Реферат: Свобода последнего слова
Нувот и дожили, дождались.Читаем Бродскогобеспрепятственно.Четверть веканазад он подулюлюканьепрессы и общественностибыл выслан изЛенинграда; через восемьлет, спасаясьот новых гонений, эмигрировал; с тех пор егостихи бродилииз дома в домнелегально; при обыскахих изымали каккрамолу.
Ав1988году Шведскаякоролевскаяакадемия присудилаБродскомуНобелевскуюпремию, а в июле1989года Верховныйсуд РСФСР объявил, что дело Бродского—то, давнее, ленинградское—«прекращеноза отсутствиемв его действияхсостава административногоправонарушения».И журналы—толстые и тонкие, столичные ипровинциальные—наперебойпечатают егопроизведения.И первые книгиБродскоговыходят на егородине. Однаиз них передвами.
Удивлятьсявроде бы нечему: такое времяна дворе, чтосправедливостьторжествуетвезде, где толькоможно, и особенно—в истории литературы.Пастернакапосмертноприняли в Союзписателей, покойной Ахматовойсулят Ленинскуюпремию, и дажерасстрелянногоГумилева тогогляди помилуют.Как это ещеникому не пришло8голову пересмотретьи отменитьрезультатыпоединковПушкина с Дантесоми Лермонтова—с Мартыновым.Да и Радищеване худо бы вернутьиз сибирскойссылки.
Ноудача Бродскогодаже на фонетаких триумфовнового мышлениявыглядит прямосказочной. Ведьон-то—вы только представьтесебе—жив, и даже нестар еще, и небросил сочинятьтексты, и что-тоне слыхать, чтобы поступилсяталантом игордостью,—и вот несмотряна это все, вопрекивсему этому, стихотворенияего (и прозаотчасти) допущеныобратно в русскуюлитературу, и нам дозволяетсяих чи-. тать)Воспользуемсяже нечаяннойпоблажкой.
Переднами пока чтодалеко не все.К моментувынужденногоотъезда Бродскогоза границу(1972год) основнойкорпус собранияего стихотворенийуже состоялне менее чемиз тысячи страниц(разумеется, машинописных: в печать прорвалисьне то две, нето три вещи).Да в Америкевышло с полдюжиныкниг. И еще многоене собрано иливовсе не издано.
По-видимому, слово «тунеядец»в судебномприговоре игазетных фельетонахи впрямь несовсем адекватноописывало образжизни и типдарованияБродского.
Ноте, кто разыгралиэтот безумныйэпитет каккрапленуюкарту, были непросто циникии невежды. Избравсвоей жертвойименно Бродского—а в Ленинграденачала шестидесятыхбыло из коговыбирать, увхода в официальнуюписьменностьтолпилосьнемало молодыхлюдей с душойи талантом,—так вот, отличивБродского, специалистывыказали тонкийвкус и глубокоепониманиелитературногопроцесса.
Былочто-то такоедаже в его раннихстихах—и в голосе, которыйих произносил,—и в юноше, которомупринадлежалэтот голос,—что-то такое, по сравнениюс чем действительность, окружавшаягорстку егочитателей ислушателей, казалась ненастоящей.
Стихиописывалинедоступныйдля слишкоммногих уровеньдуховногосуществования.Поэтому Ахматованазвала ихволшебными.По той же причинеих автор былпризнан особоопасным субъектом, подлежащимисключениюиз общества.
Теперешнийчитатель самувидит, насколькопрозорливымбыло такоерешение; убедится, что двадцатитрехлетний, очень мало комуизвестныйпровинциальныйпоэт по заслугамудостоилсяприглашенияна казнь.
Этоневажно, чтов ту далекуюпору Бродскийдовольствовалсяиногда туманнымоборотом, блеклойрифмой; слишкомполагался наповтор, форсирующийзвучание; скоростьювращения словесноймассы дорожилбольше, чемтяжестью отдельногослова (затокакая достигаласьскорость! традиционныйстихотворныйразмер опасновибрировал, не поспеваяза темпомразгоняющейсяречи); и еще, кажется, неудавалосьБродскому—в крупных вещах—вписать безупречнов окружностьсюжета своюмногоугольнуюлогику...
Этовсе не имелони малейшегозначения, потомучто смысл икачество егостихов определялисьтогда в первуюочередь необыкновеннойявственностьюинтонаций; точнее нотнойзаписи, гораздополнее, стихивоплощали жизньголоса; голосже, яркий игорестный, был—поверх и помиморастворившихего слов—так увлекательновнятен, что выготовы былипринять егоза ваш собственный; в гортаничувствовалсякак бы резонанс, и волнениеавтора овладевалочитателем.
Первопричинаэтого волнениябыла, конечно, та же, что всегдатрепещет вглубине лирическогодара,—сверхчувствительностьк жизни.
Поэтпереживаетреальностькак огромноесобытие и себясчитает егоцентром. Любойфрагмент неудержимовращающейсявокруг негопанорамы—и ощущениенеобозримойее глубины, создаваемоеигрой фрагментов,—во всякое мгновениемогут осчастливитьили ранитьтаким пронзительнымимпульсом, чтомолча перенестипроисходящеепоэт простоне в силах. Такуж он устроен, что довольнообычные вещиего потрясают, а потрясениепочти помимоволи преобразуетсяв нем, становяськонцентрированнойречью.
Это, так сказать, физиологиялирики, но естьеще и метафизика.Поэта преследуетиллюзия, будтоэти разрядымировогоэлектричества, от которыхвздрагиваетсердце, содержаткакое-то шифрованноесообщение, адресованноевсем, всем—но слышит онодин, и он одинспособен, астало быть, идолжен прочестьшифровку, причемнепременновслух. Доставшаясяему вселенная, полагает лирик, жаждет высказатьсвой таинственныйсмысл его голосом, его словами, тут, быть может, ее единственныйшанс; в случаепроигрыша онаостанетсянепонятой.Сочиняявысокоорганизованные, многозначительныетексты, поэтне только утоляетпотребность, но исполняетобязанность.
Тои другое—оси координатподлиннойлирики. В построенномвдоль нихпространстверазворачиваетсяличность автора, вычерчиваетсяего неповторимаясудьба. Тут всесвязано совсем, а взаимозависимостипо большейчасти неизвестны—может статься, и непостижимы, Чем определяется, например, выборточки зренияи роли? Пастернаксмотрит нажизнь, как нанебо—запрокинувголову,—и задыхаетсяот счастья бытьи чувствовать.Для Цветаевойжизнь—трагедия, вкоторой поэтглавное погибающеелицо… Бродскийс самого началавыбрал особенную, очень редкуюпозицию. В егоранних стихотворениях, как правило, совершается, подобный выходув открытыйкосмос, прорывза пределыданной, исходнойдействительности; печальныйвосторг, пылающийв тексте, связанс результатом, которого ондобивается; этот результат—состояниеотрешенности, отчужденияот зависимостейи привязанностей, от конечныхи, следовательно, обреченныхвещей и чувств.Отказ от частностейради прямогоконтакта счем-то неизмеримоболее важным.Взгляд на ситуациюиз другой, объемлющейее: взгляд налюбовь из неизбежнойвечной разлуки, на собственнуюмолодость—из последнегоодиночества, на родной город—со снежногооблака. Взглядна самого себяиздали, с высоты, со стороны, сдругого краясудьбы. В прошломвеке все этоназывалосьромантическойиронией.
Неужелине я,
освещенныйтремя фонарями, столько летв темноте поосколкам бежалпустырями, исиянье небес
уподъемногокрана клубилось? Неужели не я? Что-то здесьнавсегда изменилось.
Стихотворениемолодого Бродскогораскручивается, ускоряясь, порасширяющейсяспирали; обозначенныевначале немногочисленныереалии уноситпрочь центробежнаясила; голосрастет, оплакиваялюбовь, в которойтолько чтопризнался, ипрощаясь сжизнью, котораявся впереди.
Онатак прекрасна, эта жизнь вэтих стихах, что внушаемаяею радостьнеотделимаот мучительнойтревоги, возможно, это—предчувствиеутрат; или особаявосприимчивостьк давлениювремени; такили иначе, тревоганестерпима, как несвобода.Одно спасениевзлететь изокружающегов прохладнуюсумрачнуюбездну отчуждения, где нет любви, а значит—совсем не больно.
Воротишьсяна родину. Нучто ж.
Глядивокруг, комуеще ты нужен, кому теперьв друзья тыпопадешь? Воротишься, купи себе наужин какого-нибудьсладкого вина, смотри в окнои думай понемногу: во всем твоя, одна твоя вина.И хорошо. Спасибо.Слава Богу.
Отчуждениебыло для молодогоБродскогоединственнымдоступным, единственнымосуществимымвариантомсвободы. Поэтомуразлука—с жизнью, с женщиной, с городом илистраной—так часторепетируетсяв его стихах.
Необходимозаметить, чтосвободу эту—от жизни, отвремени, отстрасти—Бродский добываетне только длясебя; скорее—он проверяетна себе еевоздействиеи возможныепоследствия.Он равнодушенк портрету ипочти не трогаетавтобиографическихобстоятельств.Его не интересуют, как уже сказано, частные случаи.Он чув-свуетсебя испытателемчеловеческойсудьбы, продвинувшимсяв такие высокиешироты, такблизко к полюсухолода, чтокаждое егонаблюдениеи умозаключение, любая дневниковаязапись раноили позднокому-нибудьпригодятся, И если он одинок—то не назло ине вопреки, аподобно всем, как все, вместесо всеми.
Значит, нету разлук.Существуетгромаднаявстреча. Значит, кто-то нас вдругв темноте обнимаетза плечи, и, полнытемноты, и полнытемноты и покоя, мы все вместестоим над холоднойблестящейрекою.
Ичитатель, увлеченныймузыкой чужогосновидения, не сомневается, что взят в долю, включен в это«мы»: ведь иправда—как бы ни игралиего жизньюиллюзия ислучайность, он, читатель, не весь импринадлежит; в каком-то другомизмерении онстоит в темнотенад холоднойрекой—и только; ноэто самое главное, что должно бытьо нем сказано.У Чехова одинперсонаж признаетсядругому ни стого ниссего: «Я старшевас на три года, и мне уже позднодумать о настоящейлюбви, и, в сущности, такая женщина, как ПолинаНиколаевна, для меня находка, и, конечно, япроживу с нейблагополучнодо самой старости, но, черт егознает, все чего-тожалко, все чего-тохочется и всекажется мне, будто я лежув долине Дагестанаи снится мнебал...» Бессмыслицу, казалось бы, бормочет этотЯрцев из повести«Три года»,—но высказываеттоску испошлившегосячеловека поистинномумасштабусуществования.Эту тоску стихиБродскогоутоляли. О чембы в них ниговорилось—в них говорилосьсразу обо всем: о жизни и смерти; первый попавшийсясюжет стремительновосходил ксудьбе человекаво вселенной, и любое слово(«куст», например, или «холмы»), стоило толькоповторить его, поставить подударение,—любоемогло превратитьсяв метафору этойсудьбы. Тут небыло установкина многозначительноеиносказание, а был странныйи трудный дарчувствоватьмир как целое: всю его протяженность, всю прелесть, всю тяжесть, весь его—преломленныйв человеке—трагизм.
Согласитесь, что никакоегосударство, занимающеесялитературойвсерьез, немогло бы отнестиськ подобнымстихам снисходительноили хотя быравнодушно.И соблазн реализоватьметафоры молодогопоэта в его жесобственнойбиографии был, вероятно, чем-тосродни художественномуинстинкту.Помните, Пугачевповелел захваченногов плен астронома—повесить; поближек звездам, авосьлучше разглядит, вернее сосчитает…Так и тут. Выпишете ободиночестве? Извольте жеего отведать.Вы как будтобез конца прощаетесьс кем-то иличем-то дорогим? Получайтевечную разлуку.И вообще—интересно, чтостанется савтором, ежелиего предчувствияисполнитьбуквально?
ТакИосиф Бродскийстал объектомсравнительноновой отраслизнания—экспериментальнойистории литературы.
Каки другие подопытные(а их было немало: назовем хотябы Заболоцкого, Ахматову.,,), он, по-видимому, перенес нечтовроде клиническойсмерти; вернулсякчитателю совсемдругим, почтинеузнаваемым.Его стихи семидесятыхгодов похожина ранние неболее (верно, и не менее), чемснег—на дождь. Утраты, унижения, разочарованияпеременилиего стиль, тоесть образмыслей.
ПрежнийБродский сочинялкак бы закрывглаза. Мир, клубившийсяв стихотворении, был крайнеразрежен; всущности, этобыло мнимоепространство, возникшее изотблесковмелодии насетчатке; пространствозвуковой волны, в которой нет-нетмелькнет яркоокрашеннаячастица:
Воти вечер жизни, вот и вечеридет сквозьгород, вот онкрасит деревья, зажигает лампу, лакирует авто, в узенькихпереулкахторопливозвонят соборы, возвращайсяназад, выходина балкон, накиньпальто.
Видишь, августовскиелюбовникипробегают внизус цветами, голубыеструи рекламбесконечностекают с крыш, вот ты смотришьвниз, никогдане меняйсяместами, никогдани с кем, этоты себе говоришь...
Теперь—все наоборот.Зрение наведенона резкость.Вещи разделенытвердыми очертаниямии похожи однана другую тольков том случае, если расстояниемежду нимибесконечно.Светотень иперспективатщательнопроработаны.Взгляд движетсяне спеша, соскоростьюслова, долгоне давая внутреннейречи оторватьсяот внешнегомира:
Пленноекрасное деревочастной квартирыв Риме. Под потолком—пыльный хрустальныйостров. Жалюзив час закатаподобны рыбе, перепутавшейчешую и остов.
Ставябосую ногу накрасный мрамор, тело делаетшаг в будущее—одеться...
Театральнаяремарка, не такли? Декорацияготова, сейчасактер заговорит.Так начинаютсятеперь многиеэпизоды в поэзииБродского, илишь постепеннопротокол осмотрапревращаетсяв стенограммувнутреннегомонолога,—словно бы помимоили даже противавторской воли, изо всех силсосредотачивающейвнимание наобстоятельствахместа. Но усилияэти бесполезны, потому чтообстоятельствабезразличны: сами по себене возбуждаютни удивления, ни радости; тусклы, какрегистрирующаяих интонация.
БабочкиСеверной Англиипляшут надлебедою подкирпичнойстеной мертвойфабрики. Засредою наступаетчетверг, и т.д. Небо пышетжаром, и полявыгорают. Городаотдают лежалым, полосатымсукном...
Иливот венецианскаястрофа:
Мокраяконовязь пристани.Понурая ездоваямашет в сумеркахгривой, сопротивляясьсну. Скрипичныегрифы гондолпокачиваются, издавая вразнобойтишину.
Ивсе такие зарисовки—в одной тональности.Как будто нейтроннаябомба уже взорваласьи единственный, кто пока неумер, слоняетсямеж руин цивилизации, рассматриваяих пристально, но бесцельнои безучастно.Бояться нечего, надеяться нена что. В самомрасчудесномпейзаже, каки в самой убогойтрущобе, невстретишьподобного себеи не случитсяничего действительноважного. Действительноважное—способноепричинитьсильную боль—осталосьпозади; необорачиваться, не оглядываться, не вспоминать; вперяйся впеструю поверхностьминуты, до отказанабивай мозгненужнымиподробностями, накачивайсяпространствоми опохмеляйсяим; сквозь тоскуи головную больдумай толькоо том, что самобросается вглаза; думайтолько в настоящемвремени:
Стынеткофе. Плещетлагуна, сотнеймелких бликовтусклый зрачокказня за стремленьезапомнитьпейзаж, способныйобойтись безменя.
Вранних-то стихахпейзаж никакне мог обойтисьбез ИосифаБродского, весьбыл обращенк нему; нечеткийбыл пейзаж, наполовинувоображаемый, но кипел движением, и оно затягивало, вовлекало, обещая в глубинечуть ли не разгадкусудьбы и темволнуя до спазмыв горле; кактяготило тогдаБродского этоволнение, какмешало добратьсядо разгадки, до смысла… Ивот—прошло совсем.И весь видимыймир поражентем самымотчуждением, которое преждебыло условнымприемом, какбы метафоройпобеды надличными обстоятельствами.Оказывается, что одержавтакую победуна самом деле, человек выпадаетиз времени, оставаясь лишьточкой в мировомпространстве.Можно сказатьпо-другому: человек, освобожденныйот надежды итревоги,—никто, и окруженсо всех сторонничем.
Навсегдарасстаемсяс тобой, дружок.Нарисуй набумаге простойкружок. Этобуду я: ничеговнутри. Посмотрина него, и потомсотри.
Опустошительнаядушевная драмаподразумеваетсяв этих стихах.Неужто эмиграция?—спросит, чегодоброго, простодушныйчитатель, разбалованныйнынешнимипослаблениями.—А это отчаяние, неужели оновосходит кностальгии?
Знаете: и да, и нет. Да—потому что поправилам железногозанавеса эмигрантв момент отъездатеряет прежнююжизнь навсегда, на всю вечность; все, что он любил, становитсянепоправимымвоспоминанием; а если судьбаподыграетГосударствуи еще до отъездаотнимет у человекакакую-нибудьабсолютнонеобходимуюиллюзию… Тогдановая странаего пребывания—полюс одиночества.
Водном парижскомжурнале об этомнаписано так:«Говорят, есличеловек отравилсяцианистымкалием, то онкажется наммертвым, но ещеоколо получасаглаза видят, уши слышат, сердце бьется, мозг работает.Поэзия Бродскогоесть в некоторомсмысле записьмыслей человека, покончившегос собой. Ондожидаетсяисчезновенья.Он живет отчаянием, как, возможно, дышат на другихпланетахневообразимыесущества фторомили углекислымгазом. Он живетв этой отравленнойатмосфере».
Нобыло бы грубой, страшно упрощающейошибкой—толковать этоотчаяние и этутоску по конченнойжизни лишь какавтобиографическиемотивы. Такпрочтет стихиБродского тот, кого они покаеще не касаются.Зато другиеузнают в биографииавтора описаниесвоей собственнойвнутреннейучасти.
Ведь сольопыта, поставленногоГосударствоми Судьбой напоэте ИосифеБродском, заключаласьв том, чтобыперерезатьвсенити, прикреплявшиеего к жизни.Следует признать, как уже говорилосьвыше, что поэтсам искушалсвоих могущественныхмучителей, вслух мечтаяо такой
свободе.И вот она осуществилась.Уже не во снеа наяву он очнулсяв долине Дагестана—илина берегу Восточнойреки—неживой, но вздравом рассудкеи твердой памяти, обладая зрениеми речью. Тут ивыяснилось, что напрасноромантикистремятся кэтому состоянию, отождествляяего с покоем: оно мучительно.И очень похожена будни всякогочеловека, утратившеговеру в любовь.
Точкавсегда обозримейвконце прямой.Веко хватаетпространство, как воздух—жабра. Изо рта, сказавшеговсе, кроме «Божемой», вырываетсяс шумом абракадабра.Вычитанье, начавшеесяс юлы и т. п., подбираетсяк внешним данным; паутиной окованныеуглы придаютсходство комнатес чемоданом.Дальше ехатьнекуда. Дальшене отличитьзлатоуста отзлаторотца.И будильниктак тикает втишине, точнодом через десятьминут взорвется.
Тутформулируетсявроде бы конечныйрезультатэксперимента, итоговая ситуация.Человеку недано другойсвободы, кромесвободы отдругих. Крайнийслучай свободы—глухое одиночество, когда не тольковокруг, но ивнутри—холодная, темнаяпустота. А мозгне умолкает.
Ивот если прислушатьсяк тому, что онтам бормочет, и почувствоватьсебя не бильярднымшаром, загнаннымв лузу, но частьюречи, ее лучом, обшаривающимреальность…Тогда отчаяниеопять вспыхиваетсвободой—свободой выговоритьвсе, что происходитв уме, охваченномкатастрофой, когда он вглядываетсяв пейзаж ненужной, проиграннойжизни,—свободой пережитьвесь этот хламихаос в кристаллическоевеществостихотворения,
… сорвисьвсе звезды снебосклона, исчезни местность, все ж не оставленасвобода, чьядочь—словесность, Она, пока естьв горле влага, не без приюта.
Скрипи, перо. Черней, бумага. Лети, минута.
СтихотворениеБродского естьописание реакциипоглощенияпространстваотторгающейего памятью.Это процессболезненный; не всегда удаетсядовести егодо конца. Неудалось—получаетсяряд формулнесовместимости, или историяодного из поколений.Удалось—включаетсятрагическоевдохновение, для которогонет во вселеннойнепроницаемыхтайн.Сам Бродскийтак сказал обэтом в нобелевскойлекции: «Пишущийстихотворениепишет его потому, что язык емуподсказываетили простодиктует следующуюстрочку. Начинаястихотворение, поэт, как правило, не знает, чемоно кончится, и порой оказываетсяочень удивлентем, что получилось, ибо часто получаетсялучше, чем онпредполагал, часто мысльего заходитдальше, чем онрассчитывал.Это и есть тотмомент, когдабудущее языкавмешиваетсяв его настоящее.Существуют, как мы знаем, три методапознания: аналитический, интуитивныйи метод, которымпользовалисьбиблейскиепророки,— посредствомоткровения.Отличие поэзииот прочих формлитературыв том, что онапользуетсясразу всемитремя (тяготеяпреимущественноко второму итретьему), ибовсе три даныв языке; и поройс помощью одногослова, однойрифмы пишущемустихотворениеудается оказатьсятам, где до негоникто не бывал,—и дальше, можетбыть, чем онсам бы желал.Пишущий стихотворениепишет его преждевсего потому, что стихосложение— колоссальныйускорительсознания, мышления, мироощущения.Испытав этоускорениеединожды, человекуже не в состоянииотказатьсяот повторенияэтого опыта, он впадает взависимостьот этого процесса, как впадаютв зависимостьот наркотиковили алкоголя.Человек, находящийсяв подобнойзависимостиот языка, я полагаю, и называетсяпоэтом». А все-такидожили, дождались: читаем Бродского...
С.Лурье