось как будто достигнуть своего рода мирной передышки, психологическое действие которой Гёте хорошо описал в «Поэзии и правде». За ней, однако, вскоре последовала революционная борьба и наполеоновские войны. А когда в 70-х годах XIX в. после вой­ны между Францией и Германией, которой предшествовала почти соро­калетняя передышка до Крымской войны, также наступило положение, похожее по крайней мере на — пусть даже вооруженную — передышку, выступил Ницше и бросил клич психической опасности доместикации. Он не предвидел, что непосредственно вслед за этим с 1880 г. наступит заключительный акт борьбы за капиталистический раздел мира, этот зак­лючительный акт, который явится прелюдией к бойне мировых войн.

На рубеже веков Шиллер, провозвестник истории как развития гуманности, уже в 1802 г. писал под впечатлением Французской революции и разгар наполеоновских завоеваний: мир как предмет истории есть в сущности не что иное, как арена постоянного конфликта между силами природы и их борьбы со свободой человека. Во всяком случае, если мы принимаем для объективного толкования смысла истории в качестве главного значения постоянно присутствующих в человеке и в истории чисто витальных сил, мы должны, как в конечном итоге честно признал и этот идеалист, сказать: существование на краю бездны в ожидании войны есть историческое существование человека. Правда, сегодня мы живем в особенной, никогда ранее не существовавшей опасности, грозящей этому существованию. Однако окажется ли при уменьшении существующего напряжения сдерживающая всемирная организация сильнее или слабее, историческое существование останется тем же. Ибо витальные силы, которые служат одним из его условий, всегда остаются неизменными.