Лекция: Тверской государственный университет 11 страница

Фактически же продуктивное действие, как и любое иное, происхо­дит среди людей. Более того, именно оно, преобразуя ситуацию, непос­редственно касается тех, среди кого (в чьей среде) происходит. Вольно или невольно, оно всегда к ним обращено (рис. 13). Обращено в силу того, что меняет и их ситуацию, их способы и условия жизни, будь то изменение реальной жизненной среды или способа ее видения (напри­мер, в создании художественного или научного произведения). В этом смысле продуктивное действие всегда и с необходимостью одновременно является и жестом — выражением того или иного отношения к окру­жающим, а они, в свою очередь, необходимо оказываются так или иначе

130

причастными творческому акту и участвующими в его событии. Таким образом творец (тот или те, кто осуществляет продуктивное действие) вольно или невольно, но необходимо оказывается посредником между его замыслом и другими людьми, а само продуктивное действие необхо­димо и фактически выступает как значащее. И наоборот: как значащее (обретающее место в мире) может выступить лишь действие творца.

Рекомендуемая литература

Лосев А.Ф Диалектика творческого акта (краткий очерк)//Контекст

1981 М, 1982

Пономарев Я.А. Психика и интуиция. М., 1967.

Пономарев Я.А Психология творчества М., 1976.

Эльконин Д.Б Психология игры. М, 1978.

Глава 7. ЗНАКОВОЕ ОПОСРЕДСТВОВАНИЕ И ТВОРЧЕСКИЙ АКТ

Исходная ситуация продуктивного действия. Зна­ковое опосредствование решения творческих за­дач. Слово и творческий акт.

7.1. В предыдущей главе продуктивное действие анализировалось как бы «со стороны», из внешней позиции. Это было необходимо для того, чтобы выделить его центральный момент — переход от действия по построению чего-либо к действию самого этого построения (Д1 — Д2). При этом как бы молчаливо допускалось, чтосам способ построения (Д1) \ же готов и известен. Понятно, что такое допущение неверно упрощает суть дела.

Психологический анализ продуктивного действия, включающего в себя и позицию самого действующего, должен начинаться с ответа на вопрос об исходной, первоначальной ситуации построения такого дейст­вия, т.е. о том, с чего фактически начинается творческий акт. Лишь описав эту ситуацию, можно понять, почему творчество — столь труд­ная работа и столь редкое явление, воспринимаемое как нечто исключи­тельное и из ряда вон выходящее.

В качестве исходной ситуации творческого акта может быть положен тот особый способ действия и мышления, который К. Дункср назвал «функциональной фиксированностью мысленного содержания» или «ф\ нкциональной фиксированностью прошлого опыта» (Дункср, 1965).

132

Имелась в виду и констатировалась в специальных экспериментальных ситуациях фиксированность (ригидность) как способов употребления закомых приемов при решении задач, так и значения элементов ситуа­ции — «функциональных значений» вещей (Вертгеймер, 1987; Дункер, 1965). Фиксированные и устойчивые «функциональные значения» зада­ют то, что К. Дункер называл «психологическим рельефом» ситуации, определяющим 'движение" человека в условиях задачи — способ ее решения, выделяя в этом «рельефе» болеее устойчивые и менее устойчи­вые элементы.

функциональная фиксированность (устойчивость оформленных спо­собов употребления вещей) является последствием такой ориентировки действия, в которую неосознанно допускается уже спроецированный и оформленный в материале ситуации способ «работы» предмета. При этом предмет уже самоопределен до действия с ним, уже имеет значение и место в среде; как бы уже ясно, на что он способен и годен, а на что — нет. Пространство возможного действия вещи уже предопределено и представлено так, будто могут варьироваться лишь отдельные ориенти­ры в этом пространстве; само пространство является не предметом, а допускаемой средой («эфиром»), в которой можно производить манипу­ляции с вещами. По выражению того же К. Дункера, дана «область поиска», и поиск идет в ней. Относительно этого (неосознанно допущен­ного) пространства и определяется задача — «цель в условиях» — т.е. именно оно задает меру соотнесения цели и условий. Считается, что эта мера уже объективно существует и ее предстоит лишь выделить.

Неявность пространства возможностей — его непредставленность в своих границах (т.е. как предмета) есть лишь иное определение нереф­лексивности действия. Функциональная фиксированность — одна из форм описания нерефлексивного и непроизвольного поведения. Мера рефлексивности и произвольности такого поведения задается узостью или широтой охвата отдельных предметов, находящихся на пути к цели, но ни в коем случае не охвата самого этого пути как целого и как бы завершенного. Таково в общих чертах принципиальное строение исход­ной ситуации творческого акта. Можно согласиться с гештальт психоло­гами в том, что творческий акт — это всегда преодоление функциональ­ной фиксированное™ прошлого опыта. Этот опыт и есть тот новый объект, который преодолевается в продуктивном действии.

7.2. Разговор о преодолении непроизвольных, т.е. извне (вне самого действующего) заданных форм действия заново подводит нас к тому вопросу, с которого мы начали работу — вопросу о знаковом опосредст-

вовании. В данном контексте это вопрос о том, является ли знаковое опосредствование необходимым моментом творческого акта.

Полный состав акта опосредствования (см. 2.11.) включает: 1) дейст­вие в обстоятельствах; 2) его «экран», в котором действующий видит свое действие (знак); 3) позицию, с которой ситуация действования видна полно и как целое.

Успешное опосредствование связано с переходом от непосредственно­го действования к позиции и с удерживанием самого этого перехода в знаке. Но ведь подобное изменение позиции — это и есть другое описа­ние результата того парадоксального действия, которое составляет твор­ческий акт. Иными словами, способом изменения позиции является представление своего действия в ситуации как действия с ситуацией. Лишь в такой трансформации среда действия может быть увидена как объект. (Вспомним примеры с черчением отрезка и геометрической фи­гуры: на рис. 8, 9 изменение способа видения выступает очень нагляд­но).

Как же возможна такая трансформация? Я уже почти ответил на этот вопрос в предыдущей главе, говоря о методе мышления — способе пред­ставления действия как творческого акта. Надо представить, вообра­зить и преобразить движение в среде как («как будто бы») ее преобра­зование и порождение. И лишь в таком представлении возникает новый предмет — место действия. Но что значит «представить как будто бы»? Это и значит изменить среду действия, увидеть се в отношении к налич­ной натуральной системе обстоятельств в большей или меньшей степени образно, метафорически, символически или даже сказачно-мифологи-чески.

Предположим, что я хочу представить мое движение в комнате от окна к двери как целостную, законченную траекторию, т.е. не как изме­нение положения точки, а как отрезок. Для этого я должен вообразить себе это движение, например, как «рассечение» пространства (или пола) комнаты. Но ведь это и есть образно-метафорическая форма представ­ления движения, посредством которой комната (или пол) увидена как материал, а мое движение — как его преобразование. Понятно, что на самом деле ни мое движение, ни пол таковыми не выглядят, но вместе с тем понятно и то, что в метафоре рассечения я «выдумал» лишь то, что скрыто присутствует на самом деле — бесконечно усилил претерпевание средой моего движения, тем самым выделив и ее и его. Подобными образно-символическими формами мы пользуемся сплошь и рядом, са­ми не замечая того (например, когда говорим про «водную гладь» и ее

«рассечение»кораблем). Действуем мы при этом по особой логике, кото­рую Я.Э. Голосовкер (1987) назвал логикой «имажинативного Абсолю­та» и отнес к логике мифа.

Даже если мы рассмотрим элементарный указательный жест, то убе­димся, что он предполагает либо выделение (вынесение и изоляцию) чего-то из наличных (естественных) связей, либо, наоборот, внесение чегсьлибо туда, где натурально (налично) этого нет. Символика и есть способ произвольного осуществления ориентировки таких действий.

7.3. Связь символа с осуществлением творческого акта наглядно вы­ступила в экспериментах по знаковому опосредствованию решения творческих задач, или," как их называют, «задач на соображение» (Эль-конин Б., 1981). Приведу некоторые результаты этой работы, не вдава­ясь в подробное описание и детали экспериментов.

Задача «на соображение» — традиционный объект в психологическом изучении творческого (продуктивного) мышления. Ее определяли как задачу, для решения которой решающему, во-первых, не нужны ника­кие специальные знания и, при этом, во-вторых, у него отсутствуют готовые способы (приемы, правила) решения.

Анализ подобных задач позволяет утверждать, что в основе их стро­ения лежит такая соотнесенность данных и требований, которая прово­цирует решающего на неосознанное допущение области поиска, в кото­рой заведомо не находится верное решение. Но еще более важно, что само это провоцирование приводит именно к неосознанности выбора области поиска, т.е. к тому, что пространство возможностей действия не выступает как особый предмет. Можно наблюдать, как в поисках реше­ния человек буквально «бьется, точно муха о стекло», и это, естественно, не приводит к успеху, поскольку он не видит границ собственного дей­ствия. Что же может являться предметом и формой (способом) опосред­ствования в таком поведении? Ведь посреднику нет смысла «подклады-вать» человеку нужные ориентиры для достижения результата, т.е., попросту, с разной степенью наглядности подсказывать верное решение задачи.

Можно сказать, что те эксперименты, результаты которых я намере­ваюсь бегло описать, являются попыткой ответа на этот вопрос: предме­том посредничества в данном случае должно и может быть самоопре­деление (определение места и границ возможного действия) в ситуации, а его формой — знаково-символистическое представление требуемых действий.

Рис 14

Приведу пример знакового опосредствования решения одной из за­дач. Задача «Мосг»- расстояние между квадратным островом и берегом, также имеющим форму квадрата, равно «а». С помощью двух дощечек длиной ровно по «а» каждая надо перекинуть мост с берега на остров (рис. 14а).

В этой задаче спровоцировано действие в области, задаваемой крат­чайшим расстоянием между берегом и островом (рис. 146). 1 ак и дейст­вовали испытуемые (ученики 3-9 классов) Ведь для достижения резуль­тата не хватает совсем «чуть-чуть» (рис 15а, б, в).

Рис 15

После нескольких неудачных попыток решения экспериментатор ме­нял формулировку задачи на следующую' «Требуется самими дощечка­ми как бы изменить форму водоема» Лишь несколько детей приняли задачу в такой формулировке и нашли верное решение. Для остальных экспериментатор вводит метафору разрезания водоема дощечками, го­воря: ' Представьте себе, что дощечки как бы разрезают водоем, меняя

его форму." Если дети не понимали, что это значит, экспериментатор приводил пример того, что он имеет в виду, изобра­жая на рисунке подобное «разрезание» (рис. 16). После этого у всех детей появ­лялись попытки действовать исходя из понимания сказанного (рис. 17а, б, в). Те дети, которые принимали метафору, находили верное решение задачи (рис. 18).

Итак, принятие образно-символиче­ской формы представления действия как изменения его же исходной ситуации приводит к верному решению творческой задачи, а неприня­тие — не приводит.

Непринятие образно-символической формы выражалось в том, что

«разрезание водоема» строилось само по себе (как ответ эксперимента­тору), а решение задачи — само по себе, т.е. «разрезание» не становилось иносказанием и изображением возможного пути решения.

Здесь мы сталкиваемся с тем, что Л.С. Выготский называл «обрати­мостью знаковой операции» (Собр.соч.,
т. 6, с. 61—65). Ясно, что дело вовсе не в
том, чтобы в соответствии с требования­
ми задачи реально осуществить эту «опе­
рацию» (разрезание). В самом образе мо­
ста как «разрезающего» снимается воп­
рос о нужной связи дощечек, который
был основным для решающего до введе­
ния в решение символической формы
1Q (см. рис. 14). После ее введения решаю-

щему надлежит снова вернуться к вопросу о реальной конструкции, но на этот раз — удерживая значение моста как разрезающего водоем. В опосредствовании решения следующей задачи феномен обратимости оказался более развернутым и открылся полнее.

Для решения задачи «Шесть спичек» (из 6 спичек требуется постро­ить 4 равных равносторонних треугольника) характерно то, что испыту­емые пытаются достигнуть результата, действуя лишь в плоскости и не выходя в трехмерное пространство, но при этом не выделяют саму пло­скость как особый предмет — носитель возможных ориентиров действия (Богоявленская, 1969; Дункер, 1965; Леонтьев, 1983, т. 2; Рейд, 1965; Рубинштейн, 1958).

Невыделенность и непредставленность той ситуации, относительно которой строится результат, провоцируют неверный путь поиска в ре­шении этой задачи и поэтому при опосредствовании нельзя прямо выде­лить исходную ситуацию действия (указать на нее).

Неверный путь поиска провоцируется за счет того, что целостная исходная ситуация (плоскость) выступает как набор кажущихся уже известными ориентиров действия (точек на плоскости). Эта «кажи­мость» возникает тогда, когда способ построения одного треугольника переносится на построение объединения треугольников, но сам этот перенос не становится для решающего предметом размышления. Для опосредствования решения задачи «Шесть спичек» необходимо специ­ально выявить и оформить неявно содержащийся в исходной ситуации и неявно допускаемый решающим образец развертывания действий. Именно так, через представление развертывания требуемых действий «на языке» исходной ситуации, опосредствовалось решение задачи «Мост».

На задачу «Шесть спичек» такой способ опосредствования прямо пе­ренести нельзя. В составе данных этой задачи нет пространственно вы­деленной исходной ситуации —не на что обращать требуемые действия и не в чем их оформлять. Необходимо было найти ту форму, в которой развертывание требуемых действий было бы представлено как постро­ение (порождение) их же исходной ситуации, т.е. как построение некой формы пространства. При этом в виде формы пространства должен быть вынесен во вне неверный способ развертывания требуемых действий и в таком виде, т.е. в виде предмета, этот способ должен стать объектом преобразования.

Изображение процесса объединения треугольников (перехода от по­строения одного треугольника к построению другого) в виде оформления

138

пространства и должно быть содержанием посреднического действия. В этом действии должен строиться такой переход между построением ре­зультата (связью треугольников) и построением исходной ситуации (формой пространства), при котором способ построения результата обо­рачивается построением исходной ситуации.

Было выдвинуто предположение, что этого можно достичь, если объ­единение треугольников представить как их движение друг относитель­но друга. Построение, изображение и обобщенное описание этого дви­жения должно было стать содержанием посреднического действия.

Эксперименты, реализующие это предложение, проводились одно­временно с двумя испытуемыми. Каждый из них работал с определен­ным материалом: один с шестью карандашами, другой с четырьмя рав­носторонними треугольниками, вырезанными из толстого картона.

На первом этапе эксперимента (построение знаково-символической формы) действия испытуемых регламентировались следующими требо­ваниями: 1) размещение треугольников — образец для размещения ка­рандашей; 2) испытуемый, работающий с карандашами, должен остано­вить партнера тогда, когда возможности (варианты) размещения каран­дашей будут исчерпаны. Испытуемые довольно быстро приходили к такой связи треугольников, при которой исчерпываются возможности действия карандашами (рис. 19).

Тогда экспериментатор убирал один из треугольников, на место его вершины клал маленький винтик и говорил, что этот винтик изображает вершину убранного треугольника и что движением этой «вершины» от­носительно оставшегося треугольника надо искать нужную связь двух треугольников — такую, к которой можно присоединить третий и чет­вертый треугольники. По мере того, как испытуемые пробовали реали-

139

зовать эту инструкцию (первый двигал «вершину» относительно остав­шегося треугольника, второй — один из треугольников относительно другого), экспериментатор давал новые задания: а) изобразить и опи­сать (назвать словом) то движение, которое не подходит для решения задачи (рис. 20), б) перестроить его и построить то движение (а не связь треугольников), которое подходит для ее решения.

Изображение и описание движения «вершины» как направления ее движения относительно оставшегося треугольника (например, как «дви­жения вокруг» треугольника) вне фиксации множества тех связей треу­гольников, которые являются моментами этого движения, и должно было выступить как форма пространства. Изображение (и описание) движения должно было быть той знаково-символической формой, в ко­торой развертывание требуемых действий (связывание треугольников) было бы представлено как построение их же исходной ситуации (формы пространства).

Аналогично тому, как символическое действие в задаче «Мост» (раз­резание водоема) служило посредником перехода от связей дощечек к форме водоема, построение и изображение движения одного треуголь­ника относительно другого должно было служить посредником перехода от связей фигур к форме пространства, и наоборот, от формы простран­ства к связям фигур.

Итогом проведения этой серии экспериментов (так же, как и итогом серии экспериментов с задачей «Мост») было установление соответствия между принятием символа и верным решением задачи. Однако в отли­чие от серии, где опосредствовалось решение задачи «Мост», в описыва­емой серии экспериментов сам процесс принятия символа был выражен рельефнее, что позволило нам построить предположения о формах при­нятия знаково-символического опосредствования.

Мы наблюдали несколько типов неверного построения («натурализа­ции») знаково-символического действия.

Для первоготипа характерно использование движения «вершины» как средства планомерного опробования и фиксации различных распо­ложений треугольников. Для действовавших таким образом испытуе­мых движение было совокупностью «ходов» вершины. Изображениедви-жения вершины было затруднено, а если и строилось, то оставалось фиксацией множества расположений треугольников «ходов» и не стано­вилось описанием на «языке» пространства единого способа их получе­ния.

140

Для второготипа характерно противопоставление не направле­ний, а точных рисунков траекторий движения «вершины». Например, движению по кругу противопоставлялось «квадратное», «треугольное» или «волнистое». Такие траектории не могут быть соотнесены с требова­ниями задачи. Построение и изображение «круглых», «квадратных» и «треугольных» движений вершины было не обозначением требуемых действий, а не имеющим отношения к решению задачи ответом на воп­рос экспериментатора: «Какое движение не подходит?» Испытуемые, демонстрировавшие этот тип действования, спонтанно переходили на непосредственное решение задачи — решение, не означенное изображе­нием и описанием движения.

При третьемтипе построения переходного действия испытуемые строили изображение неподходящего направления движения вершины. Они, например, говорили, что не подходит движение «вокруг» треуголь­ника или даже «движение в области вокруг треугольника». Но в движе­ниях самих треугольников друг относительно друга и в построении ре­зультата из карандашей или треугольников эти испытуемые не могли перестроить неподходящее движение «вершины». Движение треуголь­ников оставалось лишь реализацией и копированием направления дви­жения «вершины», а не его «переводом» на язык реального (а не изобра­зительного) действия.

Приведенные нами три типа решений можно считать формами «не­принятия» знакового опосредствования. Ни один из испытуемых, дейст­вовавших таким образом, не нашел верного решения задачи.

Смысл приведенных форм «неприятия» знака состоял в том, что либо выраженные через движение «вершины» возможности (ограничения) построения результата не становились определением пространства, ли­бо, наоборот, движение, изображенное как форма пространства, не ста­новилось определением возможностей (ограничений) построения ре­зультата. Сутью этих обеих противоположных характеристик неприя­тия знакового опосредствования является то, что изображение и описа­ние движения «вершины» не становится означением процесса построе­ния результата, т.е. предложенное нами средство не становится зна-ково-символическим оформлением пути движения к результату.

В половине верных решений наблюдалось сокращение и обобщение первоначально развернутого и дискретного перемещения «вершины» от­носительно треугольника. Это перемещение становилось условным взмахом руки вокруг треугольника, указывающим на направление дви­жения, а не строящим точный рисунок его траектории. При этом движе-

141

ние «вершины описывалось в терминах пространства, например, как движение „вокруг“ треугольника.

Однако обобщенного изображения движения „вершины“ в ряде слу­чаев оказывалось недостаточно для верного решения задачи. Наиболее интересный материал, касающийся того, каким образом изображение движения „вершины“ означивает процесс построения результата, был получен нами в тех случаях, когда испытуемые переходили от различ­ных форм непринятия знака к верному решению задачи. На этом пере­ходе у них возникали специфические манипуляции. Обычно эти мани­пуляции возникали после настойчивых требований экспериментатора искать и строить целостное движение, а не отдельные расположения треугольников. Они, как правило, возникали не у того испытуемого, который перемещал „вершину“ и задавал образец движения треугольни­ков, а у того, который должен был реализовывать этот образец на кар­тонных треугольниках. Эти манипуляции отличало акцентирование то­го движения, которое производится на треугольниках, и безразличие к существующим „внутри“ движения отдельным их расположениям. Фор­мы акцентирования были различны. Например, испытуемый обращал внимание экспериментатора или партнера на то движение, которое он производил, нарочито интонируя его в речи (Р-раз!.. Джжик!). Другим способом акцентирования целостности движения было многократное повторение взаимоперемещений треугольников по одной траектории. При этом треугольники сначала сближались, а потом отдалялись (рис. 21а, б).

Мы считаем, что многократность и обратимость составляли способ акцентирования единства движения. Такие манипуляции, которые мы назвали „циркулярными“, могли длиться до пяти минут.

Рис.21.

142

Акцентированность именно перехода расположений треугольников при безразличии к отдельным расположениям „внутри“ этого перехода позволяют квалифицировать интонирование в речи и „циркулярность“ движения как пробу, предметом которой является один переход многих взаиморасположений треугольников.

Своеобразна и форма этой пробы — акцентирование целостности движения. Такая форма свидетельствует о том, что в этой пробе дейст­вия с треугольниками из результативных, реализующих движение „вер­шины“, преобразуются в демонстрирующие то, что именно они реали­зуют. „Циркулярные“ движения и движения, интонированные в речи, не отображали в себе, а изображали собой инструкции экспериментато­ра или партнера. Это были действия, имитирующие и проигрывающие инструкции, даваемые экспериментатором или партнером, т.е. означа­ющие их в материале тех действий, которые должны были эти инструк­ции осуществить.

Пробы движения были указаниями на инструкцию, а не ее реализа­цией, т.е. по своей функции в процессе совместного решения задачи это были жесты, направленные к себе или к другим. Испытуемые не реали-зовывали образец, а показывали его теми средствами, которыми должны были реализовать. Действия испытуемых преобразовывались из обозна­чаемых инструкцией в обозначающие ее.

Эти материалы привели нас к предположению о том, что принятие обозначающего характеризуется обратным процессом превращения са­мого обозначаемого в обозначающее и изображающее то, что именно принимается. В нашем случае это значит, что „перевод“ изображения движения „вершины“ в процесс связывания треугольников возможен и происходит только тогда, когда происходит „перевод“ процесса связыва­ния треугольников в изображение движения. В противном случае изо-браже-ние движения существует само по себе, а построение результата — само по себе. В процессе решения задачи одно движение „вершины“ тогда является иносказанием множества возможных (а не наличных) связей треугольников, когда через множество связей треугольников выделяет­ся и изображается одно движение „вершины“.

В результате опытов по опосредствованию решения задачи „Шесть спичек“ стало ясно, что знаково-символическая форма, представляю­щая возможности действия, чтобы стать таковой (т.е. изображением будущих действий и, следовательно, формой планирования решения задачи), должна быть двунаправленным, двуакцентным образованием. В ней должно быть представлено такое отображение развертывания

143

требуемых действий в одном предмете (форме водоема, пространстве движения „вершины“), которое есть вместе с тем и отображение самого этого предмета в развертывании требуемых действий. Итак, можно констатировать:

*1 Представление действия как преобразующего его же си­туацию и условия является формой посредничества в ре­шении творческой задачи.

Такое представление строится через превращение реаль­
ного действия в символическое, что и является необходи­
мым условием успешности посредничества.

Достаточным условием успешности посредничества явля­
ется „обратное проникновение“ символа в реалию. При
этом сами реальные действия по конструированию требу­
емого результата — связыванию его элементов (напри­
мер, дощечек в задаче „Мост“ или треугольников в задаче
»Шесть спичек") становятся изображающими ту симво­
лическую реальность, относительно (в «свете») которой
производятся.

Образно-символическое представление действия и его
продукта, в котором сняты отдельные операции по его
построению, и опробование этого представления в самих
этих операциях (попытки приведения этих операций в
соответствие с образом и идеей) являются психологически
одновременными.

Приведенные констатации очень существенны потому, что в них обнажается психологический механизм соотнесения двух преобразова­ний (Д1 и Д2), составляющих продуктивное действие (см. 6.5., 6.6.).