Лекция: КАРОЛИНА 8 страница
С глубочайшей покорностью
и с благословения вашей милости
приветствует вас каноник Анжело Майо,
главный смотритель Ватиканской библиотеки».
Рим. 22 января 1839 года.
«Монсиньор!
Сегодня, почти после двухнедельного перерыва, я сно-ва встретился со знаменитым актером. Однако прежде чем перейти к подробному рассказу, представляю в ва-ше распоряжение некоторую скромную информацию, ко-торую я собрал с помощью прислуги в вилле Пурифика-ционе...
Итак, эта пара, живущая «в браке по совести», в год тратит более трехсот тысяч франков. Имущество, про-
исходящее из Франции и принадлежащее даме, приносит едва ли и пять тысяч франков. Между этими двумя людьми все чаще возникают трения. Противоречия осо-бенно обострились здесь, в Риме. Мужчину с восторгом окружают выдающиеся личности из интеллигентных кругов города. Среди них Ингресс, директор Виллы Медичи, то есть Французского института. Каждый день к Листу приходит Овербек 21 — вождь здешних назареев (об этом подробнее в дальнейшем), а также Шнор фон Карольсфельд, Бонавентура Дженелли, Вильгельм Ша-доф (также член секты назареев), сказочно богатый англичанин В. Олмерс, ирландский кардинал Виземан. Потом какой-то богач из России, князь Голицын, держа-щийся словно царственная персона. При нем флигель-адъютант в лице графа Виельгорского 22. Граф покупает и снимает в городе дворцы, нанимает музыкантов, уст-раивает концерты и балы-маскарады, прогулки и театральные постановки. При этом он утверждает, что делает все это по поручению и с одобрения князя. Частый гость в доме также художник Корнелиус23 (он много раз писал портреты Листа), а также старый кардинал Мез-зофанти. Этот последний приветствовал артиста венгерским стихотворением. Перейдя к делу, сообщаю вам, что ежедневно вспыхивающие между супругами ссоры в основном происходят из-за того, что Лист буквально все свое время посвящает друзьям, вместо того чтобы ухаживать за дамой своего сердца. Мадам каждому из гостей дает злые клички: Виельгорского она называет «Подушкой» (весом он действительно уже превзошел центнер!), Ингресс у нее: «аршин проглотил», Овербек — «Христос с перекрестка» (у него рыжая борода и волосы до плеч, благодаря чему Овербек внешне напоминает нашего Спасителя) и так далее...
Но все это досужие разговоры. С точки зрения нашего дела гораздо более важным является движение так называемых назареев, под влиянием которых явно находится Ференц Лист. Вначале несколько пояснений: на-зареи — художники. Они живут в монастыре святой Исидоры, их идеологию лучше всего выражает Овербек: «Живи без притязаний, как апостолы и Иисус Христос! Долой всякую роскошь. Старайся жить так же просто, как труженики земли — крестьяне, пастухи, рыбаки. Будь прост и в труде. Ищи во всем простоту и набож-
ность. Грош цена бросающимся в глаза помпезности,
безупречномурисунку, изображению удивительных укра-
шений, если за всем этим нет горения и смысла всякого
христианского искусства, веры в бога и любви к че-ловеку».
Мой разговор с глазу на глаз с Ференцем Листом: «Вы не считаете, что назареи и их смиренная рево-
люция в искусстве могут иметь опасные последствия?!»
Он удивленно посмотрел на меня и ответил: «Над этим
я никогда не задумывался...» «А надо было бы задумать-
ся, маэстро! Ведь Овербек — если бы это зависело от
него, — терпел бы только одних сельских священников в
Святой церкви и разогнал бы всех каноников, архиепис-копов и кардиналов. Одним словом, помиловал бы толь-ко рядовых солдат Святой армии и лишил бы ее офице-ров. Лист, смело встретив мой взгляд, выдержал его: «Овербек — наверняка революционер. Но если он •— революционер, то и я — тоже. Я провозглашаю революцию против посредственности, лени и бездушного подражания, бессовестного и беспринципного лицемерия, бесчеловечного равнодушия и убийственной глупости, словом, всех тех грехов, против которых поднял свой голос Иисус из Назареи, оставивший нам в качестве Вечного напоминания крест. Того, кто борется за справедливость, могут распять на кресте… но если он достаточно смел и готов выйти на бой, то одержит победу».
Рим. 10 марта 1839 года.
«Монсиньор!
Лист дал здесь четыре концерта подряд. Один — вместе с Франчилой Пиксис (это приемная дочь всемирно известного пианиста), другой — на сцене Театро Ар-гентино, потом органный концерт в церкви Сан Луиджи деи Франчези. И, наконец, один концерт — для узкого круга во дворце князя Голицына, в котором артист выступал один без оркестра и играл три часа подряд при неослабевающем внимании публики. Этот концерт произвел на меня необычайное впечатление. Я попросил ма-эстро, чтобы он уделил мне время для очень важного, без свидетелей, разговора. По возможности я записал его точно. Вот он:
Вы выдающийся человек, выдающийся артист… Но есть опасность, что веру вашу затуманят ложные идеи!»
«Я — частное лицо,— отвечал он,— и говорю только от своего имени. Так что за все мои ложные идеи в ответе я один...» «Но ведь вокруг вас собираются лжепророки, которые заманивают нас в свои сети? Например — Ла-менне?» «У него я действительно многому научил… «Мы не хотим, чтобы вы отреклись от идей Ламенне, мы просим вас, чтобы вы познакомились и с нашими идея-' ми и поняли нашу озабоченность. Мы хотели бы, чтобы вы приняли участие в обновлении вечной Церкви. На нас произвела глубокое впечатление мысль, что вы хотите освободить искусство церковное от мишуры внешней
формы, оту мысль мы поддержали бы всеми силами .
После долгого раздумья Лист возразил: «Какую бы музыку я ни писал, на какие бы произведения ни вдох-новлял своих друзей — все это не изменило бы Рим. Рим должен решительно измениться для того, чтобы породить новое церковное искусство. Вы хотите произвести революцию в искусстве в этом городе, где самый любимый проповедник — падре Пиацца. Этот патер каждое воскресенье говорит о том, что нужно бросить в костер все философские книги мира; он дискутировал с учеными в университете и ссорился с ними, когда они подвергли сомнению его утверждение, что земля — большая тарелка, вечная и неподвижная и солнце вращается вокруг нее. А вы мечтаете всерьез о какой-то революции церковного искусства, господин каноник!
С час назад я был у Овербека, и он чуть не плача жаловался мне, что распоряжением церковных властей разбили и убрали обломки фрески Святое Семейство, потому что босая Мадонна, видите ли, подрывала авторитет святой церкви и добрые нравы… Нет, господин каноник, еще не пришло время, чтобы мы могли отважиться на какие-либо революционные шаги...»
Боюсь, что я потерпел поражение, Ваше Преосвященство, и в печальном расположении духа заканчиваю свое письмо, посылая вам изъявление своего уважения и покорности, и испрашиваю прощения и благословения.
Анжело Майо, главный библиотекарь Ватиканских Собрании».
Рим. Май 1839 года.
«Монсеньор!
Нижеприведенные строки — мое заключительное до-несение. К сожалению, докладывать особенно не о чем. Третий ребенок Ференца Листа и Мари д'Агу получил в крещении имя Даниель. Лист сказал мне, что как толь-ко семейные обстоятельства позволят ему, он покинет Рим. Сначала они направятся в Лукку, а оттуда, после небольшого летнего отдыха — в маленький рыбачий поселок Сан Россоре.
(Уважающий Вас А. М.)»
В семье Листов родился третий ребенок, сын Дани-Лето 1839'года семья провела в Сан Россоре. А затем снова странствия...
На 12 мая 1840) года назначена аудиенция в Букин-гемском дворце у королевы Виктории и принца Альберта Королева сразу же пригласила маэстро в музыкальный зал. Ее величество играет в присутствии маэстро. Разумеется, в одно мгновение в зале собираются придворные, и следует продолжительная овация, после чего наступает очередь Ференца Листа.
Ференц играет на темы Россини, Беллини, Мейербе-ра и в заключение «Rule, Britania» *. Громче всех аплодирует королева. Это знак: придворным этикетом можно пренебречь. Следуют новые революционные шаги: артист за одним столом с королевской четой! После блестящего вечера нанятый Листом экипаж возвращается в гостиницу без седока: королева Виктория настаивает, чтобы маэстро ехал домой на лучшем четверике из Букин-гемских конюшен.
В гостинице портье в некотором замешательстве. Что случилось? —спрашивает Лист.
— Пока вас не было, ваше превосходительство, при
ехала дама с тремя детьми, горничной и служанкой...
Мы возражали, но они все поселились в ваших апарта
ментах.
Конечно же, это Мари!
— Дорогой друг,— Мари взяла Ференца за руку,—
я знаю, что и Чайльд Гарольду, и Рене, и Лелио —всем
«Правь, Британия» — английский национальный гимн.
им было удобнее странствовать по белу свету. Но мой Рене, увы, семейный человек, имеющий на руках жену и троих детишек. Ему никак нельзя забывать о них. А если он и забудет, мы тут как тут, чтобы напомнить ему о себе.
Ференц обнял, поцеловал Мари.
Я не видела тебя целый год...
Мне помнится, мы ссорились с тобой в последний
раз в Сан Россоре два месяца назад.
Хорошо, расскажи, что произошло за эти два ме
сяца и за весь год тоже!
Я посещал соседние рыбацкие поселки, знакомил
ся с морем, а ты ругалась и ругала все на свете:
утлую халупу, где мы остановились, пищу, от которой
у тебя нарушалось пищеварение и, разумеется, мо
их корреспондентов, которые посылали сотни пи
сем — из дома, из Будапешта, умоляя возвратиться на
родину.
Я же тщетно умолял тебя ехать со мной в Венгрию, но ты заявила, что в такой поездке нет никакой необходимости и все это всего лишь моя прихоть. Подобно тому, как я уже был правоверным католиком, революцио-нером, сен-симонистом, бунтовщиком в Лионе, сейчас я
воплощающего в себе бунтовщика-венгра. Твое красноречие высекло из меня самые гневные искры, но мы не толь-ко ссорились, дорогая Мария, мы еще и оскорбляли друг друга. В результате ты, не простившись, схватив троих детишек, отправилась в Париж. А я в соответствии с со-
ставленной программой отправился в Вену. Здесь То-биас Хаслингер, владелец музыкального издательства и импресарио, принял меня и сообщил, что желающих приобрести билеты на концерты в Вене в десять раз больше, чем я собираюсь их дать. Хаслингер не кричит от восторга и не захваливает меня. Старомодный купец с пером за ухом и чернильными пятнами на ногтях, он сообщил мне, что занимается в своей фирме чистой бух-галтерией, на чем выгадывает всего лишь горстку грошей. Но на этот раз и он оказался восторженным энтузиастом. Вместо запланированных трех утренних выступлений организовал шесть и, разумеется, много вечерних концертов. А затем с важным видом, вытащив перо из-за уха, попросил меня отречься от моих сумасбродств… Спрашиваю, о каких сумасбродствах он говорит? Оказывается, речь идет о моих транскрипциях произведений Шуберта и Бетховена, о которых я ему писал. Он боится, что венской публике не понравятся песни и романсы Шуберта в переложении для фортепиано, те самые песни, что поет божественный Фогль24. Те самые опусы, которыми еще не так давно дирижировал сам Бетховен… Мой ответ был коротким и ясным: «Дорогой Хаслингер, вы можете определять цены на билеты, писать тексты для афиш и распространять пригласительные билеты, но меня с вашими вопросами оставьте в покое!» Оставил в покое. Но перед концертом так дрожал, словно это ему предстояло выступать перед публикой. Скажу честно: перед началом концерта (я играл «Пасторальную» симфонию Бетховена) в зале стоял ледяной холод. А в первом ряду сидит, скрестив руки на груди, Шиндлер и всем своим видом показывает, что он не просто один из многих посетителей концерта, а полномочный представитель умершего гиганта. И судит он точно так, как если бы свой приговор выносил сам Бетховен. Не хочу долго распространяться, все же успех оправдал мой дерзкий шаг. То же самое случилось и с песнями Шу-берта. «Лесного царя» мне пришлось исполнять трижды, несмотря на то, что публика еще помнила божественно-
го Фогля. А может быть, именно потому? Ведь те, кто помнил Фогля, клялись, что в звуках рояля они слыша- ли даже его голос… Но не стану хвастаться, лучше рас- скажу об обычных, простых фактах. Хаслингер! Гусиное перо все так же взволнованно трепещет за ухомбравого предпринимателя, и пальцы его в чернилах. Но теперь эти пальцы сжимают мне руку. Он шепчет: «Собирается прийти Камилла Плейель. Люди рассказывают о ней чу-деса!» Помимо моей воли набегают воспоминания: Гек-тор, любитель пива Киллер и утонченная тогда еще -мадемуазель Мок, которая одним смычком играласра-зу на сердцах трех мужчин. Я а тот же день навестил' ее. Камилла очаровательна. Говорила со мной таким дру-жеским тоном, будто мы только вчера расстались. На другой день приватный концерт в доме Палфи. Можешь себе представить, что за сенсация: Камилла у рояля, я переворачиваю для нее ноты. Ты знаешь, что я обожаю сцену, овации и вообще люблю выступать перед публикой. Но здесь я сдержался, решил, что не буду конкурировать с прекрасной парижанкой.
Сигара Мари вспыхивает, потом она говорит:
— Конечно, интересно было бы знать, что произо
шло после концерта?! Хотелось бы услышать и о том,
Ференц, как в конце концов тебя поделили между собой
эти дамы?! Как я слышала, одновременно с мадемуазель
Мок графиня Сидония Ревицки также усердно плела ни
ти дружбы с тобой!..
Ференц продолжает:
— Все эти сплетни возникли по одной, увы, причи
не. Я заболел, и симптомы моей болезни были таковы,
что врачи не могли в ней разобраться, а только топ
тались вокруг моего ложа: на коже у меня появилась
какая-то сыпь, и лекари, не найдя иного лекарства, по
советовали завернуть меня в мокрую простыню, что
повлекло за собой угрозу воспаления легких. Графиня
Сидония действительно помогла мне, но клянусь тебе де
визом кавалеров Ордена подвязки: «Пусть тебе будет
стыдно, если ты считаешь, что я думаю о чем-то дур-
ном». Поправившись, я осуществил свою давнюю мечту:
приехал в Братиславу, древнюю столицу моей родины,
где короновались наши короли. Венгерский парламент
как раз заседал в это время, но, узнав о моем приезде,
прервал заседание и выслал делегацию из представите-
лей высшейзнати встречать меня на пристани. Пред-ставь себе, дорогая, картину Делакруа «Восток во всем богатстве: господа с кривыми саблями на поясе, с плю-мажами на головных уборах, в бархатных ментиках, с золотыми цепями на груди, украшенными драгоценны-ми камнями, ценою в целое состояние. А их удивитель-ные кони с такими седлами, продав которые можно бы-ло бы купить целые имения, а может быть, даже импе-рию! Кроме всего прочего — это замечательные люди, воины, каленные в боях, с обветренными и опаленны-ми солнцем лицами, умеющие рубить, охотиться. В об-щем и целом, можешь себе представить, что это была за депутация?! Имена уже все перепутались в моей го-лове, но знаю, что там были представлены все три рода Эстерхази, Сечени, Фештетичи, Баттяни, Фаи и мно-жество других, которые восторгались, кричали ура, пожимали мне руку, а иные целовали меня. Одним словом, все, как принято в таких случаях!..
Лицо Мари вновь освещает огонек разгорающейся в
темноте сигары::
— Странный ты у меня революционер, мой милый
Ференц! Как-то все время у тебя получается, что, несмотря на твои демократически-якобинские убеждения, ты стараешься поддерживать связь с королями, королевами, графами, герцогами, словом, со всеми теми, которые стоят на царственной трибуне, а ты появляешься перед ними на сцене и раскланиваешься. Один. Без единомышленников. В царственном одиночестве, Ференц смущенно улыбается.
… В то время появилась интересная статья в газете «Пештер Тагблат». Автор ее выяснил, что в шестидесятых годах XVII века тогдашний наместник короля Дёрдь Турзо отправил дружеское письмо некоему Гаш-пару Листу, в котором он называет его не только своим приятелем, но и соотечественником.
— Очевидно, этот Лист и был моим предком. А вообще-то нужно знать и понимать венгров. Если знатные и стояли на трибуне, то люди из простого народа приходили ко мне в гостиницу и крепко жали руку, по-братски целовали меня. Они говорили мне, что им не нужно проводить гениалогические исследования, для них достаточно простого общения со мной, чтобы понять — я из их числа, из народа. Голубая кровь и принадлежность
моя к дворянству и мое героическое прошлое— все оценивается по моему поведению. Разумеется, нельзя забывать, милая Мари, что в такие мгновения человек не может сохранить полную трезвость рассудка. Постоянные рукоплескания, торжества, визиты студентов, ремесленников, духовенства и профессоров Братиславского университета. Школяры и офицеры местного конного полка — все они навещали меня, и все это бесконечное празднество на меня действовало, как крепкое словацкое пиво. Я могу признать, но стыжусь всего этого, я пытал-ся найти самого себя, но чувствовал, что растворяюсь, исчезаю, словно маленькая капелька в огромном потоке воды в этом море славословящих, бряцающих саблями, звенящих шпорами и выражающих свои чувства только в суперлативах людей.
Затем последовали боготворительные общества: католики и евангелисты, буржуа и магнаты (от этих тоже не убежишь). Я играл на фортепиано, произносил речи по-французски (ты наверняка высмеяла бы меня). Я пробовал, Мари, говорить даже по-латыни, одновременно прислушиваясь к своему произношению. Значит ли это что я вновь обрел свою родину? Множество тостов, вы-хваченных из ножен сабель, цветочных гирлянд на шее, делегации от женских обществ и союзов, хвалебных газетных статей… Вечером сижу в Казино один-одинешенек, на втором этаже, в Зеленом зале, как вдруг врывается какой-то бородач. Представляется: граф Иштван Сечени 25. Говорит быстро, спешит, как всегда:
— Надо научить венгров любить настоящую музыку — Моцарта, Мейербера. А вам, Маэстро, предстоит научиться венгерскому, как пришлось это сделать в свое время мне. Научиться, чтобы потом развивать его дальше, сделать его не только орудием политических дискуссий, но и языком поэзии и философии, который способен был бы соперничать с развитыми языками Европы...
Несколько дней спустя, в Пеште, я познакомился и подружился с Анталом Аугусом, секретарем губернской управы губернии Толпа и дирижером Ференцем Эрке-лем — мрачноватым, немногословным человеком. Эркель отлично говорит по-немецки, владеет французским и латынью. Я сказал ему, что хотел бы выучить несколько красивых венгерских песен и взять их с собою в европейское турне. Я уговорил его сесть к роялю и сыграть мне
три-четыре песенные мелодии. Сел, начал играть и разо-шелся так, будто уже и не рояль играет, а целый оркестр звучит и сапоги со шпорами звенят по комнате под его музыку. И наконец, как гроза с громом и ливнем, музы-ка обрушилась на землю, и конница понеслась, запели боевые трубы и фанфары. Не усидел я, вскочил, — Что это было?—спрашиваю. А он посмотрел на меня с таким сожалением, что у меня сердце заныло, — Как? —говорит.— Вы и этого не знаете! Это же
«Марш Ракоци» 26.
— Спасибо за урок,— отвечаю. Сажусь к роялю и
играю ему сразу этот же марш. Он пожимает мне руки,
говорит:
— Отлично. Никогда не поверишь, что этому не предшествовали ни долгие упражнения, ни подготовка…… Больше я с Эркелем не встречался вплоть до сво-его первого концерта 27 декабря 1839 года в огромном Зале редутов, где собиралось около тысячи человек. Исполнял фантазию на тему мелодий «Пуритан», песни Шуберта. Потом последовали несколько дней чествований. Нарядили меня в народный венгерский костюм, избрали почетным гражданином города Пешта, устроили факельное шествие, пытались выпрячь лошадей и на себе увезти экипаж в Казино, а также отправить к императору прошение, подписанное самыми высочайшими чинами Венгрии, о пожаловании мне дворянства. Но я отговорил их и предложил взамен создать фонд на оборудование Национального театра и на строительство консерватории. Несколько тысяч форинтов я пожертвовал на различные фонды и благотворительные учреждения, а потом сел за рояль и стал играть «Марш Ракоци» и старинные вер-бункоши, которые слышал еще от Яноша Бихари. Насилу смог освободиться потом от земляков, да и то через задний выход с помощью моего друга детства Франкеи-бурга и Эркеля.
Куда теперь? Молча ведут меня в какую-то корчму. Музыка. Прислушался. В соседнем зале играют цыгане, Эркель говорит:
— Теперь слушайте внимательно, сударь. Играет ма-
стер, какого не всюду сыщешь. Двадцать с небольшим, а
забивает всех стариков. Такие вариации придумывает
на любой мотив, что просто диву даешься. И к тому же
хорошо подготовлен как музыкант. Талант, пламенное
сердце и стальные пальцы. В другой стране, может, и новый Паганини получился бы из парня...
Вошли в большой зал. Примаш *, завидев Эркеля, по-спешил нам навстречу.
— Ференц Лист, Ференц Бунко,—представил нас
друг другу Эркель.
Бунко почтительно поклонился и вернулся к своему ансамблю, начал играть. Как-нибудь я тебе исполню эти мелодии,— пообещал Ференц Мари.— Одна особенно грустная песня мне хорошо запомнилась. Перевести ее на французский или немецкий так и не смогли. Помню только первые слова: «Майский жук, желтый жук… А Бунко, видя, как нам всем троим нравятся эти мело-дни, играет их одну за другой. «Утица в камышах», Ми-лая, дверь отопри». Тут у молодых появилось желанне поплясать. Столы в сторону, Бунко выходит на середи-ну круга и начинает играть что-то такое, от чего у че-ловека ноги сами в пляс пускаются. Это чардаш!
Почему же по всей Европе знают только тироль
ский танец да польку? — говорю я ему. А он лишь пле
чами пожимает.
Я предложу, меня высмеют. А вашего одного сло
ва достаточно, чтобы чардаш стал в салонах всей страны
модным танцем.
Были в его словах и упрек и уважение. Я попытался оправдать его надежды. На следующий день на торжественный вечер пригласил всех, кто может служить с пользой делу венгерской музыки. Первое: организация консерватории и второе: надо собрать лучшие песни нашей страны в такой букет, чтобы музыкант и любитель музыки из любой страны склонил голову перед ними...
… Под крики «ура» я сказал всего лишь, что я уже начал собирать эти песни, и венский издатель Хаслингер уже заключил со мной контракт на выпуск их отдельным сборником… Едва дали возможность сказать о третьем пункте, что мой друг Ференц Эркель заканчивает свою новую оперу «Мария Батори» и осенью готовится показать ее на театре, и пригласил поддержать ее всех композиторов и певцов. А когда овация улеглась, я перешел к четвертому пункту: создадим венгерский танец-
* Примаш — первая скрипка и одновременно дирижер цы- ганского ансамбля (венг.).
Еще не успели старики опомниться, как молодежь уже принялась отплясывать замечательный чардаш. А потом выкатили рояль и уже два Ференца — Бунко и я!—
принялись играть танцорам.
Потом мне преподнесли сшитый специально для ме-
ня национальный костюм?
— И какой же венгерский костюм? — полюбопытст-
вовала Мари.
— Отличный костюм: вишневого цвета доломан, се-ребром обшитый жилет и синие шаровары. 4 января 1840 года я давал концерт в Национальном театре. По такому случаю нарядился в этот шедевр работы пешт-ского мастера господина Коштяла. После концерта граф Фештетич вручил мне саблю в ножнах изумительной работы лучших венгерских ювелиров… За окном уже совсем рассвело...
Наутро все же состоялся неприятный разговор.
— Как долго ты собираешься оставаться в Лондоне, Мари?
— Как ты, милый...
— Здесь, в Англии, это невозможно. Все может за
кончиться громким скандалом. Это не Италия, тут не по
могут ни твой графский титул, ни слава. Лучше, если мы
найдем подходящую квартиру где-нибудь на окраине
Лондона.
—Хочешь упрятать меня подальше?
—Не хочу, но вынужден. Если желаешь, я откажусь
от турне по Англии.
— Этого ты не делай. Нам нужны деньги. Я поселюсь в провинции.
— Ричмонд? Там живут несколько моих хороших
Друзей. Ричмонд подходит?
Мари пожимает плечами.
— Ричмонд, или чертово пекло. Для меня это одно и то же.
Лондонский издатель Вессель выпустил избранные
сочинения Шопена. Теперь выясняется, что эти опусы
никому не нужны и желтеют среди других кип бумаги
на складе. Не удалось продать ни одного экземпляра.
Только Лист может спасти дело. Один вечер шопенов-
ской музыки в Лондоне — и двести золотых луидоров,
вложенных в издание, спасены. И будет реабилитировано имя Шопена в глазах английской публики Надо помочь другу!
В антракте Листа посещает в артистической уборной Мошелес.
— Всего три дня назад я играл концерт Вебера в за-
ле на Ганноверсквер. Но признаюсь: ваше исполнение
ни с чем не сравнимо.
Ференц кланяется.
А убеленный сединами Мошелес, спокойно и при-
стально устремив прищуренные глаза на молодого кол-легу, испытующе разглядывает его.
— Об одном хочу спросить: у вас множество велико-
лепных музыкальных идей, так почему же вы пользуе-
тесь для своих фантазий, вариаций, парафраз чьими-то
мелодиями? Беллини, Доницетти, Мейербер, Пачини,
Шуберт и так далее. Вы призваны к большему. Для
больших глубин и высот. Так все же — почему?
Ференц сидит возле фортепиано для упражнений в артистической. Он быстро опускает крышку, прохаживается несколько раз взад и вперед по комнате, роняя слова:
— Сколько себя помню, я всегда в концертах, среди
артистов, в кругу публики. Я люблю людей. Но за по-
следние годы я убедился, что публика жаждет самых
дешевых эффектов. И эту ее жажду утоляют самые вы-
дающиеся актеры: ну кому охота плыть против течения?
Куда удобнее отдать себя воле волн. А я, еще будучи ре-
бенком, решил встать на борьбу с низкопробным искус-
ством. Вам угодны парафразы? Пожалуйста! Но тогда я
исполняю вам «Дон Жуана»! Нужна фантазия? Со ще-
кочущими нервы арпеджио и веселенькими трелями?
Получите и их. Но только вместе с Шестой симфонией
Бетховена. Grande FAntasie и бравурные вариации? Мо-
гу и это, но к ним я добавляю «Лесного царя» и «Марга-
риту за прялкой». Один из моих учителей, аббат Ламен-
не, говорил: артист, которому успех мешает видеть даль-
ние и высокие цели, недостоин звания артиста…
Турне по Англии принесло Листу большой успех, но мало денег. И он отправился в Ричмонд, где его ждала семья. Но судьбе было угодно, чтобы по дороге в Рич-
монд почтовый дилижанс свалился в придорожную ка-наву, и для Ференца это кончилось сильным ушибом левой руки и вывихом лучезапястного сустава.
Что за дурацкая идея была поселиться в этом огром-
ном, неотапливаемом доме? Какой бред был ездить с цы-
ганским табором по всей Англии, когда по меньшей ме-
ре пять контрактов привязывают его к Лондону, а у не-го в доверение теперь еще и повреждена рука? И другие контракты: Брюссель, Париж, Германия. А он торчит в Ричмонде с больной рукой. Может, лучше уехать в Пешт? Сказать землякам: не ищите себе директора кон-серватории. Я берусь за это: буду у вас директором, пре-
подавателем, артистом, патриотом — всем.
И снова мысленно Лист возвращается в Венгрию.
… Император Фердинанд все же отказал моим венгер-
ским покровителям, просившим для меня дворянское звание А я? Я продолжал свое нелегкое путешествие на почтовых—в Дьёр, Шопрон, Прессбург, оттуда в До-борьян. Разумеется, посетил и наш старый дом, комнаты, где когда-то жил с родителями. Вспомнил отца. И только теперь понял, сколько героизма нужно было отцу, чтобы из этого грязного, заброшенного хутора добраться до Парижа! Славные доборьянцы устроили праздник с танцами в честь своего знаменитого земляка, который закончил празднество раздачей денег.
Перед отъездом в Вену граф Сечени вручил мне памятный кубок из золота. В Вене нужно было быстро уладить множество дел: решить вопрос о переиздании «Венгерских напевов», которые я думаю в дальнейшем именовать «Рапсодиями». Далее издатель Хаслингер сообщил, что снова собирается устроить концерт в Зале редутов. На этот раз собралось около трех тысяч человек. Перед самым началом появилась императорская чета в сопровождении принцев крови с неизменным выражением скуки на лицах.
Концерт продолжался более двух с половиной часов.
Я встал от рояля, давая понять, что вечер окончен. Не тут-то было: овации, зрители требуют импровизации.
Начали собирать записки с пожеланиями публики. Жюри постановило: главная тема — австрийский гимн «Gott evhaltе», затем менуэт Тальберга, на третьем месте мелодия венского музыканта Иоганна Штрауса. Один из членов жюри, правда, запротестовал, заявив, что не счи-