Лекция: Stylus - Stil - Stiel

Слово «стиль» мы давным-давно заимствовали из латинского языка. В нем «Stylus» означает стиль (палочка для письма) или «стебель»; от него ведет происхождение и наше слово «Stiel». Уже в латинском языке слово означает также и слог, манеру письма; тогда можно было сказать в прямом смысле сказать, что кто-то пишет высоким или низким «stylum». Это значение слова переняли гуманисты 16-го столетия, которые пытались писать на латинском в соответст­вии с классическими образцами. Но уже Лютер вме­сто него говорил «Feder»: «Der Teufel hat eine harte Feder». И мы, когда желаем выразиться поизящнее, говорим: «Mein Freund schreibt eine gute Feder». Таким образом, «Feder» и «Stiel» имеют близкое значение. Античная риторика, чье влияние проникло и в но­вейшие времена, требовала, чтобы каждая материя имела подобающую ей манеру изображения, имела свой «stylum». «Stil» означало нечто, в чем должны бы-

ли соединяться два предмета, один вещественый, ося­заемый, другой — из сферы духовной жизни. Этот по­стулат весьма важен для последующего развития по­нятия. Французский естествоиспытатель граф Бюффон в знаменитой речи в 1753 г. по поводу своего принятия в Академию сформулировал его так: «Lе style, — сказал он, — c'est l'homme meme» /«человек -это стиль»/. Не только материя, хотел он этим ска­зать, образует свой стиль, но и каждый человек на­столько своеобразен, что это проявляется и в его на­ружности. Вот это и есть «стиль». Затем в конце 18-го столетия словом завладела история искусств: с этих пор «стиль» означал уже не только манеру письма, но и целое направление в архитектуре, а поскольку вы­яснили, что «стиль» перекочевывает из эпохи в эпоху, то разделяющим ответственность за это объявили и так называемый «дух времени».

«Стильная женщина», «бегун улучшил свой стиль», «замок построен в барочном стиле», «у писателя бле­стящий стиль», «это не в твоем стиле» — всюду мы ви­дим взаимосвязь между внешней формой и человеком или временем, отражающим эту форму. «Le style c'est l'homme meme!» Что же, стилю нельзя выучиться? И да и нет. У каждого человека своя манера подать себя: он говорит громко или тихо, тщеславен или скромен, дисциплинирован или разгильдяй. По почерку чело­века можно заключить о его душевном складе; но мы можем улучшить наш почерк, отказаться от въевшей­ся в нас дурной манеры письма. Мы приучаем наших детей к скромности; мы сами пытаемся освободиться от привычек, которые раздражают других. Но разве не стоит тогда несколько исправить и наше письмо, наш стиль? Уже здесь мы догадываемся, что стремление к «изящному стилю» потребует не только чисто механи­ческого улучшения формы; это касается всего челове-

ка в целом. Это связано с тем, что речь и письмо яв­ляются двумя сторонами одного процесса (ср. со с.); язык снимает покрова, желает того говорящий или нет, с его мыслей, и нет ничего более ложного и вво­дящего в заблуждение, чем утверждение Талейрана, будто язык дан человеку для того, чтобы скрывать свои мысли. Поэтому мы скорее согласимся с Шо­пенгауэром, который как-то назвал стиль «физиономией духа»: «Он (язык) более бесспорен, чем само тело».

Мы пишем, как умеем; когда мы оформляем наши мысли, мы приобретаем определенный стиль. Это оз­начает, что выработка стиля нечто большее, чем про­сто усвоение формальных языковых правил; тот, кто работает над стилем, работает над собой.