Реферат: Становление и развитие древнерусских монастырей

--PAGE_BREAK--По идеалу, всякий вступающий в монастырь должен покинуть мир и в том числе все свое имущество. Но в серой будничной действительности, коль скоро монастыри сделались хозяйственными корпорациями, то самыми желанными членами в них явились богатые постриженики, приносившие все свои сокровища в монастырскую казну. В необщежительных монастырях дело ставилось еще проще: деньги оставались у владельца на руках. Так бытовым образом монастыри превратились как бы в ассоциации на паях, то есть не рассчитывали только на случайных богатых вкладчиков, а сделали вклады для всех вступающих обязательными. Насколько это зло было у нас распространено со времени появления монастырей, видно из случайных заметок Несторова жития преподобного Феодосия. Последний «обходя вся монастыря, хотя быти в них и моляся им, да принят ими будет: они же видевши отрока простым и ризами же худыми оболчена, не рачища того преяти».[16] Поэтому, когда он сам стал игуменом, то принимал всех, желавших пострижения. Вкладничество неизбежно повело к грубому нарушению равенства монастырских братий, разделило их на привилигированных, как бы капиталистов, и на неполноправных — черных работников. Такое явление можно подметить даже в самом Киево-Печерском монастыре. Патерик сообщает об одном малосхимном монахе, что он много раз хотел постричься (в великую схиму), но по нищете его братия пренебрегала им: если он не мог добиться великой схимы по своей нищете, то, очевидно, великосхимниками в монастыре были только монахи денежные или вкладчики.
Следует заметить, что в то время великая схима представляла собой необходимое условие полноты монашеского звания и была в этом смысле для всех обязательна. Схима представляла нечто неожиданное в монашестве, потому что человеку, отрекшемуся от мира в малой схиме или в обыкновенном чине пострижения, не остается более ничего, от чего бы он должен еще отречься. И составители чина великой схимы заставили постригаемого снова повторять те же самые обеты, которые он произнес при своем монашеском пострижении и которые при вторичном произнесении звучат анахронизмом. Феодор Студит (IX в) еще отрицал разделение монашества на два образа и признавал только один « подобно крещению». Но уже по редакции монашеского устава патриарха Алексия (XI в) вводится два образа. Но раз великая схима была признана за совершенную степень монашества, то последовательность требовала облекать его всех добропорядочных чернецов, между тем греки распространили у нас иной взгляд, превращая схиму в какую-то экстрему.
При указанных несовершенствах монастырских порядков, русское монашество несомненно имело свои темные бытовые стороны. Особенно толкали на соблазны слабых людей монашествование в вольных безуставных монастырях и свобода брожения по миру, как это было и на Востоке.
К ненормальным явлениям на фоне русского монашества, следует еще сказать о некоторых искажениях этого института, какие у нас практиковались по примеру греков уже в период до-монгольский, а именно: о пострижениях при последнем издыхании, и о насильных пострижениях в целях политических и гражданских. Первый обычай возник, вероятно, не без связи с взглядом на иноческое пострижение, как на таинство, как на второе крещение, очищающее от грехов. Вслед за псевдо-Дионисием Ареопагитом взгляд этот развивал Феодор Студит: на той же точке зрения стоял и Семион Новый Богослов. О случаях предсмертных пострижений известно только о князьях и княгинях и только начиная с конца XII века. Этот обычай ввелся на Руси не без борьбы со стороны белого духовенства. Первое по времени летописное упоминание данного обычая под 1168 год сопровождается следующим характерным сообщением: великий князь Ростислав Мстиславович «когда отходя житья сего маловременного и мимотекущего, молвяще Семьюнови попови, отцу своему духовному: тебе воздати слово о том Богу, занеже вызборони меня от пострижения».[17]Точно также и Иполикарп, инок Киево-Печерский, пишет в Потерике: « кто говорит — постригите меня, когда увидите, что я буду умирать, того суетно вера и пострижение». Случай насильного пострижения в интересах политических, определенно и ясно засвидетельствованный, известен всего один. В 1205 году Галицкий князь Роман Мстиславич победил своего тестя великого князя Рюрика Ростиславича и постриг его вместе с женой. Однако менее чем через год сам был убит, а постриженный Рюрик сбросил черные ризы и снова княжил в Киеве и Чернигове целых десять лет.
Монастыри имели важное экономическое и политическое значение. Монастырь являлся, прежде всего, хозяйственным центром. Во-вторых, монастыри были представителями Москвы и способствовали укреплению влияния и власти московских князей на обширных пространствах Руси. В-третьих, монастыри играли значительную роль в качестве поставщиков многих товаров ко двору митрополита. Вокруг монастырей создавался своеобразный хозяйственный и торговый центр.

2. БЫТ И КУЛЬТУРА МОНАСТЫРЕЙ В ДО-МОНГОЛЬСКОЕ ВРЕМЯ
2.1 Накопление духовного опыта внутри русских монастырей и их влияние на развитие общества
Конец первого тысячелетия христианской эры стал рубежом чрезвычайно важным в судьбах Восточной Европы. Христианизацией славянских народов завершился многовековой процесс становления религиозной и культурной общности, простирающейся от Британских островов до Урала и называемой «христианским миром». В это время Византия переживала своего рода «век просветительства», «фотиевский Ренессанс», смысл которого, как считает иеромонах Иоанн, заключал прежде всего в систематизации традиции, создании энциклопедий – это век учреждения школ и академических центров, век педагогики.[18]Сам святой патриарх Фотий связывал всю эту деятельность с широкими миссионерскими задачами. Не случайно поэтому в его времена «появляется в целом необычайный для византийского общества интерес к другим языкам».[19] Апостольские труды Кирилла и Мефодия стали знамением времени.
Однако славино — византийская общность созидалась неодносторонними усилиями. Славянство не было пассивным элементом в этом процессе. Именно в это время пробуждается в нем жажда познания религиозной истины, которую нельзя было удовлетворить языческими верованиями и культом.
Грондиозная работа по переложению на славянский язык Священного Писания, богослужебных книг, святоотеческих творений, выполненная солунскими братьями и их учениками, открыло для славянских народов уникальную возможность живого включения в духовную жизнь православного мира. Славянское Евангелие оставило в народном сознании неизгладимый след, за сравнительно краткий исторический срок оно преобразило народную душу.
Наивно было бы считать, что в жизни молодой Русской Церкви не существовало ни мучительных противоречий, ни болезненных надрывов. Уже не одно столетие внутри Восточной церкви протекали процессы, которые можно без преувеличения назвать тяжелой нравственной болезнью. Признаками ее были устранение народа от управления Церковью, рост деспотичности и претенциозности епископата, умножение числа недостойных своего сана архиереев и священников, упадок духовной жизни монашества. Болезнью этой, однако, заражены были не все. В тишине монастырей и скитов в конце X-начале XI века нарождалось новое духовное течение как выражение живого религиозного переживания, строилось богословие, неотделимое от опыта духовной жизни.
Монастыри оказывали благотворное влияние на нравственное состояние грубого языческого общества. На севере и востоке христианство распространялось медленно, с большими препятствиями. Первые епископы Ростова – Феодор и Илларион вынуждены были бежать от ярости язычников: [20] язычество нисколько не уступало и ревности третьего епископа ростовского, святого Леонтия, который, видя невозможность действовать на взрослое поколение, окрепшие в язычестве, обратился к детям, стал привлекать их к себе ласкою и учить вере. Так же язычество господствовало и у племен Средней Руси, на Оке, до самых ее низовьев.
Самым лучшим средством к торжеству новой веры над старой признанно было действовать на новое, молодое поколение: так, при Владимире и при Ярославле отбирали детей у лучших граждан, учили их грамоте и догматам новой веры. Возможность выучиться грамоте существовала в разных городах. Эта мера скоро принесла свои плоды, скоро обозначилась деятельность молодого, грамотного поколения, получившего из книг яснейшее понятие о новой вере. Представителями этого молодого, грамотного поколения в семье княжеской были сыновья святого Владимира – Борис, Глеб, Ярослав. После сыновей Владимира представителем нового, грамотного поколения явился первый русский митрополит Илларион, который умел понять превосходство нового порядка вещей пред старым и умел показать другим это превосходство. Как молодое поколение оценило новое сокровище, приобретенное им с христианством, и как было благодарно людям, которые способствовали ему к приобретению этого сокровища видно из отзыва летописца о деятельности Владимира и Ярослава: «Подобно тому как если бы кто-нибудь распахал землю, а другой посеял, а иные стали бы пожинать и есть пищу обильную, так и князь Владимир распахал и умягчил сердца людей, просветивши их крещением: сын его Ярослав насеял их книжными словами, а мы теперь пожинаем, принимая книжные учение. Велика бывает польза от учения книжного: из книг учимся путям покояния, в словах книжных обретаем обретаем мудрость и воздержание. Это реки, наполняющие вселенную, это исходища мудрости, в книгах неисчетная глубина, ими утешаемся в печали, они узда воздержания».[21] Действия книжного учения, ближайшего знакомства с новою верою не замедлили обнаружиться в целом ряде христианских подвижников. Для упрочения христианства мало было взять детей из домов полуязыческих родителей: нужно было, чтоб некоторые из нового поколения совершенно отторглись от общества, сильно пропитанные язычеством. Для упрочения христианства нужно было, чтоб в некоторых избранных обнаружилось действие нового учения, и они пошли бы на проповедь. При господстве материальной силы, пред которою все преклонялось, нужен был ряд подвижников, которые показали бы подвиги, господство духа над плотью, показали бы чудеса мужества другого рода, борьбу, более изумительную и приобрели своими подвигами благоговение к себе и к тому учению, которое дает силы к подобным подвигам.
Монастыри оказывали влияние на народ через так называемых «учительных монахов», к которым при поголовной почти неспособности приходского духовенства к народному учительству, охотно стекались новопросвещенные русские люди. Выдающейся тип учительного монаха представляет собой инок Авраамий Смоленский. О Никите – Затворнике Печерском известно, что, обладая способностями и даром учительства, он не был во имя этого даже ригористом своего подвига и принимал у себя в затворе искавших у него наставлений. Правда, нет оснований думать о большом количестве таких исключительно одаренных и популярных учительных монахов: однако и рядовое монашество практиковало пасторскую обязанность учительства в самых широких народных кругах, благодаря, древне – русскому институту духовенства, состав которого пополнялся преимущественно монахами. Карташев А.В. пишет об этом такими словами: «Право исповеди, право быть в тесном смысле «духовным отцом» своих пасомых у нас, по примеру греческой церкви, не принадлежало всем без исключения иереям в силу самого их сана, а составляло привилегию наиболее опытных из них в духовной жизни, облекавшихся званием духовников по особому епископскому благословению».[22]
Наиболее опытными на практике были признаны иереи из монахов, которые принимали себе на исповедь Мирян всех состояний и возрастов, состоя в этом служении или при приходских церквах, или даже внутри монастырей. Всем мирянам предоставлялась полная свобода в выборе духовных отцев и только рекомендовалось держаться избранного руководителя в христианской жизни до конца дней своих. Влияние духовного отца на своих «покаяльных детей» обеспечивалось тем высоким и непререкаемым авторитетом, какой приписывается ему в многочисленной серии как переводных, так и оригинальных древне–русских церковно-практических памятников. Карташев пишет: «Послушание духовному отцу доводится до такой крайней заповеди, что рекомендуется безусловное послушание даже в случае предложения – утопиться».[23]
Находясь в столь благоприятных условиях для воспитательных влияний на народ, древне-русские духовники-монахи несомненно сильно повлияли на склад религиозно-нравственных воззрений наших предков.
Кроме религиозно-нравственного служения русскому народу наши древние монастыри не запятнали себя невниманием и горьким житейским нуждам мирского человека. В истории Печерского Монастыря существуют трогательные примеры милосердного участия его лучших братий к страданиям бедного некультурного человека, состоящего в тяжелом рабстве у неумолимой природы и у себя подобных. Преп. Феодосий без слез не мог видеть нищего и убогого. Для всех таких обездоленных судьбой он устроил при монастыре богодельню, на которую и тратил 10-ю часть монастырских доходов, не взирая на ропот части братии, которой он напоминал в своих поучениях, что сами они пользуются благотворительностью от мирян и что платить миру должны не одной только молитвою, а и милостыней. Заветы св. Игумена не остались бесследными. Вскоре после его смерти, в конце XI века вследствие политических осложнений, приостановлен был ввоз Галицкой соли. Киевские барышники неимоверно подняли цены на этот необходимый и последнему бедняку товар. На выручку бедным людям явился Печерский монастырь, который открыл для дешевой продажи свои запасы соли и этим сбивая рыночную цену. Во время голодовок Прохор Лободник, прозванный так за питание травой лебедой, прокормил многих алчущих незатейливыми продуктами своей аскетической кухни. Преп. Феодосий показал также пример заступничества и благотворения жертвам тогдашнего кривосудия. Каждую субботу отправляя он воз печеного хлеба заключенным в узах. Осуждаемые находили в лице св. Игумена верного ходатая пред князем и тиунами и достигали чрез него избавления, потому что по словам Нестора, судьи не могли прислушаться за его святость.
Что касается просветительного значения древнерусских монастырей, то в западных монастырях от начала Денедиктинского Устава (V в) книжность и школьное просвещение являлись одним из прямых аскетических подвигов. На Востоке этот активизм не включался в монашеские уставы. И потому их просветительская работа, обращенная к миру, не была столь организованной, столь эффективной. Монастыри могли бы служить богатыми книжными центрами, если бы все были устроены по точным указаниям общинножительного Студийного Устава, в котором значилось, чтобы в свободное от работ и молитв время всякий божественным занимался писанием. Но так как этот устав выполнялся лишь некоторыми монастырями и при том в возможно урезанном виде, то допускать только на основании буквы устава всюду по монастырям существование библиотек, а не богослужебных лишь книг – будет рискованно. Но насколько усердно старался выполнить все пункты Студийского Устава в своем монастыре преп. Феодосий, настолько усердны были заботы его о создании у себя монастырской библиотеки. Чернец Илларион, «хитрый писать книги по вся дни и ночи писал их в келье блаженного», сообщает Нестор, «Никон переплетал книги, а сам Феодосий прял для этого нити.
Таким образом, если преп. игумен увещевал в одном из своих поучений братию быть бодрыми «на преданья отеческая и почитанья книжная»[24], то, очевидно, говорил имея в виду уже наличное существование созданной им библиотеке. Само собой разумеется, что грамотность в монастыре предполагалась как бы общеобязательной. О неграмотном иноке Поликарп сообщает, как о явление редком. О сравнительной высоте книжного просвещения монастыря свидетельствует ряд писателей-монахов, вышедших из него таких как Феодосий, Симон, Боликарп, а так же драгоценная русская летопись, очень многим ему обязанная.
Но если выдающаяся роль в деле книжного просвещения и принадлежит бессмертно выдающемуся Киево-Печерскому монастырю, то и все заурядные монастыри может быть в большей степени, чем приходские церкви, можно сказать автоматически уже самим своим существованием, употреблением круга богослужебных книг, церковным чтением и пением, за отсутствием школ, были, конечно, центром обучения грамотности и минимального просвещения.
2.2 Киево-Печерский монастырь
О Киево-Печерском монастыре сведений значительно больше чем о каком-либо ином. Киево-Печерский монастырь был в подлинном смысле монастырем монашеского строения, воздвигнутым без всяких предварительных денежных средств одним трудом и подвигами братии. Преподобный Нестор, летописец писал по этому поводу так: «Много монастырей поставлено от князей, от бояр и от богатства: но не таковы они, каковы поставленные слезами, пощением и молитвой. Антоний не имел ни золота, ни серебра, но все стяжал слезами и постом».[25]
    продолжение
--PAGE_BREAK--