Реферат: Проблема жизни в философии

--PAGE_BREAK--
Разделение усредненного – между жизнью и смертью, не то жизнь, не то смерть – состояния на собственно жизнь и собственно смерть заставляло задумываться о причинах такого разделения. «Страх смерти, – пишет Кон, – несмотря на утешительную идею, что смерть постигает тело, а не душу, говорит о растущей привязанности к жизни… Земная жизнь начинает восприниматься как нечто самостоятельное, независимое от небесного блаженства» (там же, с.192–193).

Именно тогда, на рубеже «безличной» и «личностной» эпох – к началу нового времени, ряд мыслителей, задумавшихся о ценности и неповторимости человеческой личности и ее праве на жизнь, существование в этом мире, начал активно возражать против массового увлечения смертью и страданиями в философии как самоцели. По словам Спинозы, «человек свободный ни о чем так мало не думает, как о смерти, и его мудрость состоит в размышлении не о смерти, а о жизни» (Спиноза. Избранные произведения в двух томах. – М., 1957, т.I, с.576; сравните с мнением Сенеки, приведенным в начале данного реферата).

Это была новая концепция, и не сразу она была подхвачена большинством мыслителей, – достаточно сказать, что Шопенгауэр и Ницше выступали против нее даже спустя двести лет. И все же первый шаг был сделан. Уже в век просвещения философия, по крайней мере, западноевропейская, активно заговорила о новом понимании личности, свободы личности и как следствие жизни – состояния, данном личности для воплощения себя. Достаточно вспомнить И.Канта, который первым в философии подошел к пониманию человека как свободного и независимого существа, отделенного от природы, и жизнь этого человека, по мнению Канта, священна. (Позднее Л.Толстой напишет в своей знаменитой работе «Понятие жизни»: «Личность есть только первое состояние, с которого начинается жизнь»). Затем, после Канта, последовал Г.Гегель с его учением об уровнях свободы – соответственно, развивая мысль Гегеля, дополним: одна эпоха отличается от другой тем, насколько люди чувствуют себя, осознают свободными, а следовательно, – возвращаемся к Спинозе – насколько они размышляют о жизни, а не смерти. Беда немецких иррационалистов XIX в. (тех же Шопенгауэра, Ницше, Гартмана) в том, что, проповедуя жизнь как мрачное иррациональное, бессмысленно-волевое начало, они тем самым демонстрировали собственную несвободу духа, мятущегося в поздней кайзеровской – казарменной – Германии, и, в общем, вносили в развитие мировой философии личный трагизм, происшедший в них надлом.

Поняв, в чем различие между жизнью и смертью, освободив категорию жизнь от религиозной оболочки, человек – на следующем этапе – задумался о смысле и цели жизни. Религиозный, точнее, чисто, узко религиозный, догматический взгляд на жизнь не позволял ему задумываться о смысле, поскольку в данной трактовке не человеческое это было дело, а дело Господа: «Мои мысли – не ваши мысли, ни ваши пути – пути Мои, говорит Господь» (Ис. 55:8).

Однако, задумавшись о смысле, человек тем самым вновь уходил от прямого вопроса: «Что такое жизнь?» Продолжалось некое легкое, слабо уловимое смещение акцента и перенос внимания не на саму жизнь, а на нравственно-этическую сторону самого факта ее существования. И.Кон пишет: «Как только вопрос о смысле жизни приобретает светское звучание, он начинает переводиться на практическую почву: как жить и что делать?» (Там же, с.194).

(Еще за две тысячи лет до этого Сенека, размышляя о пользе смерти и страданий, задавался аналогичным вопросом: «Все заботятся не о том, правильно ли живут, а о том, долго ли проживут; между тем, жить правильно – это всем доступно, жить долго – никому»).

Наиболее концентрированное выражение поиск смысла жизни получил, на наш взгляд, в русской идеалистической философии конца XIX века, а также в учении экзистенциалистов. Строго говоря, ответ по большому счету так и не был найден; философия показала бессилие человека на данном этапе ответить на этот вопрос. Русская философия склонялась к пониманию цели жизни как поиску Бога, духовному возвышению – этим самым круг как бы замыкался, и само определение жизни опять упиралось в классическое христианство. Экзистенциалисты же шли совершенно другим путем, и, по их мнению, смысл жизни заключался в отсутствии смысла, в том, например, чтобы каждый индивидуум конструировал свой собственный смысл, свою суть с нуля и для себя самого, ибо мир, в общем-то, абсурден, бессмыслен (Ж.-П.Сартр).

На наш взгляд, эти поиски приобретали более ясные, более законченные очертания лишь в тех случаях, когда автор не стремился непосредственно дать ответ на неразрешимый вопрос, а исследовал, так сказать, этические, нравственные аспекты самой постановки вопроса. «Как жить и что делать?» – резюмирует И.Кон. Классикой стала жизненная позиция и мнение Л.Н.Толстого.

В работе «Понятие жизни» Лев Николаевич писал: «Вопрос, неотделимый от понятия жизни, – не вопрос о том, откуда взялась жизнь, а о том, как надо жить; и только начав с этого вопроса, можно прийти и к какому-нибудь решению о том, что есть жизнь.

Ответ на вопрос, как надо жить, представляется человеку столь известным, что ему кажется, что и не стоит говорить об этом… Жить как лучше – вот и все. Это кажется сначала очень простым и всем известным, но это совсем не так и просто и известно…

Жизнь наша с тех пор, как мы сознаем ее, – движение между двумя пределами.

Один предел есть совершенное безучастие к жизни бесконечного мира, деятельность, направленная только к удовлетворению потребностей своей личности. Другой предел – это полное отречение от своей личности, наибольшее внимание к жизни бесконечного мира и согласие с ним, перенесение желания блага со своей личности на бесконечный мир и существа вне нас.

Чем ближе к первому пределу, тем меньше жизни и блага, чем ближе ко второму пределу, тем больше жизни и блага. И потому всякий человек всегда движется от одного предела к другому, т.е. живет. Это-то движение и есть сама жизнь» (Л.Н.Толстой. «Понятие жизни» / Полное собр. соч. – М., 1936, т.26, с.883–884).

Здесь Толстой, по сути дела, рассматривает жизнь с точки зрения ее внутренней иерархии, уровневости, но уровни у него пока связаны лишь с духовным, а не материальным, физическим и биологическим развитием, так сказать, с этикой, нравственностью. Между тем, уровни живого присущи не только духовной стороне эволюции. Представляется целесообразным увязывать уровень материального порядка с уровнем духовного порядка, а не разделять их, ибо жизнь как явление сложное не исчерпывается односторонней трактовкой, а является на деле многофакторной.

Чем выше уровень живого, тем неразделимей становятся понятия жизни и смысла жизни. Это закономерно, потому что чем выше уровень, тем лучше развита способность к абстрагированию, абстракции (в значении: умению глобально обобщать), а уровни невысокие – напротив, уровни конкретики (частного, отдельного, не во всем показательного). Естественно, конкретная форма жизни с повышением по уровню становится не так важна, уровни высокие намеренно абстрагируются от форм и предпочитают иметь дело с содержанием, сущностью. Поэтому человек занимается всеми живыми формами вообще, ибо видит в них прежде всего живое, а, например, бактериям нет дела ни до кого, кроме самих себя. Абстрагируясь и наблюдая все разнообразие живого, человек старается понять жизнь как таковую, что имеет естественным следствием вопрос о смысле жизни. Человек задается таким вопросом, бактерии – нет.

Человек может себе позволить думать о смысле жизни. Его уровень развития это позволяет. Но поскольку жизнь есть многоуровневая категория, то желательно, понимая жизнь, видеть ее всю, сверху донизу. Нельзя понять, как держится здание, наблюдая лишь верхний его этаж. И, думается, что, чтобы осознать смысл жизни высших уровней, надо начинать с низших. Зачем существуют бактерии, простейшие и т.п.?.. Это более серьезный вопрос, чем кажется на первый взгляд, и лишь присущий человеку антропоцентризм заставляет его высокомерно относиться к самой постановке такого вопроса. Между тем, не ответив на вопрос первого (нижнего) уровня, мы не сможем ответить и на вопрос более высокого уровня.

Познаем, зачем нужна жизнь прочих – нечеловеческих – живых форм. Расширим понятие жизни. И этим мы сделаем шаг в сторону от моделей мышления, сформированных традиционной религией и христианством в частности.

Тот же Л.Толстой писал: «Если я говорю о жизни, то понятие о жизни неразрывно связано во мне с понятием разумной жизни… Мы называем жизнью жизнь животную, жизнь организма… Все это не жизнь, а только известное открывшееся нам состояние жизни» (там же).

Такой постановкой вопроса Толстой, с одной стороны, отмежевывается от науки, с другой – резко сужает область понимания жизни вообще. Он действует в рамках христианства, ибо Библия, как мы помним, и не рассматривает жизнь вообще как самостоятельную субстанцию, и по сути отказывает тварям земным в чем-то, что составляет их внутреннюю неотъемлемую сущность.

В этом плане, видимо, ближе к сегодняшнему пониманию вещей взгляд К.Э.Циолковского – при ближайшем рассмотрении нетрудно понять, что его позиция не стыкуется с позицией Толстого:

«Мы видим множество животных самых разнообразных размеров и масс. И каждое из них чувствует. Отсюда видно, что эта способность не зависит от величины животного. Стало быть, каждая организованная масса, как бы она мала ни была, способна чувствовать. Конечно, большие массы животных могут быть более хитрого устройства, и потому ощущения их, в общем, сильнее и сложнее.

Но живое существо, как бы оно велико и сложно ни было, состоит из организованных масс (например, клеточек). Оно есть только более тесный союз живых существ. Поэтому каждое из них чувствует.

…Спрашивается, где же предел малости массы существа, которое еще способно ощущать? Одноклеточные существа очень малы, но от них никто не отнимает свойства чувствовать (хотя и слабо) приятное и неприятное.

…Можно отказать им в большой величине ощущения, можно сказать, что одно животное ощущает в миллион, биллион, триллион раз слабее, чем другое, но отказать вполне в ощущении, признать его за математический нуль невозможно» (К.Э.Циолковский. «Научная этика» / «Грезы о земле и небе». – Тула, 1986, с.367–368).

Непременным признаком жизни, ее характерной особенностью является способность чувствовать, ощущать, эмоционально переживать – в конце концов раздражимость как свойство живого есть следствие этой способности. Высшая стадия чувствования – глубокий эмоциональный мир, внутренняя часть нашей жизни вообще; разумная жизнь соответствует этой высшей стадии. Можно сказать, что разумная жизнь – сливки жизни. Но так как об обществе не судят по сливкам общества (вернее, судят, но до определенной степени, ибо такое суждение не претендует на полноту), так и о жизни в целом нежелательно судить, основываясь лишь на сливках жизни. Для человека разумная (в значении осознанная, сознательная) жизнь является преобладающей, она, так сказать, занимает основной объем в структуре его внутреннего мира, психики; у животных разумная часть неизмеримо меньше, можно сказать, что объем ее резко уменьшается, но не исчезает совсем – современная психология не отрицает у высших животных т.н. аналитические навыки. Почему не считать, воспользовавшись подсказкой Циолковского, что для простейших эта разумная часть уменьшается в миллион, биллион, триллион раз – если они могут, пусть и слабо, чувствовать, то почему высшая часть их чувствования не может быть уподоблена каким–то примитивным зачаткам аналитического – пусть не мышления, но, по крайней мере, поведения? Аналитический подход предполагает выбор действия, причем выбор в той или иной степени осмысленный; но ведь и простейшие иногда стоят перед категорией самого простого, самого примитивного выбора – мы имеем в виду тропизм (способность выбирать ту или иную среду, те или иные условия, связанные с температурным режимом, насыщенностью определенными химическими веществами, освещенностью и т.п., т.е. термотропизм, хемотропизм, фототропизм и др.).

Бурное развитие науки в XIX веке вынудило мыслителей все чаще и чаще обращаться к понятию жизнь и в конце концов напрямую поставить вопрос: «Что есть жизнь?» В то время такие дискуссии нередко оборачивались дискуссиями о происхождении жизни, и через понимание ее пути философы пытались осознать ее сущность.

Дарвинизм способствовал массовому утверждению материалистических воззрений. Материалисты на первых порах относились к жизни очень буквально – по существу они просто описывали явление жизни точно, подробно, как бы со стороны, намеренно не проникая в глубь (т.н. феноменология). Классикой – по крайней мере, в СССР – стало определение жизни, данное Энгельсом: «Жизнь есть способ существования белковых тел, и этот способ существования состоит по своему существу в постоянном самообновлении химических составных частей этих тел» (Философский энциклопедический словарь. – М., «Советская энциклопедия», 1989, с.192). Чуть позднее это определение было расширено и дополнено, с учетом дальнейшего развития науки, но от этого оно не стало менее феноменологическим: «Живые тела, существующие на Земле, представляют собой открытые, саморегулирующиеся и самовоспроизводящиеся системы, построенные из биополимеров – белков и нуклеиновых кислот» (определение М.В.Волькенштейна, учебник биологии).

Диалектический материализм, пытаясь осмыслить не только внешнюю сторону жизни, но и глубинную, внутреннюю, определил жизнь как «одну из высших форм движения, закономерно возникшую в процессе развития материи» (Философская энциклопедия в трех томах. – М., 1962, с.130). Такой прием, на наш взгляд, заключал в себе определенное лукавство, поскольку «что есть жизнь?» из этого определения так и остается невыясненным, зато появляется возможным перевести речь с собственно жизни на движение и в дальнейшем рассматривать именно движение: от его низших форм до высших.

Метафизический материализм поступал проще и, на наш взгляд, вульгарнее: он просто отрицал качественное различие между живой и неживой материей, совершенно буквально описывая материю как таковую и высмеивая всякие упоминания о некой «жизненной силе», якобы присущей одушевленной материи.

Всякое действие рождает противодействие, равное ему по силе и противоположно направленное – таков закон материи и, как мы думаем, бытия. Если материализм активно начал рассматривать категорию жизнь, то соответственно, оппонируя ему, активизировался идеализм. Тогда же, в XIX столетии, против теории эволюции выступили сторонники создания мира и жизни в неизменном, готовом виде, т.н. креационисты (от creation, т.е. «создание»). А вот виталисты (от vita – «жизнь») не всегда спорили с теорией эволюции и порой даже поддерживали ее, но делали это односторонне, непоследовательно. В основе их взглядов лежала идея нематериальности жизни, жизнь, по их мнению, есть результат одушевления материи «жизненной силой». Живое отличается от неживого присутствием в живом особого нематериального принципа. Ведь живое самостоятельно передвигается, производит какие-то осмысленные действия, делает выбор, пусть и не всегда добровольный, в то время, как косная (неживая) материя к этому в принципе не способна. В основе учения виталистов, как и многих других идеалистов, лежала мысль Аристотеля об одушевляющем начале, заложенном в самих живых существах и движущем их развитие в силу того, что оно является их внутренней целью.

Жизнь для виталистов существовала во вселенной вечно наравне с косной материей, т.е. они как бы противопоставляли бесконечность живого и неживого. Здесь их взгляды перекликались со взглядами древних восточных мыслителей – см. уже упоминавшиеся в тексте ссылки на даосизм, индуизм, джайнизм.

Помимо материалистической и идеалистической концепций жизни надо различать и совершенно иной, так сказать, структурный подход, как бы не по вертикали, а по горизонтали. Речь идет о рационализме и соответственно рационалистических взглядах на жизнь и иррационализме.

Рационализм – как ранний, идеалистический (Ньютон, Лаплас, Ламарк и др.), так и более поздний, материалистический, считает, что окружающий мир является родственным человеку, природа и сферы общественной жизни рациональны и познаваемы. Рационализм оперирует определенными идеалами, в основе которых – восторг перед растущим знанием человека, приоритет социально–исторической активности людей. Но тот факт, что объективное движение мирового процесса не гарантировало коренное изменение природы человека (постепенный переход от безличного к личностному не всегда ощущался мыслителями прошлого), технический прогресс отнюдь не улучшал, по мнению многих, внутреннюю жизнь большинства масс, – вел к социальному пессимизму, скептицизму и неверию в конструктивно–созидательные силы общества. В результате на свет появился иррационализм.

Иррационализм отрицает упорядоченное, законообразное устройство мира, а основание бытия, по его мнению, – неразумно. Жизнь воспринималась иррационалистами как нечто бессмысленное, непоследовательное, алогичное (иррациональное), одним словом, как случайность, хаос. Отсюда: основную задачу философии иррационалисты видели не в познании якобы несуществующих законов мира, а в определении форм и норм построения субъективного, внутреннего мира личности, выработке эмоционально-нравственных установок, служащих для ориентировки человека в межличностных ситуациях. На смену субъектно-объектным отношениям пришли субъектно-субъектные. Одним словом, отношения между людьми становились у иррационалистов приоритетными, и за их пределами не было ничего.

Упор иррационалисты сделали на субъективно-психологические, подсознательные формы человеческого познания. Они попросту отвергли способность понятийного (логического) мышления адекватно отражать действительность и сделали основой всего интуицию, чувственное восприятие, своего рода осенение, которое, может быть, и не логично, зато, по мнению иррационалистов, верно.

Т.о., был сделан шаг назад в философском осмыслении жизни как высшего – а по иррационалистам, бессмысленного – состояния сущего.

На рубеже XIX и ХХ вв. появилась целая философия жизни, которая, вопреки названию, была весьма мрачной по своей сути, если, конечно, под жизнью понимать нечто светлое, тянущееся ввысь. Философия жизни выступала за очищение жизни от рассудочных, политических, экономических и других подходов. Г.Зиммель считал, что действительность – это то, что содержится в самом опыте жизни. «Жизненный опыт» и выступает предметом познания, он иррационален. Жизнь есть процесс творческого становления, он, естественно, постигается интуитивно и индивидуально. В.Дильтей пытался понять жизнь, исходя из нее самой, причем жизнь для него – индивидуальный способ бытия человека, культурно-исторический процесс; понимание собственного внутреннего мира (результат этого социального, культурного процесса) индивидуально для каждого и достигается с помощью самонаблюдения.

Т.о., Зиммель, Дильтей и некоторые другие авторы, например, Ортега-и-Гассет, особое внимание уделяли индивидуальным формам реализации жизни. Жизнь для них была не всеобщее, но индивидуальное. Но они, по крайней мере, основывались на культуре.

Ф.Ницше создал, на наш взгляд, самую мрачную трактовку понятия жизнь. Он развивал концепцию «воли к власти» на основе «воли к жизни» (если под волей понимать непреодолимое желание, стремление к чему-либо и настойчивость в реализации этого желания, или стремления). Жизнь, по Ницше, для своего сохранения стремится к максимуму чувства власти. Воля к власти – критерий всех поступков. Хорошо то, что способствует власти (и соответственно ницшеанскому пониманию жизни), укрепляет ее. Плохо то, что вытекает из слабости. Преобладание интеллекта отвлекает и парализует волю, следовательно, интеллект мешает жизнеутверждению… Воля к власти (и жизни) – основа права сильного, по настоящему сильного, т.е. сверхчеловека. Здесь, как ни странно, чувствуются отголоски мысли, носившейся в XIX в. в воздухе, о борьбе за выживание между обществами (Г.Спенсер, социальный дарвинизм), т.е., в определенном смысле, идеи Ницше не очень идеологически противоречили теории эволюции, как ее понимали сто лет назад.

Ницше в своем учении делал вывод о том, что жизнь есть безусловная ценность, но он же далее утверждал, что существует природное неравенство людей, обусловленное различием их жизненных сил (и уровнем воли к власти). Ницше по существу с презрением относился к слабым, женщинам, евреям, считал мораль, в частности «христианско-иудейскую», вымыслом рабов… Хотя философию Ницше и относят к философии жизни, очень не хотелось бы воспринимать ее в контексте именно жизни. Как писал в середине ХХ века австрийский психиатр В.Франкль, переживший ужасы концлагерей: «Я абсолютно убежден, что газовые камеры Освенцима, Треблинки и Майданека были подготовлены в конечном счете не в том или ином министерстве в Берлине, но скорее за столами и в аудиториях нигилистических ученых и философов».

Так философский вопрос о жизни превращается в вопрос жизни и смерти.

К чести философии, надо сказать, что не все мыслители, даже иррационалисты, воспринимали жизнь в столь мрачном аспекте. А.Бергсон, один из немногих философов на Земле, удостоившийся Нобелевской премии, очень много размышлял о проблемах жизни. Бергсон опирался на естествознание. Центральное понятие в его книгах – некий метафизически–космический процесс, «жизненный порыв» (elan vital), своего рода могучий поток творческого формирования, возникающий вновь и вновь: по мере ослабления этого потока жизнь должна распасться, превратиться в материю, которая характеризуется автором как неодушевленная масса, вещество. Носителем elan vital является человек. Способность к творчеству у него врожденная, она иррациональна по своей природе, и в основе всего лежит интуиция, высшее чувственное осознание. Жизнь, по Бергсону, – это непрерывный процесс творческого становления, следствие elan vital, бесконечно возникающая, если не ослабевает то, что творит человек. Человек – его внутреннее и великое «Я» – является у Бергсона по существу носителем жизни как таковой; за это Бергсон и получил в 1925 г. Нобелевскую премию. В дальнейшем, в годы второй мировой войны, жизнеутверждающее, чувственное учение Бергсона, отрицающее «мертвую» логику и закостенелую последовательность, было воспринято многими деятелями французского сопротивления, в частности Ш. де Голлем, который сделал его своей жизненной позицией.

Анализируя весь процесс развития человеческого общества и соответственно изменения отношения человека к понятию жизнь, мы можем уловить некоторую закономерность: от изначально простого, религиозного отношения к жизни (не жизнь – не смерть, жизнь как иллюзия, жизнь как форма воплощения смерти) к XIX–ХХ вв. мыслители постепенно перешли к усложненному, двойственному, противоречивому взгляду на проблему, при котором по сути дела сложилось противостояние категорий жизнь и смерть: часть мыслителей приоритет отдавали жизни, причем в биологической ее трактовке, а часть – так сказать, смерти (в философском понимании слова) либо иллюзорному восприятию жизни, с переносом акцента на духовность, а не на физическую сущность жизни как таковой. «Соседствовали» также рациональное и иррациональное, а также – если смотреть под другим углом – активное и пассивное, что также свидетельствовало о растущем усложнении восприятия действительности человеком. «Разнствованием по вертикали и горизонтали» называл такой подход Д.Андреев.

В ХХ веке проблема жизни непрерывно освещалась большим числом авторов, нередко весьма далеких от философии. Жизни уделяли внимание биологи и генетики, геологи и геохимики (В.И.Вернадский), и даже физики; во всяком случае, известны статьи и книги, рассматривающие категорию жизнь, написанные создателями квантовой механики В.Гейзенбергом и Э.Шредингером (Э.Шредингер. «Что такое жизнь с точки зрения физики?»), а также специалистом в области термодинамики химических систем И.Пригожиным (И.Пригожин, И.Стенгерс. «Порядок из хаоса»). Ученые воспринимали жизнь весьма конкретно, во всем ее многообразии, не особенно вдаваясь в детали «жизненной силы» и «одушевленности материи», но расходились во взглядах на причинно–следственную связь, благодаря которой жизнь появилась на свете. Так, Вернадский – страстный материалист, рассматривавший совокупность живых организмов как «живое вещество», лишенное, впрочем, какой–либо внутренней идеалистической сущности, – стоял на позициях неовиталистов («живое из живого!», косная материя не эволюционирует!) и при этом видел развитие жизни как результат строгого детерминизма, т.е. причинно–следственной взаимосвязи. Жизнь, по его мнению, была занесена на Землю из космоса (обмен веществом с космосом в виде атомов, молекул, спор Владимир Иванович называл дыханием Земли), но, будучи занесенной, она развивалась согласно строгим законам и в определенном направлении. «Жизнь есть космическое явление, в чем–то резко отличное от косной материи», «Жизнь есть такая же часть космоса, как материя и энергия», – писал Вернадский (Л.Гумилевский. «Вернадский» из серии ЖЗЛ. – М., «Молодая гвардия», 1961, с.292, 102). И еще: «Твари Земли являются созданием сложного космического процесса, необходимой и закономерной частью стройного космического механизма, в котором, как мы знаем, нет случайности» (там же, с.152). «Эволюция живого вещества идет в определенном направлении… Это явление было названо Даном „цефализацией“, а Ле Контом „психозойской эрой“… В ходе геологического времени, говоря современным языком, то есть на протяжении двух миллиардов лет по крайней мере, а наверное, много больше, наблюдается (скачками) усовершенствование – рост – центральной нервной системы (мозга)… Раз достигнутый уровень мозга (центральной нервной системы) в достигнутой эволюции не идет уже вспять, только вперед» (там же, с.293-294).
    продолжение
--PAGE_BREAK--