Отчет по практике: Политическая мифология в кризисном обществе
ГЛАВА V. НАЦИОНАЛНАЯ МИФОЛОГИЯ
И ПРОЕКТ БУДУЩЕГО РОССИИ
Политическая мифология в кризисном обществе
Кризис идентичности – наиболее существенный признак кризиса социальной системы. Чаще всего этот кризис связан с кризисом национального мировоззрения, которое без мифов теряет свою жизнеспособность и превращается в очередной интеллектуальный проект “светлого будущего” или обывательскую мечту о собственном локальном “жирном царстве”. Забывание национальных мифов, рассечение их на отдельные “общечеловеческие” архетипические сюжеты, собственно, и составляет суть кризиса, в котором исчезает понятия “мы” и “они”.
Уход русского традиционного мировоззрения из политики (вместе со своей мифологией) оставил политическое пространство свободным для разного рода мифологических химер, которые рождаются в отсутствие национальной идеологи, развенчания символов национальной гордости, крушения всей системы прежней государственной символики и ритуалов. Но потребность в политическом мифе вынуждала торопливо выдумывать новые символы и ритуалы, обозначая хотя бы в самой примитивной форме связи общественного сознания с национальными архетипами.
Противопоставление коммунистическому символизму новой для постсоветской России символьной системы, связанной с такими понятиями, как “права человека” и “рыночные отношения”, оказалось недолговечным и совершенно непригодным для использования в государственной политике. Во многом это связано с бесперспективностью “общечеловеческого” мифа, который не в состоянии сплотить людей в более или менее устойчивое “мы”.
Задача отыскания более устойчивых мифологических оснований, чем “общечеловеческие”, осознавалась российским реформаторами лишь смутно и лишь в силу того, что сплочение изолированных агентов в политике тем сильнее, чем больше они объединены символически, а значит – могут конституироваться как группа (сила, способная заставить признать себя в политическом поле). То есть, практичной до сих пор признавалась только инструментальная сторона политического мифа без опознания самого мифа.
Поиск в течение ряда лет более действенного и надежного символьного оформления российской государственности привел к восприятию некоторых его традиционных признаков — двуглавый орел на гербе, участие Патриарха Московского в инаугурации Президента РФ (1991, 1996), закрепление православного Рождества в качестве государственного праздника и т.д. Государственный аппарат пытался освоить символьный капитал Православия, организуя посещения официальными лицами богослужений, участвуя в закладке новых церквей. Негласное приобщение административных процедур к ритуалам РПЦ, включение их в правительственный протокол по сути дела означало выбор символьного оформления российской государственности. Таким образом предпринималась попытка принять некоторые традиционные символы, лишив их, по мере возможности, русской политической мифологии, мешавшей либеральным реформам.
Российская номенклатура чутко уловила влияние символов Православия на умонастроения людей. Возрождение религиозного чувства в широких слоях российского общества предоставило отечественной бюрократии возможность использовать авторитет Православия путем воссоединения с его символикой. Но цель такого воссоединения заключалась вовсе не в адаптации к православному мировоззрению, а в обретении новых способов наращивания политического капитала. “Рясолюбивость” чиновников определялась лишь общей склонностью к суеверию, “духовной энтропии”, проявляющейся в обществе, где примерно каждый второй считает себя православным, но лишь несколько процентов из них принимает или даже просто знает христианский Символ веры. Присвоение символьного капитала Православия в данном случае не сопровождается усвоением капитала мировоззренческого.
Наряду с чисто церемониальным характером восприятия традиции со стороны власти, ищущей символьного капитала, наблюдаются, с одной стороны, возвращение к символическим формам политики советского периода, с другой — формирование скрытого мифологического оформления политики, связанного с оккультизмом. Политики, ведущие свое происхождение из старой или новой номенклатуры, демонстрируют нежелание приобщаться к православному культу, неудовлетворенность его официозным статусом, а также приверженность “строго научной идеологии” — внерелигиозной интеллигентской “духовности”.
“Строгая научность” в сочетании с оккультными веяниями приводит к поддержке всякого рода сект, астрологов и “колдунов” на государственном уровне, на телевидении, в прессе. Пожалуй лишь после серии скандалов с сектами “Аум-Синрике” и “Белое братство” официальная позиция “пусть расцветают все цветы” была заменена осторожным протекционизмом по отношению к традиционным конфессиям. В то же время продолжалась политика, в рамках которой, скажем, Москва превращалась в столицу всех мыслимых и немыслимых религий, где обобществляются святые места, строятся рядом христианские храмы, синагоги и мечети. Это означает, что из русской цивилизации методично изымается Мировой Город, разрушается геополитическая конструкция государственного организма, дезорганизуется национальный миф.
По сути дела в современной России сформировался неявный оккультный альянс представителей различных политических убеждений, объединенных неправославным мировоззрением и рутинной риторикой околоправославного содержания, чему способствовали значительные объемы ресурсов, направляемых сектами и нетрадиционными конфессиями в Россию для пропаганды своих идей.
В прошлом веке народники обосновывали социализм христианской этикой. Сегодня это обоснование приобретает популярность среди коммунистов в форме нового богоискательства, которое носит тот же характер, что и в сектах и богословских течениях начала века, только выглядит заметно бледнее и анемичнее. Образцом обновленной коммунистической пропаганды являются работы активистов КПРФ вроде книги “Духовная борьба” или брошюры “Русское национальное самосознание”. Оккультное “знание” оказывается близким такому типу сознания, поскольку остается наукообразным – позволяет думать, что ключевые моменты мировоззрения можно наблюдать как отклонение стрелки какого-то физического прибора.
Попытки присвоить мировоззренческий капитал Православия привели к возникновению феномена публичной антиправославной деятельности в отместку за окончательный отказ РПЦ влиться в “демократическое движение”, обслуживать его идеологические установки и имитировать “симфонию” с радикал-либералами. Потеряв надежды притянуть Церковь к демократическому движению, радикал-либералы начали требовать полного устранения РПЦ от формирования основ российской государственности, полного разведения православного и светского мировоззрения, формирования у верующих двойной морали — “в скиту” и “в миру”.
В лагере левой оппозиции, наоборот, в 1995-1996 гг произошло некоторое оживление по поводу надежд включить Церковь в решение задач левого движения. Причина тому — частная деятельность “красных батюшек”, считающих левую оппозицию меньшим злом в сравнении с “сатанинской властью”. Но лидеры оппозиции, как оказалось, стремятся вовсе не к христианизации левого движения, а к подгонке Традиции под свои задачи, включение некоторых нравственных следствий православной догматики в собственный мифологический проект. Мы видим привычную еще с “морального кодекса коммуниста” линию на поиск духовности без Бога. В результате возникает искаженная версия патриотизма, иллюзия правоты в борьбе за благо Отечества против бездуховного “режима компрадоров”. Такого рода ложный патриотизм становится модой в среде политической оппозиции, которая рассматривает христианство лишь в качестве предвестника социализма, а социализм, вопреки фактам истории и культуры, — продолжением христианства.
Фрагментарное усвоение мифов традиционного общества и некоторых инструментов религиозной мифологии отражает как проблемы кризисного общества в целом, как и отдельных общественных групп, находящихся в процессе поиска символического капитала. Неудача с построением концептуальных мифов связана, прежде всего, с общей “сниженностью” культурной информации, поставляемой в политическую среду. Прекращение цензурирования средств массовой информации и полная их бесконтрольность породили в коммуникативных системах мощный “шум”, в котором теряются “полезные сигналы” культурной информации. Соответственно, политическая мифология формируется на крайне невнятных видовых (общечеловеческих) основаниях, которые в принце не могут найти соответствующей концептуальной опоры. Шквал “общечеловеческих” мифологий в сочетании с социальным расслоением обозначают распадающееся общество.
Переход от культурно стабилизированного общества (СССР) к распадающемуся обществу (РФ) состоялся в результате замены сложившейся культурной стратификации стратификацией западного образца, рассчитанной на массового непритязательного потребителя простейших культурных кодов, на самые примитивные и низменные запросы. В результате рушится национальная мифология и национальный ритуал легитимации власти, мифология элитных слоев общества.
Создание стабилизированных типов обществ соответствует переходу от либерального реформизма к реформизму консервативному. Речь идет о восстановлении культурных стабилизаторов общественного развития, цензурировании низкопробных типов культурной информации и создании расширенного рынка информации, пропагандирующего стандарты жизни среднего класса.
При этом нет никаких надежд изжить архетип обновления. Особенно в связи с тем, что современность связана с укорочением циклов реформы-контрреформы. Следствием этого становится конфликт между готовыми к контрреформам силами и еще не исчерпавшими своей энергии реформистами. Именно поэтому возникает мифология “консервативной революции” как политическая доктрина кризисного общества, которая указывает ему путь к восстановлению жизнеспособности.
Как замечал Мэлвин Ласки, “возобновляющаяся страсть к обновлению – это зов жизненного начала в человеке к новому рождению, к энергии, неожиданности и приключению; она выражает глубокую потребность в непохожести и разнообразии исторического человека, его сокровенное стремление у неведомым целям и свершениям. Именно здесь, в этой точке его величественного возвращения на современную сцену, это иконное понятие присоединяется к трем другим архетипическим традиционным формам – к воскресению, воплощению и воздаянию добавляется революция с ее обещанием блистательной новизны и еще одного золотого шанса для человечества. Вместе с утопией (а до этого раем или нирваной) она представляет собой одну из элементарных форм умственной жизни, проистекающей на самом высоком трансцендентальном уровне, там, где разворачивается космическая драма воображаемых человеческих судеб”.
Жорж Сорель полагал, что настоящая революция может исходить только из консервативных побуждений, ибо только тогда революционизм имеет твердую почву под ногами. Революции всегда сохраняют и развивают наиболее яркие черты национальной политической культуры. Кроме того, революции всегда только усиливали государственную власть, а значит по своему внутреннему содержанию склонны к утверждению консервативных идей.
Можно сказать, что революционная утопия – либеральна по происхождению (ибо основана на видении будущего), но консервативна по смыслу (ибо строит исключительно консервативную модель этого будущего).
На такого рода двойственный характер революции указывал и Н.А.Бердяев: “В истории действуют иррациональные силы, с которыми мало считаются сторонники разумной политики. Но как раз иррациональные, стихийные силы могут принять формы крайней рационализации. Таковы свойства революции. Революция всегда лишь результат взрыва иррациональных сил. И вместе с тем революция всегда стоит под знаком рациональных идей, тоталитарной рациональной доктрины”. “Социальная утопия всегда заключает в себе ложь, и вместе с тем человек в своей исторической судьбе не может обойтись без социальных утопий, они являются движущей силой. Революционный миф всегда заключает в себе бессознательный обман, и вместе с тем без революционного мифа нельзя делать революций. Поэтому история заключает в себе непреодолимый трагизм”.
Связь консерватизма с революционными изменениями лишь во видимости затруднена. Консерватизм в романтической, прогрессистской форме использует иррациональную природу массовых явлений, в то время как консервативный реформизм занимается деталями социальной практики.
Концептуальная полнота политического мифа становится важнейшим условием для выживания страны в условиях проявившихся тенденций постмодернизма. Старый консерватизм образца XIX века уже не в состоянии перехватывать модернистские инициативы.
А.С.Панарин пишет, что современная евразийская версия российского консерватизма отличается от славянофильской субкультуры подкрепленностью антропологии и аксиологии своеобразной онтологией и космологией. Это дает основание говорить о формировании разветвленной догматики, концептуального политического мифа. Причем, данное направление политической мысли, выраженное в национальным политическим консерватизме русской государственной идеи, носит не только узко-российский характер, а является общемировой реакцией на вестернизацию со стороны культурного консерватизма мировой постмодернистской волны.
И все-таки нас интересует, прежде всего, не евразийский и не постмодернистский консерватизм, а тот тип консерватизма, который в современной России имеет не только интеллектуальные, но и организационные формы. Этот тип консерватизма тесно связан с чувством национального унижения и порывом к восстановлению статуса России как великой державы – достойной своей истории и культуры. Здесь не только можно, но и нужно проводить аналогии с идеологией “консервативной революции”, имевшей широкое распространение в интеллектуальных кругах Веймарской Республики. Этот тип консерватизма тем более важен, что предполагает не охранительный тип политической практики по отношению к либеральным порядкам и не реставрационные иллюзии по части возможных вариантов возврата к советскому строю и границам СССР.
Необходимо остановиться на главных позициях консервативного реформизма.
Главным объектом критики со стороны идеологов “консервативной революции” являются институты формальной демократии, прежде всего — парламентаризм, основанный на уравнительном избирательном праве и свободе политической демагогии, партийных эгоизмах и непрофессионализме. Об этих болезнях парламентаризма писали и русские мыслители консервативного направления — например, Л.А.Тихомиров.
Второй объект критики — космополитизм. “Консервативная революция” становится интеллектуальным обоснованием размежевания с “общечеловеками” (С.Булгаков), формирующими свое “мы” на базе ценностей Запада, превращенных в рецепт общемировой унификации. Эта унификация становится оправданием разоружения перед вмешательством внешних сил в развитие самобытных государств, обоснованием неизбежности и благотворности такого вмешательства. Разумеется, консерваторы обязаны противопоставлять такому подходу национализм. Например, доктрине “Европы регионов” – доктрину “Европы Отечеств”, концепции “конца истории” – концепцию национальной Истории, концепции “общечеловеческих ценностей” — концепцию “национальных интересов”, стратегии “вхождения в мировую цивилизацию” — стратегию защиты национальных рынков, отечественной культуры и национальной безопасности.
Положительные основы “консервативной революции” — концепция “особого пути” и национальное возрождение, новая коллективность и гражданственность, воинский дух, национальный лидер.
Для России особый путь — проблема, постоянно возникающая в контексте дискуссий о России и Европе. Представления о национальной миссии, богоизбранности, обширные исторические обоснования “особого пути” — удел настоящих консерваторов (даже если они избирают Европу объектом для подражания при формирования государственных институтов). Без концепции “особого пути” не существует имперская нация, которая в России обоснована веками ее исторического развития. Возвращение на этот путь обозначает место России в мировой истории, сочетает принципа самостоятельного и самобытного существования с участием в делах всего человечества.
Новый консервативный коллективизм призван преодолеть партийное дробление, заставляющее граждан забывать о едином для них Отечестве, восстановить в народе сознание общности, ценностей нации. Историческая преемственность, сословно-корпоративные связи, местное самоуправление — вот опора национальной демократии, выдвигаемая в качестве альтернативы либеральной атомизации общества под контролем закулисной олигархии.
В отличие от либералов, консерваторы признают свободу личности не как естественное право делать все, что угодно, а как вечный недостижимый во всей полноте ориентир, который можно видеть лишь будучи включенным в национальный проект.
Консервативное сознание черпает символы и мифологические сюжеты из воинской культуры. Современный консервативный мыслитель С.П.Пыхтин пишет по этому поводу: “Если революция, помимо своей основной задачи, не ставит под ружье все мужское население, способное носить и применять оружие, если она не возбуждает страсть к оружию, армии, флоту и авиации, если в молодежи не воспламеняется потребность в победах и славе, то есть достаточно оснований, чтобы увидеть в перспективе её неизбежное поражение. Революций без отчаянного внутреннего сопротивления и внешних войн практически не бывает”.
Консервативный политический миф должен быть насыщен воинской риторикой, военной символикой и идеями милитаризации страны. Он должен вернуть в школу и вуз военно-спортивную и военно-патриотическую подготовку; поголовно вооружить добропорядочных граждан, создав национальную гвардию, и тем самым предотвратить разгул бандитского террора; создать систему непрерывного военного образования, восстановить регулярные военные сборы для всех дееспособных мужчин.
Милитаризм “консервативной революции” включает в себя армейскую эстетику, воинский дух, дисциплину, героическое восприятие жизни. Ведь воодушевление, с которым народ должен встретить известие о войне, не имеет ничего общего с агрессивностью. Это лишь проявление готовности к отражению врага, жажда победы. А вот милитаризм либерала или социал-демократа всегда агрессивен, ибо распространяет принцип “свободной игры сил” на отношения между нациями и государствами. Иллюстрация тому – война в Югославии, развязанная американскими либералами и социал-демократическими правительствами Европы.
Национальный лидер — непременное условие “консервативной революции”. Он ответственен перед нацией персонально, а не в силу затверженных процедур. Он не вправе ссылаться на ограничения, накладываемые законом, или на волю большинства. Национальный лидер подобен римскому диктатору, которому многое дано, но с которого многое и спрашивается. Он решает проблемы, а не выявляет мнения по их поводу. Он должен опережать настроения, предвидеть траекторию социальных трансформаций. Его цель — не власть сама по себе, а нация, гражданское общество.
Масса ищет идола, а не защитника своих интересов. Поэтому вождь масс, который необходим “консервативной революции”, должен применить идеологическое насилие — показать массе абсолютную истину, открытие нового мира, новой жизни, а образованным слоям – предложить сеть альтернатив, в которых совершится конвенциональный выбор и сложится национальная элита. Только тогда масса поверит в вождя, а ведущие сословия станут его партией. Только тогда выплеснется на поверхность энергия, которую массы черпают в своих грезах и иллюзиях, а интеллектуалы – в рациональных расчетах. В этом случае вождь сможет вести множество людей с самыми разными индивидуальными чертами к одной цели, которая может быть продиктована его волей, разумом национальной элиты.
Авторитарный режим, который призывает в политическое бытие “консервативная революция”, не имеет ничего общего с произволом, но основывается на патриархальных представлениях о задачах власти и представлениях о стратегии национального лидерства. Авторитаризм соответствует иному типу свободы граждан по сравнению с идеями либерального республиканизма. Для массы это свобода в меру ответственности, ограниченная традиционными ценностями, для элиты – это реализация лидерских установок, имеющих национальную укорененность.
В том случае, если власть идет впереди общества, ей не нужны мифы демократии и инструменты парламентаризма. Власть сама проводит реформы, упреждая новые и новые всплески социального мифотворчества. Именно таким образом действовали Наполеон, Бисмарк, Александр III и другие. Если власть способна управлять мифами (выполнять свою коммуникативную задачу), она не пропускает к рычагам управления авантюристов и дилетантов. Деятельное государство лишает граждан повода для активности или эта активность остается в русле государственной политики. Только такое государство воспитывает граждан законопослушными.
Для консерватора “убивать” либерализм до конца бессмысленно. Либерализм может быть вполне продуктивным мировоззрением в отведенных ему рамках. Он опасен лишь тогда, когда ему нет предела, когда он становится основой для действий государственной власти. В то же время, оппозиция либерализму является имманентной консерватизму как мифополитической системе идеология-утопия.
Вместе с тем основное содержание мифа “консервативной революции” можно заключить в трех тезисах:
1) Консервативная революция во всех своих ключевых установках противоположна либерализму.
2) Для консервативной революции эволюционный процесс трансформации либерального режима невозможен, поскольку его трансформация исходит из “либеральной ереси” (А.Ф.Лосев): миф – отдельно, жизнь — отдельно.
3) Консервативная революция рассматривает социалистическую трансформацию режима как тупиковый путь, а социалистическую идеологию – как подмену национальной идеологии.
Именно эти установки являются опорой контр-реформ, которые могут остановить распад общества, возникший в результате кризиса идентификаций и либеральных реформ, не утрачивая при этом возможностей развития. Именно к этим установкам российское кризисное общество начало переходить в 1999-2000 году.