Реферат: Эстетика Сартра

1. Введение.

Во французскойдраматургииXXвека с особойрезкостью иболезненнойостротой отразилисьсобытия второймировой войны: поражениефранцузскойармии, разгромленнойударами гитлеровского“вермахта”, падениеПарижа, немецкая оккупация, предательскаятрусостьколлаборционистовВиши, а с другой стороныгероическоеи самоотверженноедвижениеСопротивления, возглавленноефранцузскимикоммунистами.

Необыкновеннойпопулярностьюпользовалсяв послевоенныегоды экзистенциализм, его французскийвариант, который попыталсяидею абсолютнойсвободы человекасвязать с идеей,„ангажированности“, вовлечённостив историческийпроцесс — идеей, которая былапрямым порождениемантифашистскогоСопротивления.

Символомвремени сталЖан – Поль Сартр.В профессиональныхзанятиях Сартрафилософиейрано определилосьувлечениеэкзистенциализмом.В своей книге, которая былаопубликованав 1943 году в осажденномфашистамиПариже,«Бытиеи ничто» Сартропределяетположениятеории экзистенциализмав своем понимании.

Что же такоеэкзистенциализм?

Экзистенциализм– от лат. Existentia — «существование».Исходный пунктэтой философии– «существованиепредшествующеесущности».Сартр писал, что «надо исходитьиз субъективности».Экзистенциализмкатегорическиотрицает наличиеобъективныхзаконов существования, посколькусмысл, содержание, сущность привноситсячеловеком, его «я». С отрицаниемдетерминизмасвязано и другоецентральноепонятие экзистенциализмаСартра – понятие«свободы»(liberte).Сартр полагает, что «определить»свободу трудно, поскольку она«не имеет сущности», не может бытьподведена, в частности, ни под какуюнеобходимость.

Свободаприсуща человеческомубытию, она делает еговозможным.«Свобода – эточеловеческоебытие, исключившеесвое прошлое, выделяя своесобственноеничто».

Для Сартрасвобода неотрывнаот ответственности:… «человек, будучи осужденнымна то, чтобы бытьсвободным; несет на собственныхплечах тяжестьвсего мира: онответствененза мир и за самогосебя, и это способбытия».

В мире, освобожденномот объективногосодержания, от законов ицелей, для Сартранадежно лишь«я», лишь личныйопыт. Это являетсяосновой релятивизмаСартра: всёприемлемо, любой опытгодится, лишь бы он былрезультатом«свободноговыбора». Нетнорм морали– человек свободенсделать свой«выбор» и вэтом выборепостоянноутверждатьсебя. Человек, следовательно,«абсолютносвободен», ничем не детерминировани является тем, что сам из себяделает, в чем сам себяутверждает.Посколькучеловек недетерминирован, а в жизни нетобъективногозакона, экзистенциональныйчеловек «покинут»,«оставлен», он словно одинокийпловец в безбрежномморе. «Покинутость»сопровождаетсячувством «томления»,«тревогой».Экзистенциализмпредельнопессиместичен, крайне мрачен, несмотря назаявлениеСартра об оптимизмеего идей. Этофилософияотчаяния итоски. «Оставленному», преданному«томлению»человеку нена что надеяться: экзистенциализмкатегорическиотвергает какие– либо перспективы, какую – либоцелеустремленностьдействий, веру в грядущее.

ЭстетикаСартра тесносвязана с егофилософиейи литературно-художественнымтворчеством.У него нет эстетикив «чистом»виде, как нету него и «чисто»философскихи литературныхпроизведений.Его сочиненияпредставляютсобой своеобразныйсплав литературы, искусства, философии, критики, публицистики.

2.Пьеса «Мухи».Миф и реальность.

Ранний Сартрредко выходилв мир социально– политическойпроблематики.Экзистенциональныйгерой выбираетв границах«естественного»бытия, определенного«натуральностью»возникших унего желаний.ПроизведенияСартра крайненатуралистичныи по этой причине.Он изображаетпреимущественночисто личные, интимные отношения, иллюстрирующиеотчуждение, стремлениеподчинить себе«другого», садистскуюодержимость.

В творчествеСартра самыекрайние формынатурализмавоссоединяютсяс абстрактнымиформами модернизированногомифа. Высшеевыражениемифологизированныетенденции ураннего Сартра– его пьесы«Мухи» и «Зазакрытымидверьми».

Сартр варьировалантичные сюжеты.Образы древнегреческихтрагедий, прочитанныхкак бы заново, соответственносовременнойфранцузскойситуации, позволялиписателю снеобходимойрезкостьювыдвигатьактуальнуюпроблематику, языкоммифологическихиносказанийговорить освободе и рабстве, о героизме икапитулянстве, о взаимоотношенияхпобедителейи побежденных.

В «Мухах»условной ситуациейявляется сюжетзнаменитогомифа об Оресте, который мститсвоей матери– царице Клитемнестреза убийствоотца – царяАгамемнона.Конечно, в ужасающейкартине мира, где обитаютнавязчивые, жирные мухии «пахнет бойней», а люди живутв страхе ипокорности, в такой картинеможно узнатьоккупированнуюФранцию. Также как в потребностиОреста бытьсобой, быть свободным, отомститьузурпаторам, можно и должноувидеть отзвукиантифашистскогоСопротивления.Но не следуетпреувеличиватьего меру. АллегорияСартра преждевсего отсылалак экзистенциализму.Орест открываетчуждый ему, примитивный, косный мир, мир «в себе».Для героя главнойзадачей являетсясознание своейсвободы.

Когда прославленныйШарль Дюлленв июне1943года воккупированномПариже показал«Мух», спектакльбыл воспринятпрежде всегокак зашифрованныйрассказ о Франции, поставленнойна колени ивсе-таки несломленной, как тираноборческийвызов и призывк непокорству.Воображениеестественносклонялоськ простойподстановке: Эгисф — этонацисты, хозяйничающиев покореннойстране, Клитемнестра— коллаборационистыиз Виши, вступившиев преступнуюсвязь с убийцамиих родины, Орест— один из первыхдобровольцевСопротивления, подающий другимпример свободы, Электра — французы, мечтающие онизвержениикровавогорежима, ноколеблющиесяи пугающиесянастоящегодела.

Все это, несомненно, было в «Мухах», и публика ничутьне ошиблась, поняв трагедиюСартра кактеатральныйманифестСопротивления, в одном рядус подпольнойлирикой Арагонаи «Свободой»Элюара, «Чернойтетрадью»Мориака и «Письмамик немецкомудругу» Камю.Все дело тольков том, чтоподобноепрочтение, затрагиваялишь один, лежащийна поверхности, пласт «Мух», далеко не исчерпываетпьесы, задуманнойне как плоскоеиносказание, а как миф-притча, включающаяиносказаниесо всеми еенамеками, нок нему одномуне сводимая.

Историческипреходящее, по Сар­тру техлет, есть лишьболее или менееотчетливоеобнаруже­ниеизвечноголюдского проклятия,«скандала»нашего бытия.Пересказ древнегопредания обОресте и осуществленСарт­ром в этомдвойном ключе: как перекличкас тем, что пережитофранцузамив дни гитлеровскогонашествия, нотакая перекличка, которая побуждаетих постичь всегодняшнейсвоей трагедиитрагедиювсемирно-историческуюи даже метафизическую.«Мухи» — покрайней мерестолько жеиносказаниео Франции подсапогом захватчика, сколько мифоб одной изграней человеческогоудела.

Отсюда —двойной масштаб, принятый Сартроми позволяющийему постояннопереключатьвсе, что происходитили говоритсяна сцене, изплана иносказательно-политическогов план философскогомифа — и обратно.Отсюда — двойнойзавет, брошенныйОрестом в зрительныйзал: одновременноагитационныйлозунг и постулатцелой этическойсистемы. Отсюда— два врага, которые даныОресту и Электре: Эгисф и Юпитер, тиран земнойи тиран небесный, диктатор и бог.

Порядок, заведенныйв Аргосе убийцейАгамемнонас по мощьюКлитемнестры, весьма похожна тот, что воцарилсяво Франциипосле поражения.«Оккупация,— вспоминалпозже Сартр,— это не толькопостоянноеприсутствиепобедителейв наших городах, это также развешанныйна всех стенах, встававшийсо страниц всехгазет постыдныйобраз, которыйони (политикииз Виши.) хотелинам навязать», образ ветреного, тщеславного, изнеженного, разложившегосяи тщедушногоболтуна, вполнезаслужившегопозор национальногоразгрома.

Жители Аргоса— жертвы тойже нехитройоперации. Ихпокорностьзиждется напрочнейшихустоях: страхеи угрызенияхсовести. Когда-то, заслышав доносившиесяиз дворца крикиАгамемнона, они заткнулиуши и промолчали.Эгисф с иезуитскойловкостьюпревратил ихиспуг в первородныйгрех, раздулего до размероввселенскогоужаса, сделалне просто личнойдоблестью, нои государственнойдобродетелью.Духовное оскоплениедовершилапропагандистскаямашина, запущеннаяпятнадцатьлет назад и стех пор вдалбливающаяв головы сознаниенеизбывнойвины всех ився. Вход пошло все, от оружия стражниковдо проповедейжрецов, доразжиревшихмух — укоровсовести, отнаглядныхпособий в видеизмазанногокровью деревянногоидола, водруженногона площадяхи перекрестках, до личногопримера самойКлитемнестры, чьи основополагающие,«конституционные»прегрешениявсем уже навязлив зубах и котораятеперь, потерявслушателей, выворачиваетнаизнанкугрязное бельесвоей душиперед первымвстречным. Икак апофеозгосударственногокульта — разв год ритуальныепредставленияна праздникемертвецов, когда горожане, впадая в какой-томазохистскийэкстаз, долгои исступленнопредаютсясамобичеванию.

Вечно трепещущимаргосцам Эгисфкажется грозными всемогущимвладыкой. Одногоего жеста достаточно, чтобы смиритьвзбудораженнуютолпу. На дележе он пугало, устрашающаямаска, напяленнаяна живой труп— еще большемертвеца, чемистлевший вмогиле Агамемнон.

Эгисф не знаетни радости, нискорби, склерозпоглотил однуза другой всеклетки егодуши, и вместонее простерласьпустыня, бесплодныепески подравнодушныминебесами. Эгисф, замечает егохозяин Юпитер, разделил участьвсех владык: он пересталбыть личностью, он только обратноеотражение тогостраха, которыйсам же внушилподданным.Властелин ихпомыслов и дел, он сам — их жалкийраб. Все егозаслуги — ловкостьшулера и лицедея, скрывшего отзрителей одинпростой секрет: они свободны.Свободны поджечьс четырех концовего дворец, свободны избавитьсяот трепета иизуверскихпокаяний. Достаточно, чтобы эта нехитраяистина озарилаум хрупкогоюноши, как Эгисфдал проткнутьсебя мечом, обрекая нагибель и всестоль заботливовозведенноеим здание порядка.

Вылепив этогогиганта наглиняных ногах, Сартр заострилдо крайностимысль о том, что он и егосоотечественникив ответе за всеслучившеесяс их родинойи что вместес тем — их возможностибезграничны.Да, они виновныв том, что были слишкомробки и слабы, дав преступлениюсвершиться.И еще большевиновны те изних, кто склоненбыл принятьпоражение какбожью кару иблагословитьдлань карающую.Только сартровскоеmea culрaозначало нечтосовсем обратноеmеа сulра, раздававшемусяиз Виши. Оно вовсеуслышаниекричало о силе, а не о слабости, будило, а неусыпляло, зваловзять в рукиоружие вместотого, чтобыпосыпать головупеплом. Дажерискуя взвалитьна всех французовто, чемзапятнали себяверхи, игравшиес Гитлером вподдавки, покаон не съел ихсамих, дажерискуя преуменьшитьмощь фашистскихдивизий, расквартированныхв городах ипровинцияхстраны, Сартрсвоими «Мухами»провозглашал: здесь и сегодня, а не в отдаленномбудущем, нампо силам разбитьоковы, избавитьсяот страхов ираскаяния, Францию покореннуюпревратитьво Франциюсражающуюся.

За этим злободневными совершенноочевиднымуроком «Мух»кроется, однако, и другой, гораздоболее широкийи трудноуловимыйна слух. Ведьв конце концовЭгисф со всемиего охранниками— всего толькомарионеткав руках паясничающегогромовержцаЮпитера, земноеорудие надмирногопровидения, инструмент, который выбрасывают, когда он изнашивается.Эгисфы приходяти уходят, Юпитерыостаются. Эгисфчуть ли не самидет на заклание,- Юпитера одолетьне так легко.Электра сполнаиспытала егожелезную хватку.В ту ночь послеубийства, когдаона вместе сбратом укрыласьв храме Аполлона, у неё не хватиломужества снестисвой поступок. А между темкто, как не она, своими унижениямии муками сполназаслужила правона отмщение; кто, как не она, беззащитнаядевочка в беломплатье, бросиввызов на праздникемертвецов всемуодетому в траургороду и потерпевпоражение, отдала отчетв том, что жителейАргоса не вылечитьсловами, чтоздесь нужнонасилие, ибо«зло одолеешьлишь злом». Ивот, дождавшисьсвершениячаяний, Электравдруг обнаружила, что опустошена, обокрадена, потеряла почвупод ногами. Да, лишь в ночныхгрезах лелеялаона свои мстительныезамыслы, рисоваласмерть ненавистнойчеты, и игра вжестокую надеждустала для неезаменой жизни.Теперь Юпитеруничего не стоитубедить ее втом, что онажертва роковойошибки, что, перейдя от словк делу, она сделаласьпреступницейи, подобно матери, навек обреченазамаливатьсвои грехи.Вместо того, чтобы самойрешить, справедливоли се мщение, Электра, неумеющая житьбез подпорокизвне, прибегаетк ходовым заповедямо кем-то предустановленномдобре и зле ив конечномсчете передоверяетдругому — носителюсверхличногобожественногопринципа —осудить ее илиоправдать. Иколь скороЮпитер, разыгрываядобренькогодядюшку всеже выносит ейбесповоротныйприговор, Эле­ктрапоступает точнотак же, как запятнадцатьлег до тогопоступили всеее сограждане: благословляетпытку раскаяньеми готова доконца днейволочить засобой угрызениясовести, словнокаторжник своеядро. Душевнаяслабость заставляетее бежать отсвободы, какот чумы.

3. Как обрестисвободу?

Случай сЭлектрой очерчиваетте границы, которые ужево втором, этико-метафизическомизмерениинеобходимоперешагнуть, чтобы обрестисвободу. Малонизвергнутьземного диктатора, надо низвергнутьдиктаторанебесного усебя в душе, надо признатьсамого себявысшим судьейвсех поступков.Спор Орестас Юпитером ипризван обосноватьфилософскоеправоличности выбиратьсвою судьбунезависимои даже вопрекивсем предначертаниямизвне, чьи быуста их ни возвещали.

Спор этотначался задолгодо того, какпротивникисошлись передЭлектрой вовсеоружии своихдоводов. Сразуже после праздника, когда Орестна распутьепросил советау всевышнего.И тотчас же егополучил: помановению рукиЮпитера каменьзасветилсяв знак того, что Орестулучше покинутьгород, оставиввсе по-старому.Оказывается, повелителюОлимпа любезенкающийся Аргосс его мухами, убийцей натроне, культоммертвецов иособенно егострахом: ведьстрах — залогблагочестия, послушания, несвободы.

Оресту открываетсяпромысел божий— и он поступаетна оборот. «Сэтого дня никтобольше не можетотдавать мнеприказы». Вскореон уточнит: «Ясвободен, Электра…Я совершил своедело. Доброедело… С сегодняшнегодня мне осталсятолько одинпуть… но этомой путь». Отнынеу богов отнятапривилегиярешать, чтодобро и чтозло, — человексам решает. Отныне богине выбираютсмертным ихпуп, — человексам выбирает.Орест пренебрегвсеми указаниямисвыше, он неждет оттудани помощи, ниподсказки, онне связан никакимидогмами и ниперед кем, кромесамого себя, не обязанотчитываться.Свободу от всехи вся он сделалкраеугольнымкамнем своейнравственности.

В храме АполлонаповелительОлимпа даетпоследний бойэтому ускользнувшемуиз-под его властинечестивцу, склоняя блудногосына вернутьсяна стезю послушания.И проигрывает—окончательнои бесповоротно.Несмотря нато, чтопускает в ходвсе — угрозы, увещевания, мелодраму, вплоть до космическойказуистики.Довод «научный»: человек—частичкамироздания, включеннаяв его механикуи обязаннаяповиноватьсяпредписаннымвсей природе— минералам, растениям, животным. Довод«общественный»: жителям Аргоса.внушает отвращениеотщепенец, опрокинувшийпорядок, подкрылышкомкоторого онитак удобноустроились, и они ждут своего«спасителя», запасшисьвилами и камнями.Довод «семейный»: протяни рукипомощи несчастнойсестре, не оставляйее в беде. Доводотеческиучастливыйи последний: заблудшей овцетрудно, она незнает ни отдыха, ни сна, опеказаботливогопастыря сулитей забвениеи душевныйпокой. Все эторазом обрушиваетсяна Ореста. Онже твердо стоитна своем: «Ясам — свобода!»И Юпитеру —владыке богов, камней, звезди морей, но невладыке людей— ничего неостается, какпризнать: «Пустьтак, Орест. Всебыло предначертано.В один прекрасныйдень человекдолжен былвозвеститьмои сумерки.Значит, это тыи есть? И ктобы мог это подуматьвчера, глядяна твое девичьелицо?»

Орест, поСартру, — провозвестниксумерек богови скорого пришествияцарства человека.И в этом он —прямое отрицаниеОреста Эсхила.Тот убил вопрекидревнему материнскомуправу, но убилпо велениюбожественногооракула и воимя богов, толькодругих — молодых, покровителейвозникающейгосударственности.Недаром не онсам, а мудраяАфина спасаетего от эриний, оправдываетместь за отца.СартровскийОрест не ищетникаких оправданийвне самогосебя. Оттого-тои трагедия онем носитпо-аристофановскикомедийныйзаголовок:«Мухи» — ещеодна отходнаяэтике, черпающейсвои нормы вовнеличных,«божественных»предначертаниях.

Впрочем, мишень обстрелаздесь конечноже не греческийПантеон небожителей.Повелительаргосских мухс равным успехомможет сойтиза христианского, иудейского, мусульманскогои любого другогобога. Каждыйиз них связываетпо рукам и ногамверующих, допускаяих свободу дотех пор, покаона не выходитза рамки некихот века изреченныхзаповедей, где бы онини были записаны— в Евангелии, Талмуде илиКоране. Орестпокушаетсяна исходныепосылки всякойрелигиознойморали, строящейсвой кодексна признанииавторитета, овеянногоореолом неземнойсвятости. Принципже не есть нечтопресуществующеепоступку, или, переходя наэкзистенциалистскуютерминологиюСартра, сущностьне предшествуетсуществованию, она — результатвсего нашегоповедения, ичеловек допоследнейминуты воленсам придатьсвоей жизнито или другоезначение. Верапредлагаетнам нерушимыеаксиомы добраи зла, для Сартраих границыусловны, крайнеподвижны, вконечном счетезависят лишьот нас самих.В «Мухах», каки на многихстраницах«Бытия и небытия»(1943) и брошюры«Экзистенциализм— это гуманизм?»(1946), Сартр исходитиз атеизма какединственноздоровогофундаментасвободнойнравственности.

Стоит, однако, заметить, чтоОрест отмежевываетсяне от однихмистиков. Ведьесли отнятьу Юпитера егофокусы-чудесаи изъять из егоречей претензиюбыть творцоммироздания, то в нем придется, по замыслуСартра, узнатьсебя по крайнеймере всем тем, кто обнаруживаетв природе нехаос мертвойматерии, аорганическуюупорядоченность, законосообразность, не зависящуюот нас, но заставляющуюнас собой считаться.Всем, для когопознаниенеобходимостив ее становлении,— марксистысказали бы«диалектикиприроды», —отнюдь небезразлично, когда делокасается свободы.Прозрение жеОреста как рази состоит втом, что он долженоставить надеждына опору извне, и потому емунечего постигатьи не с чемсообразовываться, как во вселенной— мире вещей, так и в городе— историческоммире людей.Повсюдунавеки чужой,«вне природы, против природы, без оправда­ний, без какой быто ни было опоры, кроме самогосебя. Но я невернусь в лонотвоего закона: я обречен неиметь другогозакона, кромемоего собственного…Потому что ячеловек, Юпитер, а каждый человекдолжен самотыскать свойпуть». Подобнаясвобода — непознаннаянеобходимость, а вызов необходимости, ниспровержениевсякого надличногопринципа ипровозглашениеничем не связаннойволи единственнымпринципомповеденияличности. Вэтом смысле«Мухи» — вовсене трагедия, точнее, не трагедияв ее издавнапривычномобличье. «Мнеотмщение, и азвоздам» — всегдавозглашаласвоевольномуили заблуждающемусясмертномутрагическаяСудьба, как быона ни именовалась— древним роком, библейскимбогом, государственнымразумом иливелением истории.«Если свободавспыхнулаоднажды в душечеловека, дальшебоги бессильны»— выдает свойсекрет сартровскийЮпитер. Этосудьба, теряющаяпочву под ногами.В «Мухах» нетни зловещейтрагическойиронии, ни катастрофыпод занавес: Орест опрокидываетклассическуютрагедийнуюколлизию ивыходит победителемиз поединкас всемогущимсоперником.

Отчего жев таком случаепобежденныйгромовержецвовсе не спешитскладыватьоружие? Тольколи оттого, чтоЭлектра совсеми согражданамиостается по-прежнемув его сетях? Отчасти, конечно, да, но этим неисчерпываетсясуть дела.Проницательныйнебожительне поставилкрест и на Оресте, он прекраснознает, что тотизбрал себеслишком каменистыйпуть где нетрудноопять споткнуться.«Ведь твоясвобода, — замечаетон пророчески,— тяжкое бремя, отлучение, иаргосцы врядли обрадуютсяподарку своегонепрошеногоблагодетеля.»«Ты прав: этоизгнание… —соглашаетсяОрест. — Еслии для них нетнадежды, почемуя, утратившийее, не долженс ними поделитьсяотчаянием?.. Они свободны, настоящаячеловеческаяжизнь начинаетсяпо ту сторонуотчаяния». Вот, оказывается, какова та конечнаяистина о человеческомуделе, которую, по мысли Сартра, обнажило передфранцузамигитлеровскоенашествие, и которуюон воплотилв мифе об Оресте.Каждый обреченбыть свободным, а это значит, что он одинок, вытолкнут извселенной, затерян в пустотеи, отчаявшисьв поддержке, откуда бы тони было, осужденбыть в ответеза себя и задругих. Орест, чужестранецвначале идобровольныйизгнанник вконце, так и непустившийкорней в аргосскуюпочву, — это иесть свободныйчеловек, сознательновзвалившийна плечи всютяжесть своеговыбора. Снятиетрагедии в«Мухах» наповерку естьперемещениеисточникатрагическогоизвне — вовнутрь, в самую сердцевинусвободнойличности.

В самом деле, коль скороличность эта«отлучена», на что же ейопереться, чемнаполнить своюсвободу? Ведь, как и все насвете, не исчерпываетсяже она одним«нет» — «нет»Эгисфу, «нет»Электре, «нет»Юпитеру, «нет»горожанам? Сдругой стороны, откуда взять«да», раз вокругвсе чуждо? Всейистори­ей ОрестаСартр пробуетвыскользнутьиз этого заколдован­ногокруга.

Орест первыхсцен и Орестпоследних —два разныхчело­века. Уних даже именаразные: первогозовут Филеб, и Электра точнозафиксируетмомент егосмерти и рожденияОреста. Да исам Орест втрогательныхи мужественныхсловах простит­сясо своей юностью: двойное убийстворазрубит егожизнь пополам— на «до» и «после».«До» — это вы«богаты и красивы, сведущи, какстарец, избавленыот ига тяготи верований, у вас нет нисемьи, ни родины, ни религии, нипрофессии, высво­бодны взятьна себя любыеобязательстваи знаете, чтониког­да неследует себяими связывать,— короче, вычеловек выс­шейформации».Свобода этогопросвещенногоскептика —«свобода паутинок, что ветер отрываетот сетей паукаи несет в десяткедюймов от земли».«После» — этомуж, обременен­ныйгрузом раннейзрелости: «Мыбыли слишкомлегковесны, Электра: теперь нашиноги уходятв землю, какколеса колес­ницыв колею. Иди комне. Мы отправимсяв путь тяжелымша­гом, сгибаясьпод нашей драгоценнойношей». А междусвобо­дой —«отсутствием»и свободой —«присутствием»— месть Ореста, его поступок, его дело. Перваяв глазах Сартра— ми­раж, попыткаспрятатьсяот ответственности, скрытое пособ­ничествонесвободе.Уклонение отвыбора — тожевыбор. И лишьсвобода деятельная, вторгшаясяв ход событий,— под­линна.«Моя свобода— это и естьмой поступок»,— твердо проводитОрест знакравенства.

Но поступок, в отличие отпростого созерцания, всегда не­чтосозидает, темсамым утверждаясебя как определеннуюнравственнуюценность, образецдля меня самогои для дру­гих.Кровавое причастиеОреста тожепризвано нетолько уто­литьего жажду мести, а послужитьеще и примеромдля аргосцев.«Справедливораздавить тебя, гнусный пройдоха, справедливосвергнуть твоювласть наджителями Аргоса,— бросает ОрестумирающемуЭгисфу, — справедливовернуть имчувство собственногодостоинства».Сокрушениюложных, нравственныхимперативовсопутствуетвоздвижениена их развалинахдругих императивов, полагаемыхистинными. Аэто неиз­бежноограничиваетв дальнейшемполную свободувыбора. В конечномсчете, так лиуж важно, передкаким идоломпрекло­нитьколена: тем, который тебеподсовываетЮпитер, илитем, которыйтебе навязываетсобственноепрошлое? Рождениесвободы, поСартру, таитв себе опасностьее закрепощения— на этот разсамой собой.И когда ЮпитерпредлагаетОресту заменитьЭгисфа на опустевшемтроне, тот ужезнает, что, согласившись, станет рабомсвоего поступкаи сделает егорабами подданных.Из этой ловушкиодин выход: недать урокупреподанномуоднажды, застытьнавеки в кодекс.В прощальнойречи Орестотвергаетскипетр, предпочтядолю «царя безземли и безподданных».В довершениевсех «нет» онпроизно­ситеще одно «нет»— самому себе.

4. Трагедиясвободы.

Трагедиясвободы Ореста— в ней самой, в ее бегствеот собственнойтени, в ее боязниотвердеть, стать законом.Она ни на минутуне доверяетсебе, опасаяськаких-то своихскры­тых пороков, которые могутвозобладать, едва она задремлети потеряетбдительность.Страх этотпоначалу дажевыглядит какой-топричудой, нодостаточновыйти за пределыодного умозрительногоряда, чтобыразличить егоисторическиеис­токи. Запоследниеполтора-двавека свободаслишком частопредавала себя.Ведь это в стране, которая считаетсяее колы­белью, лозунги, провозглашенныев XVIII веке просветителя­мии претворенныев жизнь санкюлотами, отвердели ввоени­зированнойимперии Наполеона, здесь в 1848 и 1871 годахот имени «свободы»расстреливалирабочих, а в1914-м бросилимиллионы французовв окопную мясорубку.Ведь это совсемпо соседству, за Рейном, заветНицше о безграничнойсвободе волевогоакта, подхваченный, в частности, учителем СартраМартином Хейдеггером, воплотилсяв гитлеровскиеконцлаге­ря.СоздательОреста имеетвсе основанияподозревать, что свободавообще — чреватасамыми тяжелымипоследствиями, и он пробуетспасти своедетище отгрехопадения, наделив егоотвращениемк власти.

Только вотнадежно ли этоспасение? Иесли да, то какойценой? Орестведь клялсяперевернутьвсе в Аргосевверх дном. Ивот он уходит, оставляя согражданпримерно в томже положении, в каком засталих по приходе.Все та же слепаятолпа. Клитемнеструзаменила Электра, теперь похожаяна мать как двекапли воды. Чтодо Эгисфа, толовкий Юпитернавернякачто-нибудь дапридумает емув замену. Стольтяж­кий подвиг, столь громкиеречи — и такойисход. Торжествоизрядно смахиваетна крах. Героическийпример Орестане заражаетаргосцев, аскорее парализуетих сознаниемразницы междуними: его исключительнаясудьба — не ихзауряднаясудьба, егофилософскиезаботы — не ихнасущные заботы, и им не данотак простовзять и покинутьгород. Уж неесть ли Орести впрямь тасамая «бесполезнаястрасть», ккакой сведенчеловек в писавшемсяодновременнос «Мухами»трактате Сартра«Бытие и небытие»?

И это вовсене случайно.По правде сказать, было бы чу­дом, если бы всесложилисьиначе. С порогаотметатьнеобхо­димость, а значит, движущуюсяструктуру мира, с которым имеешьдело, — это, конечно, очень впечатляюще.Только как жетогда внедрятьв этот самыймир свободустоль своенрав­ную, что она ни счем не желаетсчитаться? Итем более каквнедрять еев городе, населениекоторого рисуетсятебе скоп­лениемлюдей не менееаморфным, чемприрода, — хаотич­ноескоплениемертвых тел.Созидатель, будь он строителемили освободителем, всегда (по крайнеймере, стихийно)— диалектик, познающий тускрытую отповерхностноговзгля­да работу, что происходитв вещах илиумах, — закон, энерги­ейкоторого надоовладеть, присвоитьее, заставитьслужить себе.Оресту же ведомалишь механическаялогика: либосво­бода —«бесполезнаястрасть», либонеобходимость; одно по­простуисключаетдругое. Она-тоизначальноподрывает, ми­стифицируетпозиции Ореста, а значит, и Сартра, хочет он тогоили нет. Онапобуждаетусомниться, чего же Орест, в конце концов, добивается— утвердитьна практикесвободу средиаргосцев иливсего-навсегоприобщить себяи их к зна­ниюсвоего «удела»и своей метафизическойсвободы? Вещиэто весьмаразные, двусмысленностьковарно мститза себя:

Орест взыскуетправа гражданствана родине — иостает­сяперекати-полем, он помышляетоб освобожденииаргосцев — ис легкостьюпокидает ихна произволЮпитера, жрецов, кающейся Электры.Он жаждет дела— и довольствуетсягероическимижестами.

Примесь жеставообще сопутствуетОресту, на каждом шагуизвращая все, что бы он нипредпринял.Даже в самыйчис­тый свойчас он не можетот этого избавитьсяи вслед за де­лом— убийствомЭгисфа — убиваетКлитемнестру, Расправа надматерью послесмерти тирананикому уже ненужна, не оправданадаже исступлениеммести, посколькуОрест зара­неепредупредил, что действуетс совершеннохолодным ияс­ным умом.Зато этот лишнийтруп необходимему самому, что­бы сполнаунаследоватьвсю преступностькровавого родаАтридов, взвалитьна хрупкую инепорочнуюдушу невыноси­моебремя, котороесделало бы егонаконец плотным, полно­весным, значимым. Емукрайне важнораспрощатьсяс собой прежним, с призраком, которого никтоне принималвсерьез, нидаже простов расчет, перестатьказаться —кем-то быть.Пусть извергом— в городе, отравленномугрызениямисовес­ти, этодаже хорошо, и чем чудовищнеезлодеяние —тем луч­ше.Орест' настолькопоглощен этимсамоутверждениемв гла­зах другихлюбой ценой, что волей-неволейпревращаетаргосцев вошарашенныхзрителей своихустрашающихдеяний, в простыхпосредников, с помощью которыхон, исключен­ныйиз общей жизни, присваиваетее теплую плоть.Их взоры становятсядля него магическимзеркалом, котороевозвраща­етему его жесты, но «очеловеченными», опаленнымиживой страстью, восторгом илиужасом — неважно.

Однако заворожитьпублику ещене значит зажитьод­ной с нейжизнью. ОбитателиАргоса, встречаяОреста кам­нямии улюлюканьем, признают егоактерскиезаслуги, но непризнают своим, не пускают подсвой кров, ксвоим оча­гам— как равногосреди равных.Их проклятия, и еще большеих гробовоемолчание —приговор егозатее, свидетельствотого, что низавоевать дляАргоса свободу, ни завоеватьсебе правагражданствав его стенахОресту не поплечу. В утешениеему остаетсяодно — наверстатьв вы­мыслепотерянноена деле, вырватьсебя из житейскогоря­да, где онпотерпел поражение, и предстатьперед всемив ореоле легендарногоискупителя.Предание онекогда спас­шемСкирос крысоловес волшебнойфлейтой, рассказан­ноеОрестом подзанавес, — последнийтеатральныйжест, последняяпопытка немытьем таккатаньем присвоитьес­ли не жизнь, то на худойконец умы отвергшихего сограж­дан, навеки очароватьих память.

ЗаключительноесамоувенчаниеОреста с помощьюлеген­ды настольковажно для Сартра, что он забываетдаже огово­рить, почему же все-такимухи, вопрекивсему, покидаютгород вследза несостоявшимсяспасителем.Он ведь решительноотмел раскаяниев отличие отсестры, от всех, кто остается.И. значит, неможет служитьдобычей длямух — угрызенийсовести. «Погрешность»против логикиневольно выдаетту душевнуюпривязанность, которую Сартрпитает к своемуОресту и котораяуже раньшедавала о себезнать подспудно, в самой стилистике«Мух». Сопереживаниеэто и в меланхоличе­скипроникновеннойгрусти прощанияОреста с юношескойбеспечностью(недаром самобраз паутинокпозже возникнети в мемуарахСартра «Слова»).Оно и в том, скаким почтифизическимомерзениемнагнетаютсяподробностиаргосскогозапустения: загаженныймухами, измызганныйдеревянныйболван на площади, идиот у егоподножия, отбросына мостовых— здесь все некнижно, не выдумка.Оно — в той исступленнойстрасти, какойодержим Орест, во что бы то нистало породнитьсяс ускользающейот него родиной, вспороть брюхоэтим домам-святошам…врезаться всамую сердцевинуэтого города, как врезаетсятопор в сердцевинудуба». Сартротправляетсяот пережитогоничуть не меньше, чем от фило­софскихпостроений, и жесткая конструкциямифа, служащаякаркасом «Мух», не сковывает, не заглушаетту лирическуюстихию, которуюпитают подпочвенныеродники исповеди.«Мухи» — перваяи, пожалуй, самаялиричная изего пьес, и ужеодно это подсказывает, что Орест еслине зашифрованное«второе я»писателя, то, во всяком случае, доверенноелицо, не­посредственнопричастноек его биографии.

И прежде всегов самом для нихобоих кардинальном— в попыткахсамоопределитьсяна узловомперепутьеистории, когда«быть или небыть» заданобез всякихоколичностей, прямо в лоб.Задано просвещенномускептическомумыслите­лю, прежде склонномуискать в культуреуединенноеубежище, тихуюгавань, а ныневдруг очутившемусялицом к лицус госу­дарственноймашиной, зиждущейсяна преступлениии страхе подданных, с которыми онпо рождениюсвязан кровнымиузами и которымпосле сталдуховно чужд.Ведь Сартр, подоб­но Оресту, в предвоенныегоды тоже былинтеллигентом-книжником, писавшим своиметафизическиесочинения, неслишком заботясьо том, что творитсяу подножиявершин ду­ха, на которые онзабрался. Апотом во Франциюпришли коричневорубашечникисо свастикойи засадилифилософа вме­стесо всеми заколючую проволоку.Он изведал иобщий по­зор, и жажду мятежа, он понял, чтосвобода непризрачнаяпа­утинка, атяжелый таран, грубо вторгающийсяв житейскуютолщу. Загвоздкабыла в том, чтоон не принадлежалк числу тех, кто «связанобязательствамиот рождения», кто с детствашел по уготованнойим дороге, тяжкоступая по землебосыми ногамии обивая их окамни. Отсюда— вся мучительнаядву­смысленность, преследующаяОреста по пятами позволяю­щаянам догадыватьсяо тех ложныхположениях, в какие, надодумать, не разпопадал и самСартр средитоварищей поподполью. Одноиз них, во всякомслучае, засвидетельствованоим самим: Сартртогда полагал, что интеллигентам-некоммунис­там, примыкавшимк Сопротивлению, после изгнаниязахват­чиковне следовалодобиватьсявласти, «ввязываться»,«полити­ческизавербовываться»и прямо связывалс той своейпозици­ей конец«Мух». Инымисловами, свободаотождествляласьим с полнейшейнезависимостьюот истории, история оказыва­ласьлишь поприщем, куда надлежаловремя от временивсту­пать, чтобызаявить о своейсвободе наделе, а не в пустомсо­зерцании.Понятно, чтопри таком подходебратство, постига­емоелюдьми в общностисвоей историческойсудьбы, мыс­литсякак нечто преходящее, а разобщенностьи изгнан­ничество— как вечное, основополагающе-онтологическое.Личность, дажепопав в историческийпоток, продолжаетеди­ноборствос метафизическойсудьбой, привлекаядругих про­стокак заинтересованныхсвидетелей, которым надлежитпо достоинствуоценить еегероизм и наее примерепостичь зем­нойудел каждого.И не случайносам Сартр —литератор ипублицистСопротивления— одновременноработает над«опытом феноменологическойонтологии»«Бытие и небы­тие», где ищет метафизическийключ к своемуповедению в«пограничнойситуации» техлет.

В «Мухах»впервые распрямиласьв рост фигурасартровскогоискателя имучени­касвободы, — затем, меняя одеждыи мужая, он зашагаетиз пьесы в пьесу.Здесь обозначеныи два тянущихего в разныестороны искуса: метафизическиепритязания, мираж «чистой»свободы — ипотребностьвнедрить еев историю, гдеона не­избежносталкиваетсяс жестокойнеобходимостью.В «Мухах» изложеныисходные данныеи начато решениетой задачи, надкоторой преемникамОреста придетсяеще долго ломатьголо­ву и котораятем самым сделаетсядвижущей пружинойтеатра Сартрана много летвперед.

5. Заключение.

За городскимиворотами, зашагавпрочь от Аргоса, стран­ствующийрыцарь свободыОрест рано илипоздно не преми­нетзаметить, чтовоспоминаниео прикованныхк нему взорахсоотечественниковмало-помалумеркнет. И тогдана него снованахлынет тоска: он не захотелотвердеть взеркалах ихглаз, слитьсяс делом освобожденияродного города, но без этихглаз вокругему негде убедиться, что он есть, что он не «отсутствие», не паутинка, не бесплотнаятень. «Мухи»приот­крывалидверь в трагическуюсвятая святыхсартровскойсвободы: разона на первыхпорах не столькослужение ипеределкажизни, сколькосамоутверждениеи пример, — еенет без зрителя, без взирающихна нее других.И вместе с темдругие для нее— опасность.Их взгляд, каксказано в «Бытиии небытии», подобен взглядулегендарнойМедузы, обращавшемувсе, на чем оностановился, в камень, в нечтораз и навсегдаобозначенное, в застывшеетело. Другиекак предпосылкаличности ипостояннаяугроза — одиниз ключевыхмоментов и вантологии ив творчествеСартра. Примыкающаяк «Мухам» пьеса«За закрытымидверями» вышелушиваетфилософскоезерно всех этихраздумий.

Театр никогдане поглощалСартра всецело.Одновремен­ношла работа надфилософскимисочинениями, книгами прозы, журнальнойи газетнойпублицистикой, критически­миэссе. Тем неменее результатвнушителен: восемь пьес, не считая текстарождественскоголагерногоспектакля, двухоб­работок—«Кина» АлександраДюма-отца (1954) и«Троянок»Эврипида (1965), атакже двухкиносценариев— «Игра сыгра­на»(1947) и «Сцепление»(1949). Каждая из них— веха на весьмаизвилистомпути, логикакоторого схватываетсяот­нюдь не сразуи все же поддаетсяосвоению, посколькуона именнологика, а нешараханье изстороны в сторону.Ее ис­торическаяпредпосылка— судьбы тогопоколенияфранцуз­скихмелкобуржуазныхинтеллигентов, что впервыевсерьез приобщилиськ гражданственностив Сопротивлении, чтобы затемуже не вернутьсяк кабинетномузатворничеству, а в смутные, полные разочарований, начиненныевойной после­военныедесятилетиямучительнои на ощупь искатьсебя и своюдорогу от одноголагеря, где ониродились ивыросли, к которомубыли прикованытысячью нитей,— к другомулаге­рю, кудаих толкнулиразум и совесть, где их мятежво имя личнойсвятости могсделатьсяработой, завоеваниембуду­щего длявсех.

Драма Сартра— всегда попыткана свой ладответить назапросы, выдвинутыесегодня историей, зачастую прямойотклик на злобудня, — и вместес тем всегдаопределенныйрубеж в ста­новлениимысли, котораявсякий раз средкой и дажевызыва­ющейоткровенностьюпризнает своюнезавершенность, не маскируясьи тогда, когдане может, а подчаси не хочет свес­тиконцы с концами.Мысли, котораяв вечном спорес самой собойвчерашней ив вечном поискесебя завтрашней.

Литература

1.АндреевЛ. Г. Историяфранцузскойлитературы.– М., 1978. – C.511-514

2.АндреевЛ. Г. Французскаялитература1917 – 1965 гг. – М.: МосковскийУниверситет,1959. — С. 235 – 236

3.ВеликовскийС. Путь Сартра– драматурга.В кн.: Ж.- П. Сартр. Пьесы.– М.: Гудьял– Пресс,1999.

4.ДолговК. М. От Киркергорадо Камю. – М.,1990.– С.199, 207

5. ЗенкинС. Н. Человек восаде. В кн.: Ж. – П. Сартр. Стена: Избранныепроизведения.– М.: Политиздат,1992. – С. 6-11

6. ЗотовА. Ф., МельвильЮ. К. Западнаяфилософия XXвека. – М.: Интерпракс,1994. – С. 237,293- 300

7. Историяфранцузскойлитературы.– М.: Из – во Академиинаук СССР,1963. – С. 533 – 534

8. Ионенко И.Р. Пахотный А.Ф. Проблемасвободы иответственностив творчествеЖ. – П. Сартра// ВестникХарьковскогоуниверситета,1991.- №354. – С. 81 — 86