Лекция: Терри Пратчетт 28 страница

Милиционер встал напротив купе Мамонта и подбоченился, гражданский был рядом, поигрывал дубинкой, смачно стуча ею по своей ладони. Интерес к Мамонту был написан на простоватых, самоуверенных лицах...

И вдруг девочка легко перескочила с рук матери на колени Мамонта, обвила ручками шею и прижалась головкой к небритой щеке. Он инстинктивно обнял ее и замер, глядя в надменное лицо милиционера. Тот уже отстегивал наручники, а его помощник стоял в боевой позе. Они несколько секунд смотрели друг на друга, после чего страж порядка мотнул головой и скорым шагом пошел из вагона. За ним потянулся и гражданский, вяло опустив руку с дубинкой.

Мамонт отнял девочку и заглянул ей в глаза:

— Спасибо, Дара.

— Я не Дара, — поправила она. — Я Дарья.

— Это одно и то же.

Девочка огладила колкую щетину на подбородке и улыбнулась:

— Ты как ежик.

— Я отпустил бороду, — сказал Мамонт.

Она перепорхнула к матери на колени и зашептала и ее маленькое ушко с тонкой серебряной сережкой. Под ногами что‑то закопошилось. Вьетнамцы умудрились спрятаться под нижними полками в пространстве между багажными ящиками и стенкой. Они сели на прежнее место, и их сдвоенное очертание напоминало какое‑то странное, двуликое существо.

Мамонт понял, что, пока эти мать и дитя рядом, ему ничто не грозит. Девочка скоро уснула на руках, и женщина бережно уложила ее на полку. Мамонт заглянул в соседнее купе, где после милиции пьяный ор стал еще громче, и негромко произнес:

— Тихо, девочка заснула.

Его не услышали — таращили красные безумные глаза, кто‑то потянулся рукой:

— Иди сюда! Чего тебе?!

— Заткните рты, изгои! Дева спит! — каким‑то незнакомым, звенящим голосом произнес он и сам испугался его. Прокуренное, воняющее винным перегаром пространство вагона будто всколыхнулось, как от ударной волны, слегка заложило уши. Стало тихо, лишь еще слышался стук колес да шелестящий звон катающихся по полу бутылок.

Мамонт вернулся к себе и уже больше не спал до самого Соликамска. В полумраке купе он молча переглядывался с молодой женщиной или смотрел на безмятежно спящую девочку. Было предчувствие, что они исчезнут, как только покинут вагон. Так оно и случилось. К рассвету поезд притащился в Березники. Женщина взяла на руки дочку и пошла к выходу, опустив глаза. Мамонт выбежал в тамбур и через открытую дверь вагона увидел, как она прошла по перрону, поднялась по ступенькам виадука и, когда достигла его вершины, вдруг истаяла в зареве восходящего солнца.

— Ура! — негромко сказал он, подняв руки. В Соликамске ему без труда удалось найти попутный транспорт до Чердыни — на лесоскладе станции разгружались лесовозы. Здесь уже не спрашивали денег и брали пассажиров для компании в дороге. От Чердыни он ехал уже на перекладных, от села к селу, и в Нароб добрался лишь к вечеру.

Испытывая волнение, Мамонт побродил по знакомому поселку: с восточной стороны на горизонте стояли горы, и вершины их еще были освещены отблесками зашедшего солнца. Потом он отыскал дом учителя Михаила Николаевича и открыл калитку. Хозяин колол дрова, а его дети носили по одному полену и укладывали в поленницу. Мамонт поздоровался, называя его по имени, но почувствовал, что учитель не узнает его.

— Вы помните меня? — спросил Мамонт. Михаил Николаевич оперся на топор, приставленный к чурке, глянул из‑под рыжих бровей:

— Нет, что‑то не припомню...

— Летом был у вас, мед привозил от Петра Григорьевича, — объяснил он. — Я Мамонт, а теперь Странник.

— Извините, не помню, — признался учитель. Его дети, выстроившись в ряд, с любопытством разглядывали гостя. Было странно, что его не помнили здесь, однако Мамонт допускал и это: за лето пчеловод присылал сюда не одного своего гостя...

— Вы не знаете, где сейчас Ольга? — спросил он.

— Какая Ольга? — насторожился Михаил Николаевич.

— Дочь участкового из Гадьи.

Он пожал плечами, помотал головой:

— К сожалению, нет… У нас свой участковый, а гадьинского не знаю. Простите...

Вежливость учителя делала его неуязвимым, любой вопрос как с гуся вода. Мамонт попрощался и вышел на улицу. За спиной снова застучал топор...

Больше не задерживаясь, Мамонт направился в горы, к Петру Григорьевичу. Драга наверняка знал, где Валькирия, да и расставались они друзьями. Ночная дорога его не смущала, напротив, идти в темноте было безопаснее, хотя в горах бродили и люди генерала Тарасова и Савельева, и, возможно, команды Интернационала из фирмы «Валькирия». В лесу стояла темень, и если бы не золотистый палый лист, отражающий звездное небо, идти бы пришлось на ощупь. Через несколько километров он услышал треск мотоцикла в горах и, когда среди деревьев замелькал свет фар, свернул в сторону. Мотоциклист пронесся мимо на большой скорости, так что ничего не удалось рассмотреть. Мамонт осветил зажигалкой след: протектор был с крупными шипами — такие колеса обычно бывают у спортивных кроссовых мотоциклов.

Часа полтора он шел в полной тишине, лишь шуршал лист на подмерзающей земле да время от времени пошумливала на порогах далекая речка за лесом. Потом неожиданно послышались песня и стук тележных колес. Голос певца, нетрезвый и заунывный, доносился откуда‑то с гор и будто стекал в долину.

Ой да ты калина, ой да ты малина,

Ты не стой, не стой, да на горе крутой.

Лошадь фыркала, почуяв на дороге человека, Мамонт отступил за деревья. Телега протарахтела вниз, увозя с собой песню, и в лесу вдруг посветлело: в горах повсюду лежал снег. Он ступил через его границу, четко отбитую на проселке, и сразу ощутил зиму. Дорога оказалась хорошо наезженной легковыми машинами и мотоциклами, а по обочинам бегали зайцы.

Пасека приближалась вместе с шумом воды на речке. Мамонт уже узнавал очертания гор, заснеженные вершины которых поднимались к звездному небу, машинально прислушивался, но вокруг стояло полное безмолвие. Ему представлялось, как сейчас встретит его Петр Григорьевич, как темно сверкнет его черный глаз и, радостный, шепотом сообщит, что Ольга, как всегда, хлопочет в бане — кого‑то выхаживает, отмачивает соль или огнем выжигает болезни. И тогда Мамонт придет к ней и скажет:

— Ура! Я — Странник!

Или нет, не так! Лучше просто стать перед ней и сказать:

— Здравствуй, моя Валькирия. Я вернулся.

И все начнется сначала...

Собаки на пасеке почуяли его издалека, залаяли дружно и вмиг нарушили безмолвие: эхо забилось среди гор, и пространство залилось нескончаемым криком:

— Ва! Ва! Ва!..

Мамонт не выдержал и побежал, не ощущая усталости. Впереди, среди сосен, уже зачернел дом с темными окнами, когда через дорогу перемахнула неясная, расплывчатая тень — то ли лось, то ли огромная собака. Он замедлил бег и приблизился к размашистому следу, пересекшему проселок.

На снегу были четкие отпечатки босых человеческих ног...

В этот же миг из дома выскочили собаки, закружились возле Мамонта, облаивая его со всех сторон, и растоптали следы. В окнах забрезжил красноватый свет — то ли свеча, то ли керосиновая лампа. Увлекая за собой всю свору, Мамонт подошел к крыльцу, и в это время из дома с ружьем в руках выскочил Петр Григорьевич.

— Ура! Я Странник, — сказал Мамонт и вскинул руку.

— Странник? — настороженно спросил пчеловод и поставил ружье к ноге. — Я уж подумал — медведь.

— Я не медведь — Мамонт! — пошутил он, несколько смущенный тем, как его встречают.

— Ну, заходи, заходи, странник, — проговорил Петр Григорьевич, освобождая дорогу. — Места хватит...

Мамонт вошел в избу — на столе светилась тусклая лампа с закопченным стеклом. Обстановка никак не изменилась за это время: те же резные столбы, щепки, запах меда и прополиса.

— Здравствуй, Петр Григорьевич, — сказал Мамонт. — Извини, что среди ночи...

— Ничего, брат, ко мне в любое время захаживают, — отозвался он, вешая ружье на стену. — Сейчас чайком угощу, в печи стоит, поди, не остыл. Или медовушки с устатку выпьешь?

Было непонятно, признал его хранитель Путей — Драга или все это обыкновенное его гостеприимство. Мамонт прибавил света в лампе, снял фуфайку. На столе были разложены книги, открытые на закладках, и несколько кип машинописных рукописей.

— Философией балуюсь, — объяснил пчеловод, доставая чайник. — Разрабатываю одну любопытную теорию… Ты, странник, поди, голодный, так я щей разогрею. Печь горячая, да и щи не совсем стылые.

— Ты что же, не узнаешь меня, Петр Григорьевич? — спросил Мамонт.

— Как не узнаю? Узнаю! — засмеялся он, орудуя ухватом у печи.

Мамонт сел на лавку, вытянул ноги — только сейчас почувствовалась усталость...

— Я исполнил урок Стратига, — сказал он. — Я нашел золото… Но Стратиг задал мне новый: хотел отправить на Азорские острова, Страгой Запада. И я отказался… Он вручил мне посох и отправил Странником.

— А что в наши края‑то занесло? — поинтересовался Драга.

— Ищу Валькирию, — признался Мамонт. — Пусть она решит мою судьбу. Что скажет, то и будет.

— Она что, где‑то здесь? Валькирия‑то? — осторожно спросил он.

Мамонт смешался, не зная, как расценить поведение старика.

— Пришел у тебя спросить, — неуверенно проговорил он. Драга поставил на стол два знакомых высоких стакана, налил медовухи из темного графина.

— «Летающие тарелки» здесь летают. Снежный человек у меня под окнами ходит… А где Валькирии живут — не знаю.

Мамонт ощутил прилив негодования — старик актерствовал перед ним, как перед изгоем!

— Не валяй дурака, Драга! — звенящим голосом проговорил он. — Я Странник, но я — гой! Я избран Валькирией!

— Да вижу, вижу, что странник, — заохал Петр Григорьевич и коснулся лба Мамонта. — Ты уж не волнуйся, жар у тебя. Эвон голова горит, оттого и несешь околесицу. Выпей‑ка медовушки.

Сколько ни всматривался, сколько ни вслушивался Мамонт, не заметил и тени фальши: старик играл безупречно. Мамонта не признавал — Стратиг предупредил, кто он теперь.

Все начиналось сначала...

Мамонт выпил стакан до дна. Петр Григорьевич тут же его наполнил снова.

— Выпей еще да ложись. А утром я тебе травы заварю, с маточным молочком...

От второго стакана на пустой желудок у Мамонта закружилась голова, онемели губы.

— Хорошо, — глухо вымолвил он. — Понимаю, это мне наказание… Но ты же можешь сказать, где Ольга?

— Это какая Ольга? — вскинул лохматые брови старик.

— Врач из гадьинской больницы. Ты ведь не можешь отказаться, что не знаешь ее!

— Я не отказываюсь, — мгновенно согласился Петр Григорьевич. — Что знаю, то знаю. Бывала у меня, больных пользовала...

— Где она?

— Слыхал, будто уехала в город, — охотно объяснил он. — Будто у нее жених тут на лесосплаве погиб. Так после этого уехала. А что молодой девке делать в наших краях?

— В какой город?

— Вот этого не знаю! Хорошая девка была, и докторша толковая, хоть и молодая, — забалагурил старик. — Иная в ее годы укола поставить не может тычет, тычет… А эта в вену с одного раза попадала.

Глаз у старика неподдельно заблестел. Спрашивать о чем‑либо еще было бессмысленно. Мамонт попросил стакан медовухи, выпил и тяжело откинулся к стене.

— Я гой! — предупредил он и погрозил пальцем: — Понимаю тебя, Драга… Но я — гой!

— Гой! Гой еси, добрый молодец! — подтвердил старик. — Пойдем‑ка спать уложу. Утро вечера мудренее.

Он лег с этой последней фразой Петра Григорьевича, застрявшей в сознании. Была надежда на утро: Драга мог с кем‑нибудь посоветоваться, пока Мамонт спал, и принять либо изменить прежнее решение. Утром его могли встретить как гоя‑Странника, признать избранного Валькирией, а не морочить голову, как изгою. Пчеловод спать больше не ложился, хлопотал в другой половине избы и тихо напевал:

Ой да ты калина, ой да ты малина,

Ты не стой, не стой, да на горе крутой.

Утром Драга стал поить его отваром горькой травы, чем окончательно разрушил ночную надежду. Он считал странника больным, несущим бред, а это значило, что решение Стратига в отношении Мамонта не изменено. Он отказался пить лекарство, поскольку чувствовал себя совершенно здоровым, через силу похлебал щей, чтобы не упасть в дороге от голодной слабости, и стал собираться.

— Остался бы, пожил, — заботливо предложил старик. — Куда ты пойдешь на зиму глядя?

— Куда глаза глядят, — неопределенно ответил Мамонт. — Я Странник.

— В горы пойдешь? — осторожно поинтересовался он.

— И в горы, и в долины… По всему миру.

— Тогда возьми шапку. — Драга сдернул с вешалки лохматый волчий треух. — Поморозишься, уши‑то и сегодня прихватит. Да еще вот котомку собрал. Какой же ты странник без котомки?

— Спасибо и на этом, — Мамонт принял шапку и солдатский вещмешок, вышел на крыльцо, щурясь от слепящего, сверкающего снега.

— Счастливый путь! — сказал Драга. — Не поминай лихом и прости, что не так.

— Ура! — Мамонт взмахнул рукой и, забросив котомку за плечо, захрустел стылым, сыпучим снегом.

Собаки провожали его с километр, облаивая, будто медведя, потом отстали, исчезли за поворотом, а в ушах все бился долгий певучий крик:

— Ва! Ва! Ва!..

А еще через километр он услышал в горах монотонный, урчащий гул, и прежде чем в небе показалось оранжевое крыло дельтаплана, Мамонт увидел стремительную его тень, бегущую по голубоватым снегам. Драга держал курс на запад...

Назад хранитель Путей возвращался на большой высоте, так что этот маленький самолетик напоминал парящую в небе птицу. Тем временем Мамонт стоял на дороге и ловил попутный транспорт до Гадьи. Редкие легковые машины не брали и даже не останавливались, пролетая мимо: видимо, здесь тоже боялись случайных попутчиков. Наконец ему удалось, махнув волчьей шапкой, остановить лесовоз с громыхающим прицепом.

Водитель его был тот самый, что не однажды приезжал на пасеку и привозил туда Ольгу...

— Ты меня не узнаешь? — спросил Мамонт.

— Не‑а, — отозвался тот, не удосужившись даже толком посмотреть на пассажира. — Вот шапочку узнаю. Знакомая шапочка.

И это был весь разговор за всю дорогу до Гадьи. На краю поселка Мамонт спрыгнул на землю, махнул водителю. Не удостоив даже взглядом, он погнал лесовоз куда‑то в сторону поселка Дий: возможно, спешил, потому что опять вечерело...

В Гадье было тепло, еще зеленела трава возле деревянных тротуаров, и павшие листья, не успев почернеть, золотились на земле, однако с северо‑запада гнало низкие, холодные тучи, заслоняющие багровый солнечный закат. Мамонту было тревожно и неуютно: чем ближе подходил он к «Стоящему у солнца», тем меньше оставалось надежд.

В больнице горел свет, ветер разносил дым из трубы, и его запах ассоциировался с запахом жилья. Мать Ольги была в приемной, переставляла лекарства в стеклянном медицинском шкафу. Тяжелый свиток волос не умещался под белым колпаком, пришпиленным к ним заколками. Это были космы Валькирии...

— Ура! Я Странник, — провозгласил Мамонт от порога и снял шапку.

Она посмотрела с легким недоумением, прикрыла створку шкафа.

— Да, прошу вас, проходите...

— Конечно, вы меня не узнаете? — с легким вызовом спросил он.

— Нет, — напряженно вымолвила она, вглядываясь. — Хотя погодите. Вы были летом у нас?

— Был! Был! — чуть не крикнул Мамонт. — Это я, я, Мамонт!

— Садитесь сюда, на кушетку, — пригласила она. — Не волнуйтесь. У вас что‑то болит? Вам плохо?

— У меня ничего не болит! — заверил он. — Но мне очень плохо, никто не узнаёт. Я же гой! Странник! Это мне наказание от Стратига.

— Я ничего не пойму, — растерянно улыбнулась она, — Вы зачем пришли?

— Ищу Валькирию!

— Чем же я могу помочь? Здесь больница...

— Она — ваша дочь, Ольга!

— Ольга — Валькирия? — как‑то странно изумилась она. — О чем вы говорите?.. Что с вами?

— Это с вами — что! — Мамонт ударил шапкой об пол. — Вы же меня все узнаёте! Но делаете вид!.. Делаете из меня сумасшедшего! Понимаю, это наказание… Я сам решил все сначала… Стратиг лишил меня пути! Но я пришел сюда. Я нашел дорогу, разорвал все замкнутые круги. И пришел! Так помогите же мне, гои!

— Чем же помочь вам? — со страданием спросила она и почему‑то огляделась. — Успокойтесь, пожалуйста… Хотите, сделаю укол?

— Ты же Валькирия! — крикнул он и выхватил из‑под ворота железный медальон. — Ты Валькирия и мать Валькирии! Вот, смотри! Сокол! Это дала мне моя Валькирия, твоя дочь! Она избрала меня!

Женщина вдруг преобразилась, участливый и беспомощный взгляд ее посуровел, расширились и похолодели глаза. Властной рукой она взяла медальон, висящий на шее Мамонта, взглянула на сокола и, не выпуская его из ладони, зажала в кулак.

— Так ступай и ищи ее! — Ударила медальоном в солнечное сплетение, добавила со вздохом: — Рок жребия, таинство избрания… Никто не властен над нами.

— Где же искать ее? — Мамонт спрятал медальон и поднял шапку. — В горах? В пещерах?

— Где уронила обережный круг, — неопределенно сказала она. — Иди, иди! Странник… Ты должен знать, где это случилось. Один ты!

Он понял, что больше ничего не добиться: недружелюбие матери легко объяснилось — не без участия Мамонта дочь ее стала Карной. Однако и за то, что хотя бы признали его, он испытывал благодарность. Никто больше не отважился нарушить запрет Стратига!

Мамонт ушел из больницы с желанием немедленно бежать в горы, но под холодным ветром, несущим снег, пришел в себя. Вчера можно было пускаться в дорогу и в ночь — знал, куда идти, но сегодня дремлющие на горизонте горы показались ему пустыми и зловещими. Хотя бы переночевать где, чтобы уйти поутру, при солнце, когда душа радуется свету и горит надежда.

Где Валькирия уронила обережный круг? Видимо, существует закон. Карна исполняет свой урок там, где обронила этот круг, где утратилась ее сила — хранить избранного...

Мамонт действительно один знал, где это случилось — в горах, неподалеку от памятного камня со знаком жизни, где избранный Валькирией Страга Севера, бывший разведчик Виталий Раздрогин, назначил свидание с Ингой Чурбановой. Именно там Валькирия уронила обережный круг и Данила‑мастер был смертельно ранен в грудь.

И вновь подняла его над Мамонтом и тем самым спасла от гибели...

Все сначала! Впереди был опять долгий, в сотни километров путь, только по зимним горам.

Но это был Путь!

Мамонт все‑таки решил переночевать в Гадье и отправился к домику Любови Николаевны, слепой и больной женщины‑Варги, — другого места в поселке не было. Однако не выдержал и завернул к дому Ольги взглянуть на памятное место. В окнах стояла темень, а во дворе лаял пес. Мамонт открыл калитку и вдруг увидел свою машину — «уазик» Ивана Сергеевича. Если уж сначала, так сначала! Бочком, чтобы не достала собака, он пробрался к машине, заскочил в кабину и взялся за руль. Явственно почудился запах лета, жар солнца, духота ночи у безвестной разлившейся речки, и заболела кожа, «вспомнив» ожоги...

И заболела душа.

Мамонт отыскал кусок проволоки, согнул ее пополам и всунул в старый, разболтанный замок зажигания. По‑видимому, участковый иногда гонял «уазик» по своим делам: аккумулятор был заряжен и горючего полтора бака. Он без труда запустил двигатель, сдал назад к самым воротам, чтобы отгородиться от пса и открыть запор, по‑воровски распахнул створки и выкатился со двора.

У колодца он остановился на несколько минут, долил воды в радиатор и вырулил на знакомую дорогу к поселку Дий.

Все повторялось. Ночевать он, как и в первый раз, остановился за Дием, только загнал машину подальше от дороги в лес, чтобы на сей раз никто не бил камнем окна. Снега тут еще не было, и он не опасался погони, если вдруг участковый хватится, что угнали «УАЗ». Мамонт наломал сучьев — топора не было, и затопил печку в салоне. Постель из машины исчезла, однако осталась пристегнутая к стенке кровать с поролоновым матрацем. Он лег, укрылся фуфайкой, подложив в изголовье шапку, и загипнотизированный отблесками пламени в глазницах печного поддувала заснул крепко и без сновидений.

А к утру выпал снег, и все заискрилось в восходящем солнце. Мамонт выскочил из машины, схватил пригоршню какого‑то еще теплого, будто ватного, снега и растер лицо.

— Ура! — крикнул он солнцу. — Я Странник!

И неожиданно обнаружил вокруг машины цепочку следов, оставленных босыми человеческими ногами...

Зямщица быть здесь не могло! Он бродил где‑то в Алтайских горах, куда его доставила и отпустила Дара. Но кто‑то же преследовал Мамонта!..

Или пугал, помня легенду о Зямщице?

Было неприятное ощущение, что кто‑то смотрит в спину из‑за ближних деревьев. Мамонт огляделся и сел в машину, проверил пистолет: хорошо, что не нашел покупателя… Если его запугивали, чтобы держать в постоянном напряжении, то угадать, кто это делал, было невозможно. То ли люди убитого им генерала Тарасова, то ли Интернационала, возможно, и гои — хранители сокровищ Валькирии.

Озираясь, Мамонт развязал котомку, собранную Петром Григорьевичем. Там оказался каравай хлеба, горсть крупной, серой соли в мешочке и пластмассовая банка с медом. Он обрадовался хлебу и соли — символам земли и солнца: хоть таким образом, но Драга все‑таки намекнул, что узнал Мамонта! И как бы тем самым просил прощения, что не может сделать это открыто, повинуясь власти Стратига. Мамонт отщипнул кусочек, макнул его в соль и съел: для завтрака достаточно...

Он ехал всю дорогу в приподнятом настроении, хотя иногда глаз улавливал пятна следов на снегу, напоминая о преследовании. Однако человеческих больше не попадалось: по первому снегу бродили лоси да скакали вездесущие зайцы. Его подмывало заехать к серогонам, к Паше Зайцеву, но появилось сомнение, что и здесь его не признают, а что на уме у атамана, когда в руках гранатомет?

Ни на старом волоке, ни на мертвой дороге не было ни единого следа. Кажется, люди в эту пору сюда уже не заглядывали. Мамонт остановился лишь один раз, возле подорванного на гранате «Опеля», валяющегося в кювете. Скорее всего, серогоны сняли с него все, что снималось, — от машины остался один покореженный остов, напоминающий пустой черепаший панцирь.

В сверкающем безмолвии явственно слышалось, как бьется сердце и шелестит в ушах кровь.

Не доезжая Кошгары, он свернул в карьер и, пробуровив глубокий, набитый сюда с берегов снег, остановился у осыпи. Впереди были только горы — хребты, скаты, каньоны речных долин и перевалы. Несмотря на белизну, побитую серыми пятнами голого камня, они выглядели мрачновато, хотя Мамонт уже проходил этим путем, мог ориентироваться без карты и знал, что там, наверху, не так уж и страшно.

Довольно быстро он поднялся на водораздельный хребет Вишеры и Уньи, устроившись между скал, — на вершине тянул приличный ветер, — съел кусок хлеба с солью и немного меда со снегом. И потом шел каменистым плато, пока совсем не стемнело. Он знал, что спать в эту ночь не придется: дров, которые он нес с собой, и котомки могло хватить лишь часа на четыре‑пять, при условии, если жечь костерок в консервной банке. Чтобы спастись от ветра, он сразу же принялся сооружать себе берлогу из камней и снега, с узким лазом, который потом заделал изнутри. Разогревшись от работы, он выждал полчаса и лишь потом запалил огонь.

Этой ночью из всех утраченных им когда‑либо вещей он больше всего жалел подарок Стратига — волчью доху...

К утру у него загноились глаза и потрескались губы. Мамонт расширил отверстие в крыше — дрова давно сгорели, и ждал, когда начнет светлеть небо. И вместе с его голубизной, с таянием крупных, ярких звезд он ощутил облегчение. Встав на ноги, он выдавил спиной стенку убежища и наконец распрямился, размял затекшее в тесноте тело.

В полусотне метров прямо перед ним на снегу стояло существо, напоминающее человека. Сумерки не позволяли рассмотреть его, виделся лишь живой, шевелящийся силуэт, и видение это длилось секунд десять, после чего неизвестный спутник Мамонта метнулся за камни и пропал.

Мамонт протер снегом гноящиеся глаза, достал холодный пистолет и побежал к месту, где только что было это существо. Осмотрел камни, расщелины среди скал и ничего, кроме следов, не обнаружил.

На сей раз, кажется, это был настоящий снежный человек, ибо ни один современный, даже самый завзятый «морж» не выдержал бы ночи на камнях. А судя по следам, этот до самого утра топтался вокруг убежища Мамонта либо лежал на снегу под ветром.

Это был рок: в прошлый раз, направляясь к заветному камню, он тащил за собой бандитов генерала Тарасова. Сейчас — какое‑то чудовище...

Первые километра два в это утро он шел с тревогой, часто и неожиданно оглядывался, надеясь уловить за спиной какое‑то движение, но скоро дорога увлекла его: впереди маячил Поясовой Камень — хребет «Стоящего у солнца». На вершинах и голых плато снега почти не было, но в неглубоких седловинах между ними Мамонт тонул по пояс. К полудню он выбрался на Поясовой Камень и, чтобы не терять времени, пообедал на ходу, заедая хлеб и соль снегом. Отсюда до заветного камня оставалось километров шесть. Мамонт отлично помнил путь от него ко входу в пещеры, возле которого Валькирия уронила обережный круг и Данилу‑мастера достала пуля… Мамонт спешил, чтобы засветло прийти к этому месту и отыскать лаз в пещеру: только этим путем Карна может выходить на поверхность...

Главный хребет оказался почище, выдутый ветрами снег лежал под скалами, между камнями, а по всему плато виднелась щебенистая залысина, похожая на суетливую тропинку. Мамонт перевалил на восточную сторону хребта и отыскал взглядом заповедный камень‑останец со знаком жизни. Несколько правее и чуть выше его начинался развал крупных глыб, среди которых и был вход в пещеру. Солнце стояло уже на уровне с вершиной хребта, через час в сибирском склоне начнутся сумерки… Он направился прямо к развалу, утопая в снегу, — прыгать по камням было опасно. И тут вспомнил, что где‑то позади за ним идет это человекообразное существо, по всей видимости, ориентируясь по следам Мамонта. А он сейчас пробуравливал в снегу глубокую тропу, тем самым выдавая вход.

Все повторялось!

Мамонт затаился в камнях и долго прислушивался, осматривая гребень хребта, ярко освещенного солнцем. Даже крошечный предмет сейчас бросал длинную тень, и любое движение немедленно бы отрисовалось на склоне, как на гигантском экране. Прошло минут пятнадцать, снежный человек не появлялся, лишь ветер гнал поземку, сдувая с плато остатки снега.

Внезапно безмолвие нарушилось криком, словно кто‑то пробовал голос:

— Ва!..

Эхо взметнулось над головой и унеслось к границе леса. Забыв обо всем, Мамонт выскочил из засады и сдернул шапку.

— Ва! Ва! Ва! — всколыхнулась тишина плачущим голосом.

— Карна, — прошептал он и вдруг увидел, что у заповедного камня поднимается в небо мятущийся столб дыма.

От предчувствия, что она рядом, затрепетала душа и ознобило спину. Не разбирая дороги, Мамонт побежал по склону, засмеялся, закричал на ходу:

— Валькирия! Карна!

— Ва‑ва‑ва!.. — откликнулась она радостным криком. В этот миг свет переломился, солнце пало за кромку хребта, и восточный склон погрузился в голубые сумерки. Но Мамонт заметил, как от заповедного камня навстречу ему, едва касаясь снежных застругов, летит стремительная, легкая фигурка. И будто волосы трепещутся на ветру!

Делая огромные скачки, он мчался вниз, и ноги всякий раз, доставая земли, находили твердую, надежную опору. Сблизившись, они не столкнулись, а как бы одновременно взлетели и медленно опустились на землю, обняв друг друга. Остановилось дыхание, замерло сердце, и прежде чем ожили снова, минуло время...

— Карна, Карна, — зашептал и закричал он. — Я искал тебя, шел к тебе… Валькирия!

Спортивная вязаная шапочка слетела с ее головы, и упали, раскручиваясь, длинные волосы...

— Данила, — вдруг вымолвила она. — Данила‑мастер...

Мамонт отпрянул, заглядывая в лицо.

— Я не Данила… Я Мамонт!

Она же с неистовой силой вновь обхватила руками его шею, зашептала безумно:

— Прости меня, прости меня! Я не поверила в сказку! Но ты все равно пришел! Ты спас меня!

Мамонт едва оторвал ее руки: чужое, незнакомое лицо, бордовые коросты на обмороженных щеках, носу, коростные, в простуде, губы, мазки сажи...

— Кто ты? — чего‑то страшась, спросил он.

— Не узнал меня? — счастливо засмеялась она, порываясь обнять. — Не узнал? Я опоздала, но пришла!..

— Инга?!

— Это я! — Смех ее тоже показался безумным, на губах выступила кровь. — Ты приходил сюда? Ты ждал меня, Данила?!

— Я не Данила! — закричал Мамонт, встряхивая ее за плечи. — Посмотри же, посмотри! Ну?

Эхо вторило крикам, и над горами клокотал бесконечный звенящий голос:

— Ва! Ва! Ва!..

Инга вдруг шагнула назад, осела в снег, лихорадка била руки.

— Кто же ты?.. Кто?!

Он взял ее за обмороженные, в волдырях, руки, опустился на колени.

— Я прилетел к тебе на вертолете, — стараясь успокоить ее, проговорил Мамонт. — Помнишь? А потом ты полетела со мной и показала мне этот камень...

Она медленно приходила в себя, словно просыпаясь от болезненного, тяжкого сна.

— Где же… Данила? Данила‑мастер?

— У Хозяйки Медной горы, — объяснил Мамонт. — Она заточила его в свои чертоги на сто лет. А через сто лет он вернется и придет к камню.