Лекция: ВЕЛЛЕЙ ПАТЕРКУЛ. Римская история
(Отрывки из труда Веллея Патеркула цитируются в переводе А.И. Немировского по изданию: Малые римские историки. Веллей Патрекул. Римская история. Анней Флор. Две книги Римских войн. Луций Ампелий. Памятная книжица / Пер. с лат. Изд. подгот. А.И. Немировский. М., 1995)
I. 7. (2) До сих пор меня задерживали чужеземные дела[296]; теперь же я перехожу к домашнему делу, которое вызвало среди авторов множество различных мнений. Ведь некоторые говорят, что Капуя и Нола были основаны тусками около восьмисот тридцати лет назад[297]. (3) С ними я мог бы согласиться. Но сколь отлично мнение Катона, который считает, что Капуя основана теми же тусками и вскоре после нее – Нола, но утверждает, что Капуя до взятия ее римлянами[298] существовала не более двухсот шестидесяти лет. (4) Если бы это было так, то Капуя, поскольку со времени ее взятия римлянами прошло двести сорок лет, была бы не старше пятисот лет. Я же, при всем своем уважении к тщательности Катона, едва ли могу поверить, что такой большой город мог столь скоро вырасти, расцвести, погибнуть, возродиться.
I. 8. (4) В шестую Олимпиаду, через двадцать два года после того, как была учреждена первая, Ромул, сын Марса, отомстив за несправедливость по отношению к деду, в Парили, на Палатине, основал город Рим[299]… (5) В этом предприятии Ромул был поддержан легионами своего деда Латина. Я охотно присоединяюсь к сторонникам этой версии, поскольку иначе едва ли мог новый город укрепиться в такой близости от вейентов[300] и других этрусков, а также сабинян собственными силами невоинственного отряда пастухов, хотя бы и сильно возросшего благодаря священному убежищу между двумя рощами.
I. 14. (1) Поскольку те или иные факты, собранные воедино, более доступны зрению и уму, чем разделенные временем, я решил отделить первую часть труда от второй сводкой небесполезных фактов и привести список колоний, которые были основаны по повелению сената после взятия Рима галлами[301]; что же касается военных колоний, причин их основания, основателей и их имен, то они достаточно известны. И кажется, не будет неуместным присоединить к этому сведения и происходившем одновременно расширении городов и распространении римского имени благодаря дарованию прав.
I. 16. (1) …И хотя я понимаю, что предписанная поспешность влечет меня наподобие вращающегося колеса или стремительного потока, не позволяя останавливаться и вынуждая скорее опускать существенные факты, чем добавлять новые детали, я все же не могу удержаться, чтобы не коснуться явления, которое часто занимало мой ум, не став, однако, ясным для понимания. (2) В самом деле, разве не удивительно то, что выдающиеся таланты в каждом роде деятельности действуют вместе и достигают совершенства в один и тот же ограниченный период?! И подобно тому, как звери различных видов, запертые в зверинец и казавшиеся в ограде, удаляются от чуждых и сближаются с себе подобными и как бы собираются воедино, так и таланты, способные создать блестящие труды, отделяются от других вместе с себе подобными, достигая одинаковых результатов в одно и то же время. (3) Один период, который насчитывал небольшое число лет, благодаря божественным гениям Эсхила, Софокла и Эврипида[302] придал блеск трагедии, другой – при Кратине, Аристофане и Эвполиде – старинной, древней комедии… (4) А разве талант… философов, порожденный красноречием Сократа, процветал много лет спустя после смерти Платона и Аристотеля[303]? И кто до Исократа, его слушателей и их учеников прославился среди ораторов? В самом деле, этот промежуток времени был столь узким, что не было человека, достойного упоминания, который не мог бы видеть другого[304].
17. И это присуще римлянам не менее, чем грекам. Ведь, если не считать авторов грубых и неотделанных трудов, достойных похвалы лишь в качестве зачинателей, римская трагедия нашла себя в Акции[305] и тех, кто был вокруг него. Милые шутки латинского остроумия опирались на современников Цецилия, Теренция и Афрания[306]. (2) Также историки, включая Ливия и тех, кто ему предшествовал, но без Катона и некоторых других темных и архаических авторов, занимали период около восьмидесяти лет, и плодовитость поэзии не восходила к более раннему времени и не продолжалась позднее. (3) Что касается ораторского искусства, проявившегося в силе политических речей и исключительном блеске ораторской прозы, – также исключая Катона и оставляя в стороне П. Красса, Сципиона, Лелия, Гракхов… – то оно достигло совершенства при законодателе этого жанра Цицероне… (4) То, что это относится к характеристикам других периодов, можно понять на примере грамматиков, скульпторов, художников, резчиков, ибо расцвет в каждом из этих видов искусства ограничен незначительным временем.
(5) Я не прекращаю искать причины этого совпадения и соединения в каждую эпоху сходных талантов, обнаруживающих те же устремления и имеющих одинаковый успех. Я не нахожу решений, которые были бы в полной мере убедительными, но только правдоподобные, и прежде всего эти: (6) соперничество питает талант, а зависть и восхищение воспламеняют подражание, и то, чего добиваются с наивысшим рвением, достигает наивысшего совершенства и, естественно, не может обратиться вспять, ибо естествен упадок того, что не двигается вперед. (7) И поскольку мы вначале воодушевляемся подражанием тем, за кем следуем как за начинателями, а затем не надеемся их обойти или, по крайней мере, с ними сравняться, рвение ослабевает вместе с надеждой. Если мы не можем догнать, перестаем гнаться и, оставив предмет, как бы занятый другими, ищем новый, себе по силе, проходя мимо того, в чем не можем отличиться. Из этого следует, что самым большим препятствием в достижении совершенства произведения оказывается постоянство.
II. 1. (1) Могуществу римлян открыл путь старший Сципион, их изнеженности – младший: ведь, избавившись от страха перед Карфагеном[307], устранив соперника по владычеству над миром, они перешли от доблести к порокам не постепенно, а стремительно и неудержимо; старый порядок был оставлен, внедрен новый; граждане обратились от бодрствования к дреме, от воинских упражнений – к удовольствиям, от дел – к праздности. (2) …За общественным великолепием последовала частная роскошь.
II. 3. (3) …С этого времени[308] закон был подавлен силой и могущественный занимал первое место, разногласия между гражданами, ранее смягчавшиеся уступками, теперь стали разрешаться оружием и войны начинались без каких-либо основательных причин – из-за выгоды, какую они могли принести. (4) И в этом нет ничего удивительного. Ведь если имеются образцы, с них и начинают, и вступившие на узкую дорогу, делают все, чтобы она была шире, и, когда однажды оставлена справедливость, стремительно от нее бегут, и никто не считает для себя позорным ничего, если это приносит выгоду.
II. 10. (1) Последним проявлением суровости цензоров Кассия Лонгина и Цепиона[309], сто пятьдесят лет назад приговоривших к изгнанию Лепида за то, что он снял дом за шесть тысяч [сестерциев]. Если кто ныне живет в подобном, его едва будут считать сенатором. Вот естественный переход от добродетелей к порокам, от пороков к испорченности, от испорченности к падению.
II. 36. (1) Консульству Цицерона придало немалый блеск рождение в том году[310]… божественного Августа, которому предстояло затмить своим величием всех мужей всех народов.
II. 75. (2) Кого может удивить переменчивость фортуны и превратность дел человеческих? Кто не надеется на обладание противоположным тому, что он имеет? Кто не боится обратного тому, что он ожидает? (3) Ливия, дочь в высшей степени знатного и мужественного человека Друза Клавдиана, по происхождению, честности и красоте первая из римлянок (ее мы впоследствии увидели супругою Августа, а после причисления августа к богам – его жрицей и дочерью[311]), бежала тогда от оружия Цезаря, своего будущего супруга, с будущим сыном Цезаря Тиберием Цезарем на руках, двух лет от роду, будущей опорой империи, и, спасаясь от солдатских мечей, с единственным спутником, чтобы надежнее скрыть бегство, по бездорожью достигла моря и была переправлена в Сицилию[312].
II. 86. (1) Кто бы осмелился в столь ограниченном размерами сочинении изложить, каковы были последствия этого знаменитого для всего мира дня[313] и какие изменения произошли в положении и судьбе государства! (2) Победа поистине была отмечена исключительным милосердием! Никто не был уничтожен, если не считать очень немногих, которые даже не попытались просить за себя. По этой сдержанности военачальника[314] можно заключить, как умеренно, если бы только это было возможно, предполагал он воспользоваться своей победой, будь то в самом начале триумвирата или при Филиппах[315].
II. 89. (2) Нет ничего такого, что люди могли бы вымолить у богов, а боги могли бы предоставить людям, ничего из того, что можно было бы пожелать, и того, что завершалось бы счастьем, чего август по возвращении в Рим[316] не предоставил государству, римскому народу и всему миру. (3) По прошествии двадцати лет были завершены гражданские войны и похоронены внешние, восстановлен мир, повсеместно усыплен страх перед оружием, законам возвращена сила, судам – их авторитет, сенату – величие, магистратам – власть и полномочия в прежних пределах (4) Была восстановлена старинная и древняя государственная форма, поля стали обрабатываться, к святыням вернулся почет, к людям – безопасность и к каждому – надежное владение своей собственностью, улучшены старые законы и целесообразно добавлены новые, сенат составлен без суровости, но с надлежащей строгостью… (5) Только уступив упорным настояниям, Цезарь занимал должность консула одиннадцать раз подряд, но диктатуру, которую ему упорно предлагал народ, он отвергал с таким же постоянством. (6) Войны, которые победоносно велись императором, покорили весь мир, и все его деяния, совершенные за пределами Италии и Рима, утомили бы писателя, который посвятил бы всю свою жизнь этому единственному труду…
II. 99. (1) Некоторое время спустя Тиберий Нерон благодаря двум консулатам, стольким же проведенным триумфам и совместной трибунской власти сравнялся с Августом, стал самым выдающимся из граждан, кроме одного (и то потому, что так хотел), величайшим военачальником, знаменитейшим в доблести и удаче, воистину вторым светочем и главою государства.
II. 103. (4) Едва ли даже в надлежащем сочинении мы сумеем в полной мере выразить радость того дня[317], стечение граждан, молитвы тех, кто простирал руки почти до неба, их обретенные надежды на постоянную безопасность и вечность Римской империи! … (5) Тогда у родителей заблистала надежда на детей, у мужчин – на брак, у собственников – на имущество, у всех людей – на благоденствие, спокойствие мир, безопасность, так что даже невозможно было ни надеяться на большее, ни надеждам проявиться счастливее.
II. 118. (4) …Обычно если божество задумает изменить чью-либо судьбу, то сокрушает и его замыслы и (что печальнее всего) случившееся кажется заслуженным, а несчастье превращается в вину[318].
II. 124. (1) Не только мне, столь спешащему, но и тому, кто располагает временем, невозможно выразить, каким был тогда[319] ужас у людей, каким – волнение сената, каким – замешательство народа, каким страхом был охвачен Рим, на каком узком рубеже между спасением и гибелью мы тогда находились! Достаточно того, что я передам общее мнение: мы боялись крушения мира, но даже не почувствовали, как он колеблется. Столь огромным было величие одного человека, что ни честным людям…[320] ни против злодеев не понадобилось употреблять оружия. (2) Все государство превратилось в театральную сцену, на которой сенат и римский народ сражались с Цезарем[321], [добиваясь], чтобы он наследовал отцовское имущество[322], а тот – чтобы ему было дозволено быть гражданином, равным другим, а не принцепсом, возвышающимся над всеми. Наконец, он был побежден скорее доводами разума, чем влечением к должности, поскольку мог видеть, что невзятое им под защиту погибало. И он – единственный, кто отказывался от принципата едва ли не дольше, чем другие бились с оружием, чтобы захватить его.
II. 126. (1) Нуждаются ли в подробном изложении события этих шестнадцати лет[323], прошедшие у всех на глазах и запечатлевшиеся в памяти? (2) …на форум возвращено доверие, с форума изгнан мятеж, с Марсова поля – домогательства[324], из курии – раздоры, и возвращены государству одряхлевшие от долгого бездействия и погребенные правосудие, справедливость, энергия; к магистратам пришел авторитет, к сенату – величие, к судьям – вескость… всем внушено желание или вменено в обязанность поступать правильно: (3) все правое окружено почетом, а дурное наказывается; низший чтит обладающего властью, но не боится, могущественный идет впереди низшего, но не презирает его. Когда цены на хлеб были умереннее? Когда мир был отраднее? Распространившись до восточных и западных пределов, достигнув самого севера и юга, Августов мир сохранил самые отдаленные уголки всего мира свободными от разбоя. (4) …Восстановлены города Азии[325], провинции освобождены от злоупотреблений магистратов; достойным обеспечен заслуженный почет, злодеям – наказание, хоть и запоздавшее; личное благоволение одолено справедливостью, домогательства – доблестью; ведь наилучший принцепс своими поступками побуждает своих граждан действовать правильно, и если он велик в своей власти, то еще более велик своим примером.