Реферат: Основание классового общества в разделении труда находится в основе всех позднейших формаций [классового общества]...
Всякий, кто владеет политической властью, автоматически владеет властью распоряжаться относительно большими частями прибавочного продукта… "( 67,, рр. 67, 70, 77, 120, 140, 142, 143, 385).
Если утопические социалисты были предшественниками первого этапа исторического материализма — марксизма, то Баро заслуживает быть причисленным к предшественникам его второго этапа — коллективизма. С гениальными утопистами Сен-Симоном и Фурье его объединяет глубина теоретических прозрений и наивность практических реформистских рецептов.
Баро не был первым, кто понял возникновение нового эксплуататорского общества в СССР как результат невозможности преодолеть разделение труда на организаторский и исполнительский при существовавшем тогда уровне развития производительных сил. Существовавшая во Франции в 1930-е годы группа «Коммунистическая Левая» — откол от троцкизма, куда входил австрийский революционер Курт Ландау, убитый позднее сталинистами в Испании, писала в 1933г.:
«Процесс, путем которого советская бюрократия превращается в новый правящий класс, это классический процесс узурпации, который создает социальные различия из простых функциональных различий. Различие между функциями руководства и функциями исполнения находится в основании исторического возникновения всех классов: бюрократическая узурпация воспроизводит в новых условиях узурпацию, посредством которой военный вождь первобытного племени превратился в феодального сеньера, а средневековый мастер — в капиталистического хозяина» ( 69, рр. 33 — 34).
Ясность понимания данного вопроса этой забытой левооппозиционной группой потрясающа (тем более, что она не отличалась подобной ясностью понимания других вопросов) и намного превосходит теорию Троцкого, согласно которой советская бюрократия возникла не как организатор производства, а как всего — навсего регулятор распределения...
Также следует вспомнить замечательного украинского революционера 20 века Ивана Майстренко, который, подводя в своих воспоминаниях «История моего поколения» итоги своей жизни и своих идейных исканий, писал:
«Общественный способ производства состоит не только в уничтожении частной собственности и даже не только в уничтожении государства как монопольного собственника средств производства, но и в ликвидации деления производителей на организаторов и исполнителей в производстве (в условиях государственной собственности — на технократов и рабочих) — когда рабочие сами становятся организаторами производства и когда исчезает противоположность между умственным и физическим трудом. Искусственно, декретами, этого не достигнуть. Поэтому ленинская и маоистская „декретная“ ликвидация этого не добились...» (31, с. 405).
Если уж зашла речь о предшественниках нашей концепции, то нужно сказать и о нескольких домарксистских социалистах, считавших, что «собственность — это власть».
Олигархический характер английского капитализма первой трети 19 века, его сращивание с государственным аппаратом имел своим следствием тот факт, что плебейское радикальное движение Англии того периода своим главным врагом считало не промышленного капиталиста, а чиновника, помещика и банкира. Понимание отдельными мыслителями плебейского радикализма взаимоотношений власти и капитала было более глубоким, чем понимание последующего школярского марксизма.
Чарльз Холл, которого Ю.И. Семенов называет «врачом и оригинальным мыслителем», в своей изданной в 1805. работе «Влияние цивилизации на народы европейских государств» писал:
"… лишь такая собственность на вещи, которая обеспечивает господство над человеческим трудом, может рассматриваться как богатство. Таким образом, богатство есть такая собственность, которая дает власть над трудом человека и позволяет им распоряжаться; а следовательно, есть власть; и именно в этом и только в этом состоит окончательное решение проблемы… Группа людей, которая владеет совокупностью таких вещей, которые составляют богатство, распоряжается и управляет трудом тех, которые ничем этим не обладают"(52, с. 180). Как отметил Ю.И. Семенов, «таким образом, Ч. Холл понимает собственность не как вещь или сумму вещей, а как отношение между людьми, проявляющееся в их отношении к вещам» (там же).
Если наибольшая оригинальность взглядов Чарльза Холла состояла в понимании собственности как власти, то Пирси Рейвнстон создал организаторскую теорию происхождения классов. Ю.И. Семенов так излагает идеи Рейвнстона:
«Выделив два класса — производительный и непроизводительный, П. Рейвнстон ставит вопрос об их происхождении.
По его мнению, все началось с того, что люди были слишком слабы, чтобы обойтись без начальства. А избранные народом начальники и должностные лица со временем узурпировали жизненные источники страны и приобрели политическую силу. Экономическая и политическая сила всегда идут рука об руку. Завладев политической силой, властители все больше и больше начали давить на труд. В их руках оказался весь сбереженный труд, т.е. капитал. Так возник господствующий класс, а все остальные члены общества стали работать на него. Таким образом. П. Рейвнстон одним из первых, если не первым, развил концепцию генезиса классов, которая затем получила название организаторской и до сих пор имеет многочисленных сторонников»( 52, сс. 181 — 182).
Если из Англии вернуться в Россию, нужно обратить внимание на теоретиков революционного народничества. Русская действительность наглядно, грубо и зримо убеждала в решающем характере государственной власти для обеспечения капиталистической эксплуатации. Сращивание капитала и государства легче было увидеть Кропоткину и Тихомирову в царской России, чем Марксу в Англии 1860-х годов. Поняв эту взаимозависимость государства и капитала, народники показали, что были не только самоотверженными революционерами, но и глубокими мыслителями. Они первыми исследовали общество периферийного капитализма, и спор их с русскими марксистами 1890-х годов шел совсем не о том, есть ли капитализм в России или его нет и быть не может, а о том, каков этот капитализм, не о том, происходит ли развитие капитализма в России, а о том, как и за счет кого оно происходит.
Крупнейший народнический теоретик Н.К. Михайловский с четкостью и ясностью, не уступающими «Немецкой идеологии» понимал, что сущность социализма состоит в уничтожении разделения труда.
Вообще говоря, критическое переосмысление теории революционного народничества необходимо для современного революционного социализма, и уроки революционного народничества должны войти в будущую теорию и практику революционной борьбы пролетариев с таким же правом, как и уроки марксизма и анархизма...
В своих конкретных исследованиях даже революционеры — марксисты бывали вынуждены убеждаться, что собственность — это не вещь и не застывшая субстанция, а отношения между людьми, поддерживаемые силой государственной власти. В своей «Истории русской революции» Л.Д. Троцкий, рассказав о подъеме крестьянского движения летом 1917г. и о бессильных потугах помещиков противодействовать ему, пустился в следующие замечательные рассуждения:
«И тем не менее за эти угрожающим парадом имущих классов не было серьезной силы. А сила собственности? — возражали большевикам меньшевики. Собственность есть отношение между людьми. Она представляет огромную силу, доколе пользуется всеобщим признанием, которое поддерживается системой принуждения, именуемой правом и государством.Но ведь в том-то и была суть положения, что старое государство сразу рушилось, и все старое право оказалось поставлено массами под знак вопроса. На заводах рабочие все более сознавали себя хозяевами, хозяин — непрошеным гостем. Еще менее уверенно чувствовали себя помещики в деревнях, лицом к лицу с угрюмыми и ненавидящими мужиками, далеко от власти, в существование которой помещики, за дальностью расстояния, первоначально верили. Но собственники, лишенные возможности распоряжаться собственностью и даже охранять ее [ иными словами, утратившие власть — М.И.], переставали быть подлинными собственниками, а становились испуганными обывателями, которые не могли оказать своему правительству никакой поддержки, ибо более всего нуждались в ней сами.Уже очень скоро начали проклинать правительство за его слабость. Но в лице правительства они лишь проклинали собственную слабость» ( 57, т. 1, сс. 207 — 208).
В эпоху революции действия масс убедили марксиста Троцкого, что собственность — не вещь и не метафизическая субстанция, а социальная возможность управления,и что когда эта социальная возможность управления исчезает, когда эксплуататорская собственность перестает поддерживаться силой государственной власти, собственность стремительно рушится. Но когда революция закончилась, когда государственная власть снова встала на защиту эксплуататорской собственности (то, что государственная собственность — это не общественная собственность, а разновидность частной собственности, поскольку принадлежит не обществу, а бюрократическому аппарату — должно быть известно всем, кто знаком с работами Маркса 1840-х годов), тогда эта ясность понимания исчезла, и Троцкий стал рассматривать собственность как метафизическую субстанцию, независимую от совокупности общественных отношений. Этим он и отрезал для себя возможность правильно понять классовую природу СССР.
* * *
Теперь мы вернемся к анализу современного российского капитализма и рассмотрим роль в нем пресловутых «олигархов».
Слово «олигархи» мы не случайно взяли в кавычки. «Олигархия», как известно, означает «власть немногих», российские же крупные частные капиталисты, которых принято называть «олигархами», реальной властью никогда не обладали. Как сказал в интервью «Новой газете» бывший запмред Совмина РСФСР и министр в ельцинском правительстве Евгений Сабуров:
"… У нас никогда не было настоящих олигархов. Олигархи — это богатые люди, которые благодаря деньгам захватывают власть. Называть олигархами изгнанного из страны Березовского, разоренного Гусинского — просто смешно. То, что с ними произошло, как раз и свидетельствует, что они настоящими олигархами — то и не были. Ну, бегали по кабинетам, старались влиять..." ( 51 ).
Эти псевдоолигархи были всего лишь назначенными приказчиками чиновничьих кланов, и их крах произошел именно после того, как они, зазнавшись, забыли, кто подлинный хозяин (не забывшие, вроде Потанина или Мордашова, процветают и до сих пор). Известный буржуазный журналист Е. Киселев сказал о крупных русских капиталистах:
"Многие из них, по сути дела, не бизнесмены, а чиновники, назначенные государством следить за государственной собственностью, переведенной в разряд частной...Они по любому поводу бегают в Кремль, не могут предпринять ни одного самостоятельного шага, мало-мальски ответственного решения без того, чтобы не сбегать, как они говорят, «в высокую стену», проконсультироваться" (22).
Обозреватель «Новой газеты» Андрей Пионтковский так охарактеризовал героя — мученика народнофронтовской оппозиции М. Ходорковского:
"… тот же Ходорковский был одним из тех, кто в бурный период первоначального накопления капитала был назначен сверхбогатым российской бюрократией...
… Олигархический капитализм в русском исполнении — это такая его модель, в которой крупнейшие бизнесмены могут функционировать и умножать свои состояния благодаря административному ресурсу, т.е. своим связям в коридорах власти, а бюрократия процветает и обогащается, обкладывая данью бизнесменов" ( 45).
Уже известный нам бывший пресс — секретарь Ельцина Павел Вощанов так охарактеризовал переплетение интересов частного капитала и чиновничества:
"… весь российский бизнес, от очень крупного до едва видимого… и по сей день всеми своими нервами и сухожилиями связан с большими и малыми столоначальниками. Они — его защита, они — выразители его политических устремлений"(7а).
Поскольку мы ссылаемся в основном на работы авторов левобуржуазного направления, для полноты картины не лишним будет привести оценку подлинной природы «олигархов», сделанную публицистом национал-патриотического, правоконсервативного толка. Речь идет о статье Константина Крылова «Электрический пес», повествующей о Чубайсе и опубликованной в газете ветаранов спецназа КГБ «Альфа», называющейся «Спецназ России»:
«В период с 1992 по 1997 годы практически вся сколько-нибудь значимая собственность в России перешла в частные руки. На конец 1997г. в федеральной собственности осталась 131 тысяча предприятий. Это составляло 5% от общей численности зарегистрированных юрлиц. При этом известное выражение „собственность была распродана за бесценок“ является мягким и неточным. Правда состоит в том, что специально назначенным людям дали (иногда за просто так, иногда за символические деньги) очень много собственности, точнее говоря, переписали ее на их имена. Никто из них ничего не „заработал“; деньги „выписывались по ведомости“ или в чуть более сложном варианте сливались через несложную бумажную конструкцию. А для того, чтобы собственность не слишком сильно прирастала к назначенным хозяйчикам, были введены правила игры, подразумевающие, что любого собственника можно „обанкротить“ или устроить „маски — шоу“ (то есть прийти с вооруженными людьми и собственность захватить).
Эти „собственники“, которых лучше назвать грабежмейстерами, не имели ни малейшего намерения что-то производить, да и не умели это делать. Первое, что делал очередной „приватизатор“ на доставшемся заводике, — продавал оборудование (обычно по цене лома), выдирал все медные кабели и розетки (это тоже шло в лом), освободившиеся помещения сдавал (если было кому). Рабочих обычно не увольняли — зачем, если можно просто не платить зарплату?
Разумеется, „жить на что-то надо“. Небольшому количеству особенно отличившихся грабежмейстеров было позволено стать так называемыми олигархами — то есть заниматься эксплуатацией остатков советских мощностей для того, чтобы выкапывать и выкачивать из земли всякие ценные штуки и потом продавать их на Запад»( 24).
Крылов, как и следует ожидать от «патриота — государственника», не задается вполне естественным вопросом — а кто же это назначал хозяйчиков, кто и зачем переписывал на их имя собственность, кто и зачем позволил олигархам сплавлять на Запад «остатки советских мощностей»?
Все это сделало столь любимое русскими патриотами — государственниками российское государство, т.е. государственный аппарат, чиновничество. Именно оно, при всем своем показном патриотизме, получило больше всего выгод от приватизации и «превращения России в сырьевой придаток Запада», а пресловутые «олигархи» реально были лишь назначенными приказчиками подлинных хозяев капиталистической России.
Нужно подчеркнуть, что если патриотическая российская бюрократия занялась распродажей сырьевых богатств России, то делала это она отнюдь не из бескорыстной ненависти к русскому народу и бескорыстной любви к Западу. Она хотела получить как можно больше прибылей в как можно короткий срок, а получать огромные прибыть посредством организации передового высокотехнологического производства она не могла — по причине переполненности современного мирового рынка. На мировом капиталистическом рынке Россия могла занимать лишь полупериферийные позиции, т.е. могла выходить на этот рынок как в первую очередь экспортер нефти и газа. Русской государственной буржуазии оставалось лишь принять к руководству подобное положение вещей, и распродавать «остатки советских мощностей».
При этом свои собственные выгоды, иначе именуемые «государственным интересом», русская государственная буржуазия блюсти умела. Она на пушечный выстрел не подпустила иностранный капитал к месторождениям российских нефти и газа — основному источнику своего собственного богатства и могущества.
Крылов очень красочно описывает, как российская государственная буржуазия на корню задушила возникшее было при Горбачеве мелкое частное предпринимательство, не желая обрести в его лице опасного конкурента:
"… Как ни странно, конец «перестройки» с его ублюдочным «кооперативным движением» и прочими прелестями, был временем куда большей экономической свободы, чем то, что настало после «приватизации». Этой самой экономической свободы — в том примитивно — экономическом смысле, чтобы дали торговать помидорами и шить шубы и за это не били и не отнимали деньги — хотели миллионы людей. Они не стали защищать советский строй только потому, что рассчитывали избавиться от безумного Горбачева и потерявших разум «начальничков». При этом всем было понятно, что это сопряжено с большими потерями. Чихать, думал народ, потом все отстроим… Потому что руки у нас из нужного места растут, просто по этим рукам всегда били. Получилось нечто совершенно иное.
Прежде всего, получившие власть «либералы» пресекли всякое подобие честной конкуренции. По рукам ударили со страшной силой, причем с двух сторон.
Сначала наше «реформаторское правительство» сделало всякое честное частное занятие практически невозможным без титанических усилий по «налаживанию отношений» с чиновниками, число коих возросло неимоверно: при совке их было вчетверо меньше. Принимаемые законы сводились к одному: сломать нарождающийся народный бизнес.Например, «разрешительный», а не «уведомительный» порядок регистрации юр. лиц ( читай: необходимость собирать вороха бумаг и платить взятки) был принят по личному распоряжению Чубайса. Кстати, в России лицензируется полтораста видов «бизнеса», а во Франции, считающейся насмерть зарегулированной — только шесть. Вот и весь «либерализм».
Одновременно были выращены, оснащены и пущены в ход бандюки… Это было сознательной государственной политикой [ интересно иногда проговариваются наши государственники! Хорошо государство, сознательной политикой которого является выращивание и использование бандюков! -М.И.], главным моментом которой было почти официальное прекращение государством функций исполнения правосудия: убивать стало можно, все серьезные преступления стали «нераскрываемыми по определению», судебная система под предлогом «демократизации» стала работать на бандитов — не на конкретных, а как на «класс» и т.п."( 24).
Крупная государственная буржуазия разгромила как потенциального конкурента мелкий частный капитализм, пресекло возможность роста капитализма снизу. Повторилась история петровских времен, когда самодержавное государство разгромило и подчинило мелких самостоятельных производителей. Вопреки марксистским догмам, капитализм вырос не из мелкотоварного производства, а из разгрома и порабощения этого мелкотоварного производства абсолютистским государством. У истоков капитализма стоит не мелкий самостоятельный труженик — собственник, а Большой Начальник с Большой Дубинкой и при нем какой-нибудь ротшильд или березовский на посылках...
Рассматривая теневую экономику в СССР, мы уже говорили, что в сколь-нибудь крупных масштабах заниматься незаконной частнопредпринимательской деятельностью в Советском Союзе могли только либо руководители легальной экономики, либо их доверенные лица. Сырье, оборудование, рабочая сила считались собственностью государства, поэтому распоряжаться ими, предоставлять их для подпольной частнокапиталистической экономики могли только те, кто обладал властью над ними в официальной государственно — капиталистической экономике.
Когда созревшие под опекой единой государственной монополии концерны и хозяйственные группы сломали эту опеку, как цыпленок — защищавшую его прежде, но теперь ставшую тесной скорлупу, при дележе бывшей собственности всего своего класса разные хозяйственные и политические группы этого класса — государственной буржуазии, трансформирующейся в государственно — капиталистическую буржуазию, строго — настрого следили за тем, чтобы сколь-нибудь крупные куски прежней государственной собственности не достались посторонним. Несмотря на разглагольствования либералов и вопли патриотов, иностранный капитал так и не был подпущен к лакомым кускам бывшей советской экономики — прежде всего не был допущен в сколь-нибудь значительных масштабах к самой прибыльной отрасли — к добыче нефти и газа. При приватизации все досталось своим, посторонние ничего не получили. Чтобы захватить что-либо прибыльное при приватизации, нужно было либо входить в чиновничий аппарат, быть причастным к государственной власти, либо находиться с этой властью в отношениях взаимовыгодной дружбы. В последнем случае мы и имеем дело с феноменом «назначенных миллионеров».
Когда-нибудь после победы пролетарской революции новая Коммунистическая Академия (а до нее — новая ВЧК) еще займется на документах основанным изучением происхождения крупных капиталов и взаимоотношения этих капиталов с властью. До тех пор мы можем пользоваться только свидетельствами буржуазных журналистов. Один из таких журналистов, Михаил Казаков, в своей статье об Умаре Джабраилове, появившейся три года назад в любопытной газете «Стрингер», писал:
"… Умар Джабраилов — ведь это один из «назначенных КГБ» миллионеров, выпестованный Пятым управлением КГБ вместе с А. Тарасовым, Г. Стерлиговым, Б. Березовским, В. Гусинским и многими другими. Умар Джабраилов — это талантливейший воспитанник генерала Филиппа Бобкова, крестного отца всего столичного бизнеса...
… и А. Тарасов, и Г. Стерлигов тоже вышли из-под крыла Ф.Д. Бобкова, и не сумели сохранить доверенного им «в управление» добра..."( 20).
Если зададут вопрос, а почему, к примеру, генерал КГБ Бобков занялся выращиванием тарасовых, стерлиговых, березовских и джабраиловых, а не стал «олигархом» сам, наивность подобного вопроса будет понятна, если задать аналогичный вопрос: зачем персидскому царю, или его сатрапу, то бишь губернатору, было собственнолично пускаться в хлопотные занятия торговлей, если для этого дела был купец, которого царь или сатрап, обладавшие властью, принуждали поделиться львиной долей приобретенного. Купец при этом внакладе не оставался. Он обдирал крестьянина, и мог делать это лишь при условии, что опирался на сильную царскую власть.
Кроме всего прочего, подлинные хозяева современного буржуазного общества, подлинные обладатели власти — а тем самым собственности — не могут и не будут заниматься сами многими коммерческими операциями из разряда международных экономических афер — не будут не столько из брезгливости, сколько из нежелания внешнеполитических осложнений, — а потому и перепоручают подобные дела своим приказчикам. Зачем царю самому делать то, что за него сделает купец?
Национал-патриотический экономист М. Делягин так охарактеризовал отношения частного капитала и государства(а государство, как мы помним, это в первую очередь, аппарат насилия и принуждения, т.е. решающая роль в государстве принадлежит «силовым структурам»):
«Возник симбиоз либеральных фундаменталистов, отбирающих деньги у населения в пользу бизнеса, и силовой олигархии, отбирающей эти деньги у бизнеса для непроизводительного потребления» (12).
Это определение не вполне верно. Не только частный капитал отбирает деньги у населения и делится награбленным с полицейским государством, но и это последнее отбирает непосредственно деньги у трудящегося населения и передает в той или иной форме часть награбленного частной буржуазии. Однако от перемены мест слагаемых сумма не меняется, и каковы бы не были формы симбиоза государственной и частной буржуазии, их неразрывный союз остается фактом.
В художественной форме подлинные отношения между государственным аппаратом и «олигархами» были изображены в фильме «Олигарх». Достоинства этого фильма были уменьшены романтическим финалом, выражавшим не реальную действительность, а грезы настрадавшихся от гэбэшного контроля «олигархов»: современный купец Калашников перестрелял — таки из автомата всех опричников кирибеевичей. В жизни подобные романтические истории не известны. Другой фильм на ту же тему — сериал «Бригада», «герои» которого, привлекательные и обаятельные бандюганы, при всей своей показной независимости, работают на ФСБ, переправляющую через их каналы наркотики в Западную Европу...
Причиной краха Березовского и его соратников стало, в том числе, чересчур хорошее усвоение ими марксизма. Березовский возомнил, что при русском капитализме и вправду частный капитал является хозяином страны, а чиновники всего лишь мальчики на побегушках, что «крупный капитал нанимает президента так же, как менеджера корпорации». Вместо того, чтобы изучать популярные учебники марксистской философии, ему лучше было бы получше ознакомиться с подлинной историей капитализма в России, начиная с Петра Первого. Это избавило бы Березовского от чрезмерных иллюзий о собственном значении и показало бы ему, чтокрупный капитал в России силен лишь поддержкой государственной власти, и что стоит ему лишиться этой поддержки, как все его кажущееся могущество разлетается в прах.
Неустойчивость могущества крупнейших русских капиталистов, зависимость их процветания от хороших отношений с государственным аппаратом — вот что бросается в глаза при изучении истории капитализма в России за последние 15 лет. Где гремевшие в начале 1990-х годов Артем Тарасов и Герман Стерлигов? Где знаменитые олигархи середины 1990-х годов Виноградов и Смоленский? Где, наконец, Гусинский, Березовский и Ходорковский? Все их призрачное величие рассеялось как дым, стоило им вызвать серьезное неудовольствие государственной власти.
Г. Явлинский писал в 2002г. в своей программной статье о российской экономике в «Новой газете», что правящими в России группами являются те, кто имеет «реальный контроль над теми или иными ресурсами — хозяйственными территориями, объектами инфраструктуры, трудоспособным населением и денежными средствами» и что при этом «главным признаком наличия контроля над ресурсами является физическая возможность способствовать или препятствовать их использованию в целях получения дохода. При этом основанием для контроля является не столько юридически оформленное право собственности на них, сколько возможность принуждения в отношении тех, кто не признает права группы на соответствующий контроль» ( 65), то есть основанием для «контроля над ресурсами» является власть. Явлинский, в отличие от Гачикуса, понял, что реальная собственность, реальная возможность управления объектами, опирается не на юридическое право собственности, а на «возможность принуждения», т.е. на силу, — и, таким образом, приблизился, сам того не зная, к историческому материализму.
В современной России реальными собственниками являются зачастую не те, кто числится ими на бумаге. Если крупный капиталист имеет меньше половины акций предприятия и если не имеет при этом других козырей, он не является собственником данного предприятия на 20% или на 40%, он не является им вообще. Социальная возможность управления предприятием ему не принадлежит. Если у него больше половины акций и при этом хорошие отношения с государственным аппаратом, он является реальным собственником — но только до тех пор, пока сохраняет эти хорошие отношения с государственным аппаратом. У групп из государственного аппарата, благодаря наличию у них власти, есть подобная социальная возможность управления, они являются реальными собственниками предприятия в куда большей степени, чем его юридические собственники.
Подобная ситуация не могла не вызывать недовольство у частной буржуазии. Это недовольство не проявлялось в эпоху вакханалии всеобщего разграбления 1990-х годов, тогда возможность сказочного обогащения благодаря «щедрости государства» заставляла не особенно досадовать, что за подобную «щедрость» с государством, т.е. с бюрократическим аппаратом, приходится делиться. Однако пир всеобщей растащиловки закончился, наступили серые капиталистические будни, и многие «олигархи», уверовавшие в марксистски — либеральные догмы, что при капитализме обязательно правят частные капиталисты, и в горячке позабывшие, кто на самом деле слуга, а кто хозяин, возомнили себя подлинными хозяевами и стали выражать недовольство, что с опекунами из госструктур приходится слишком многим делиться. Тут — то опекуны из госструктур и указали им на их подлинное место, власть напомнила, кто в стране хозяин.
Обиженные и оттесненные олигархи стали переходить в оппозицию. В одном из рассказов Салтыкова — Щедрина крепостная служанка мечтала «ужо придет день, и не я барыне, а барыня мне будет на ночь пятки чесать». Точно так же опальные олигархи пустились в фантазию, как хорошо было бы, если бы наступила доподлинная демократия, и государственный Левиафан принялся бы служить частному капиталу. Подобные настроения нашли выражение в упомянутом выше фильме «Олигарх». Самозваные потомки купца Калашникова принялись похваляться, что еще свернут шею опричнику Кирибеевичу. Пошел разговор даже о надобности «буржуазно — демократической революции в России» — лишь бы эта революция была «бархатной» и «оранжевой» и привела бы лишь к смене правящей верхушки, а не к социальному перевороту.
Но наивны надежды на то, что Степан Калашников и впрямь может встать из могилы. Слишком многим благополучие современной российской буржуазии обязано небескорыстной щедрости и неусыпным заботам современных опричников, чтобы эта российская буржуазия и впрямь вышла против них на смертный бой. Вот помечтать, что «придет день, и не я барыне, а она мне, пятки чесать будет», — на такие мечтания русская буржуазия способна.
Российские опальные «олигархи» пожали то, что посеяли. Они разбогатели благодаря покровительству государственной власти, и рухнули, потеряв эту поддержку. Они разбогатели за счет нищеты и страданий народа — так нечего удивляться, что народ не встал на их защиту.
Защитница Ходорковского, «Новая газета», спросила нескольких подписантов заявления, одобрявшего его осуждение, о причинах их поступка. Заметим, что заявление это было подписано представителями элитной интеллигенции. Одна из подписантов, режиссер и художественный руководитель театра «МодернЪ» (именно так!) Светлана Врагова, рассказала следующую любопытную историю:
«В 1995г. банк „Менатеп“ занял здание по адресу: Колпачный переулок, 4, где раньше были школа и горком комсомола, а мой дом находился во дворе по этому адресу. Когда я была на даче, автоматчики „Менатепа“ ворвались в мою квартиру и дочиста ее ограбили. Мне и моему мужу сказали больше там не появляться. Я осталась на улице без отцовской библиотеки, без единого платья, просто без дома, в котором выросла и который обожала. Какое-то время жила у подруги, жила в театре. Адвокаты не брались за мое дело, брат орал на меня: „Не лезь, тебя убьют!“. Я позвонила в Guardian, Chicago Tribune, Los Angeles Times, потому что накануне этих событий театр „МодернЪ“ с триумфом выступил в США и о нас помнили. Не знаю, повлияли ли как-то эти звонки, но однажды в 8 утра мне позвонил человек, извинился и сказал, что за счет банка мне будет куплена другая квартира. После долгих переговоров мне купили квартиру на Пречистенке, но я ее не люблю и не могу так жить. У меня осталась травма на всю жизнь.
Позже мы встретились с Михаилом Борисовичем в Кремле. Тогда он извинился передо мной. Но, послушайте, если они могли поступить со мной, известным человеком, то что они могли сделать с другими?» («Новая газета», Љ 46 (1071), 30.06 — 03.07. 2005).
Вот именно. Если опричники из «Менатепа» могли безнаказанно осуществить вооруженный захват квартиры «известного человека» из элитарной интеллигенции, то что они вытворяли с теми, кто не мог пожаловаться в американские газеты. Уж им -то точно не купили квартиры на Пречистенке за счет банка.
Какой-то диссидентский поэт писал: «Воры мне милей, чем кровопийцы». На самом деле «вор» — капиталист может делать свое дело, только опираясь на поддержку «кровопийц», вроде вышеупомянутых автоматчиков из «Менатепа» или же автоматчиков из какой-либо организации государственного бандитизма.
Так что, будь частный капитал хозяином государственной власти или ее слугой, конец у них будет один. Как в стишке Брехта, где, не выдержав, наконец грабительства разбойничавших на пару помещика и его слуги
"И тогда крестьяне повесили их
На одной веревке тугой.
Хотя один был господин,
А второй — его слугой".
* * *
Вместе с опальными олигархами и недовольными чиновничьим всевластием средними буржуа в оппозицию ушли буржуазно — либеральные политики и идеологи, известные в России под наименованием «демократов». О них и пойдет речь дальше.
Российские «демократы» эпохи перестройки были непосредственными продолжателями диссидентского движения 1960 — 1970-х годов. И «демократы» — перестроечники, и подавляющее большинство диссидентов (исключая маргинальное в диссидентстве демократически — социалистическое течение Раисы Лерт, Петра Абовина — Егидеса и Вадима Белоцерковского) были чрезвычайно странными «демократами». Народ они считали испорченным десятилетиями «коммунизма» быдлом, которое надлежит загнать в рынок железной рукой пиночетовской диктатуры. Антибюрократическая революция, единственно с помощью которой народ мог разрушить эксплуататорский государственный аппарат СССР и установить свою власть, была не целью деятельности мнимых демократов, а страшной угрозой, единственное спасение от которой заключалось в том, чтобы завлечь в демократию саму правящую номенклатуру, соблазнив ее привлекательной перспективой обмена власти на собственность. К подлинным демократам — русским революционерам 19 века — диссиденты и перестроечники относились с нескрываемой ненавистью, зато к русским царям, к Столыпину, к белым генералам, наконец, к Франко и к Пиночету — со столь же нескрываемым восторгом.
Причина столь антидемократического мировоззрения «отцов русской демократии» проста. Они были не демократами, а либералами, а это — как показал некогда Чернышевский — очень большая разница. Демократ стоит за власть большинства, за власть трудящегося простонародья. А так как трудящееся большинство не может иметь политическую власть, будучи лишено власти экономической, подлинный демократ не может не быть социалистом.
Либерал, в противоположность демократу, стоит за свободы и привилегии богатого и образованного меньшинства. Поскольку привилегии богатого меньшинства не могут сохраняться в условиях, когда власть принадлежит неимущему большинству, либерал является непримиримым противником подлинной власти народа. Современный либерал не против процедур мнимой демократии, но лишь в том случае, если они ведут к тому, что эксплуатируемое простонародье голосованием за эксплуататоров выражает согласие быть эксплуатируемым и далее. Если же это простонародье захочет и в самом деле установить свою власть или хотя бы станет сопротивляться «непопулярным мерам», тогда… тогда нет такого Пиночета, к которому испуганный либерал не воззвал бы за помощью. Подобные настроения господ либералов с бесподобной наивной откровенностью выразил белоэмигрантский поэт 1920-х годов дон Аминадо:
И кто поручится, что верен идеал,
Что будет человечеству привольно?
Где мера сущего? Грядите, генерал!
На десять лет — и мне, и вам довольно!
Либеральная буржуазия и либеральная интеллигенция не любят абсолютизм, как слуга не любит господина, но исторический опыт многое множество раз показал: если нужно выбирать между абсолютизмом и народной революцией, либералы всегда выбирают абсолютизм.
При всем при том нужно помнить, что и диссидентское движение, и демократическое движение перестроечных лет никогда не были однородными. Безраздельно господствовала либеральная тенденция, однако всегда присутствовали, хотя и придавленные ею, настроения плебейски — пролетарского протеста:
"Министрам, вождям и газетам не верьте!