Реферат: От самодержавия к думской монархии 4 страница

Весенне-летний подъем рабочего движения 1906 г. по всем масштабам и богатству приемов борьбы уступал только последним месяцам 1905 г. Положительно сказалось здесь и сокращение репрессий властей в связи с выборами и началом работы I Государственной думы. Всероссийский размах приобрело празднование Дня международной пролетарской солидарности 1 мая. В Петербурге по призыву ИХ РСДРП и 19 профсоюзов бастовали свыше 30 тыс. рабочих, в том числе 17 тыс. металлистов. Собравшись утром у ворот своих предприятий, рабочие шли оттуда с флагами и революционными песнями по улицам столицы. Митинги были организованы на заводах, в пригородах Петербурга, а также на кладбищах, где были похоронены жертвы революционной борьбы 1905 г. Рабочие некоторых провинциальных городов вместе с приказчиками, студентами, учащимися устраивали демонстрации перед зданиями местных тюрем, выражая тем самым солидарность с политическими заключен-. ными. Были случаи, когда демонстрации и маевки сопровождались столкновениями рабочих с войсками и «черносотенцами». В приволжских городах, как и в 1905 г., состоялись первомайские массовки прямо на реке. Отмечали Первомай и в отдельных сельских районах, где были расположены промышленные предприятия, причем там в собраниях и митингах принимали участие и местные крестьяне. Всего в апреле 1906 г., по данным фабричной инспекции, бастовала 221 тыс. рабочих, в том числе 152 тыс. человек участвовали в политических стачках. В мае эти показатели поднялись соответственно до 157 и 94 тыс., а в июне составили 101 и 90 тыс.114.

Характерной приметой времени стали митинги протеста петербургских рабочих против начавшегося в июне суда над членами столичного Совета рабочих депутатов, арестованными в декабре 1905 г. На десятках митингов обсуждалась работа I Государственной думы и появление там фракции РСДРП, конфликт депутатов с правительством, кадетское требование создания «ответственного министерства», вызвавшее новые разногласия среди социал-демократов, поскольку меньшевики поддерживали его, а большевики — отвергали, считая неким политическим фарсом.

Крупные стачки проходили в мае-июне 1906 г. на заводах, шахтах и рудниках Юга России. Бастовали также моряки Черноморского торгового флота, выступившие в защиту своего профсоюза, закрытого властями в конце 1905 г. Моряки предъявили судовладельцам 42 требования, которые в конце июня были удовлетворены. Широкий размах получили также стачки на нефтепромыслах Грозного и Баку, закончившиеся частичной победой рабочих.

Не хотели мириться со своим положением и сельскохозяйственный пролетариат и беднейшие крестьяне, работавшие по найму в помещичьих имениях на Украине, в Литве, Белоруссии, на Кубани и Ставрополье. Бастовавшие батраки требовали уравнения оплаты труда мужчин и женщин, установления минимума дневного заработка для поденщиков, увеличения платы сезонным и постоянным наемным рабочим, нормального горячего питания, вежливого обращения со стороны управляющих и т.д. При этом нередки были и столкновения батраков с войсками и стражниками.

Весной 1906 г. в России впервые появилась такая новая форма пролетарского протеста, как движение безработных, причем руководить им пытались не только социал-демократы, в первую очередь большевики, но и анархисты (в частности, петербургская группа «Рабочий заговор»). На этот раз речь шла уже не просто о сострадании жертвам безработицы и о посильной помощи попавшим в беду товарищам, а об организации самих безработных и осуществлении ряда мер общественного воздействия на власти и предпринимателей с целью заставить их не только активно заниматься традиционной благотворительностью, но и создавать новые рабочие места. При этом обстановка революции благоприятствовала успеху подобной работы, поскольку «верхи» стремились любыми средствами снизить уровень социальной напряженности, а «низы» легче откликались на призывы к классовой солидарности.

Материальная помощь безработным складывалась из единовременных сборов на предприятиях или систематических отчислений от заработной платы рабочих, а также из средств профсоюзов и сборов от различных культурно-просветительных мероприятий. Кроме того, организаторы движения призывали рабочих требовать отмены сверхурочных работ и сокращения рабочего дня, рассматривая эти меры как дополнительный резерв увеличения спроса предпринимателей на рабочие руки.

Нельзя не отметить, что помощь безработным осуществляли не только революционные партии, но и либерально-демократическая общественность в лице партии кадетов и «Союза союзов» (организация бесплатных столовых, сбор пожертвований и т.д.), а также городские думы и даже МВД, для которого безработные были потенциальной угрозой обострения политической ситуации в стране.

Центром движения безработных стала столица империи. Еще в ноябре 1905 г. при Петербургском совете рабочих депутатов была создана специальная комиссия с семью районными отделениями, ведавшая помощью безработным и членам их семей. В марте 1906 г. был избран первый состав Совета безработных, а в апреле на столичных предприятиях прошли новые выборы в этот орган, само название которого свидетельствовало о том, насколько глубоко укоренилась в сознании пролетарских масс идея Совета как новой эффективной формы рабочей организации. Порядок выборов был таков: рабочие избирали по 1 депутату от каждых 500 человек, а безработные — от каждых 150. Всего в выборах участвовали 90-100 тыс. рабочих. Наряду с общегородским Советом безработных были образованы 8 районных. Председателем городского Совета безработных стал член Петербургского комитета РСДРП студент-большевик Владимир Войтинский (в дальнейшем он перешел к меньшевикам и закончил жизнь в эмиграции, что заставило советскую историографию вычеркнуть его из истории революции и «забыть» о его интересной книге воспоминаний «Годы побед и поражений»). Среди членов исполкома Петербургского совета безработных была и такая колоритная фигура, как участник знаменитой «Обуховской обороны» рабочий-большевик С.В. Малышев. Совет выпуская ежегодник «Тернии труда» и журнал «Хлеб и работа», название которого дублировало главный лозунг всего движения.

В апреле 1906 г. Совет безработных обратился в городскую думу Петербурга с петицией о помощи безработным и внес конкретные предложения об организации общественных работ в столице, рассчитанных на использование в течение полугода 6 тыс. человек. Городская дума ассигновала 500 тыс. руб. на продовольственную помощь и квартирные пособия безработным и затем выделила 2,5 млн. руб. на организацию общественных работ (ремонт мостов, строительство рынков, реконструкция Галерной гавани). Совет безработных открыл 3j столовые, выдававшие в пик своей деятельности ежедневно от 16 до 20 тыс. бесплатных обедов115. На общественных работах были введены 8-часовой рабочий день, поденная оплата труда, избраны особые уполномоченные с правом контроля за ходом работ. Однако к концу 1906 г. общественные работы стали свертываться, власти начали высылать безработных из столицы, разгоняли их собрания, закрывали столовые, подвергали аресту активистов этого движения. В конце 1907 г. все члены Совета безработных были арестованы.

В конце апреля — начале мая 1906 г. в Москзе тоже прошли выборы в Совет безработных, просуществовавший до конца августа. Деятельность его была аналогична той, которую вел Совет безработных в Петербурге. Движение безработных охватило и многие другие города. Советы безработных возникли в 1906-1907 гг. в Костроме,

Харькове, Таганроге, Иваново-Вознесенске, Ревеле, Тифлисе, Баку, Астрахани, Архангельске и некоторых других пролетарских центрах. Движение безработных несколько облегчило положение этого слоя пролетариата, сыграло значительную роль в укреплении рабочей солидарности и имело большое агитационное значение.

Сохранялась напряженность и в деревне. При этом в ряде случаев положение было насколько серьезным, что требовалось вмешательство войск. Так, в январе 1906 г. в молдавском селе Комрат крестьяне создали свою «республику», отменили все налоги и раздали землю местного помещика нуждающимся односельчанам. В феврале вспыхнуло восстание крестьян в Ардатовском уезде Симбирской губернии, а в июне были отмечены сопровождавшиеся насилиями в отношении земских начальников и управляющего одним из имений восстание в Царевостангурске Вятской губернии и разгром 52 усадеб и хуторов в Воронежской губернии116. Общее же количество подобных погромных действий крестьян было намного больше. По-прежнему массовый характер носили случаи расхищения крестьянами помещичьей собственности. В деревнях развернулась настоящая «война за лес». Самочинные порубки казенных и частновладельческих лесов стали повседневным явлением. В одной только лесистой Вятской губернии в 1906 г. было отмечено 27 тыс. случаев нарушений лесного устава. На Алтае в 1907 г. скопилось в производстве более 85 тыс. «порубочных» дел117.

Ожидание решения аграрного вопроса «сверху» не мешало крестьянам действовать и силовыми, противозаконными методами. В 1906 г. они захватывали помещичьи земли и луга даже чаще, чем в 1905 г. Обычно это делалось по приговору сельского схода, действовали «всем миром», и нередко захват заканчивался столкновениями со стражниками или войсками, причем огнестрельное оружие или просто дубины, топоры, вилы, крючья применяли и крестьяне. Подобные попытки чаще всего пресекались, земля возвращалась владельцам, крестьян наказывали, но их тяга к захвату земли бывших господ была неистребима. «Все равно земля наша», — говорили они.

В этой связи понятна реакция крестьян на учрежденные по указу 4 марта 1906 г. землеустроительные комиссии, которые должны были оказывать содействие в урегулировании земельных споров между крестьянами и помещиками (заметим, что многие захваты помещичьих земель мотивировались крестьянами тем, что они считали их «спорными» и незаконно присвоенными их бывшими господами после реформы 1861 г.). В состав комиссий с участием правительственных чиновников, представителей земств и помещиков должны были входить и крестьяне (по три на уезд). Однако они усматривали во всей этой затее властей очередную «господскую ловушку» и часто просто бойкотировали выборы. В итоге за весь 1906 г. приступили к работе лишь 180 комитетов из более чем 500118.

Продолжались в 1906 г. и отказы крестьян платить налоги под тем, в частности, предлогом, что они ждут решений начавшей в конце апреля 1906 г. работу I Государственной думы. Еще хуже обстояло дело с земскими сборами: если в 1905 г. они были собраны лишь наполовину (15 из 32 млн. руб.), то за первую половину

1906 г. — всего на четверть119, причем крестьяне нередко откровенно говорили: «Дайте землю — заплатим». Очень красочную зарисовку настроений крестьян Новгородской губернии в связи с их «податной забастовкой» опубликовала 9 января 1906 г. газета «Страна». После того, как на сельском сходе было зачитано губернаторское распоряжение о необходимости немедленной уплаты налогов, крестьяне говорили: «Не платили два года и платить не будем, да и с чего...» После этого, «как будто их дело и не касается», они разошлись, говоря: «Самим жрать нету, а тут еще с приказами суются». Были случаи, когда налоги «выбивали», но в целом ситуация оставалась без существенных изменений. Так, например, в Уфимской губернии за 1906 г. было собрано с крестьян лишь 15% налогов, в Черноморской — около 60%, а в Вологодской недоимки к началу

1907 г. составили почти 3 млн. руб.120.

Чутко прислушиваясь к тому, что происходило в городах, и оценивая небывалый подъем забастовочного движения рабочих как показатель слабости «верхов», крестьяне тоже все чаще прибегали к забастовкам с целью изменения условий аренды земли, восстановления своих сервитутных прав, повышения платы за выполнение тех или иных работ в помещичьих экономиях и т.д., причем очень часто они действовали вместе с наемными сельскохозяйственными рабочими. Это было весьма чувствительное и убыточное для помещиков средство «выкуривания» их из родных мест. В апреле 1906 г. правительство выработало особые «Правила против возникновения стачек среди сельских рабочих», грозившие наиболее активным их участникам тюремным заключением (до 4 лет), а за сопротивление правительственным войскам и стражникам — ссылкой до 8 лет. Однако тактика запугивания крестьян и батраков провалилась. Летом 1906 г. массовые стачки на селе были отмечены на Сев. Кавказе и Ставрополье, на Дону, в Рязанской, Воронежской, Орловской, Курской, Тамбовской, Саратовской губернии. При этом наблюдался явный рост организованности крестьян и батраков.

В то же время крестьяне не отказывались и от традиционных обращений с жалобами и просьбами к властям, а в 1906 г. и к Государственной думе. Время работы I Думы (май-июль 1906 г.) было отмечено целым потоком крестьянских приговоров и наказов с изложением жалоб и просьб в адрес властей и депутатов, хотя регламент работы Думы запрещал прием подобных документов. Однако надежда обитателей российской деревни на помощь «сверху», особенно от Думы, где заседали и их избранники, была насколько ве-

лика, а желание удовлетворить свои требования мирным, законным путем так сильно, что в адрес Думы поступило более 300 таких приговоров и наказов, причем эти данные отражают ситуацию только в 16 центральных губерниях России121.

Настроение деревни передавалось и в армию, хотя первая половина 1906 г. прошла здесь более спокойно, чем предыдущий год, особенно его лето и осень. Самым крупным из солдатских волнений этого периода были июньские волнения в гвардейском Преображенском полку, находившемся в летних лагерях под Петербургом. Не без влияния крестьянских депутатов I Думы они отказались повиноваться начальству, а 23 июня солдаты 1-го батальона преобра-женцев, шефом которого числился сам царь, предъявили командиру ряд экономических и политических требований, включая требование наделения крестьян землей. Мятежный батальон был срочно отправлен в Новгородскую губернию, а около 200 солдат пошли под суд. В июне 1906 г. волнения были отмечены и в Семеновском гвардейском полку.

Приведенные факты красноречиво свидетельствуют о том, что до успокоения страны было далеко. И хотя активность рабочих шла на убыль, а студенты, демократическая интеллигенция и армия уже не доставляли правительству столько хлопот, как в 1905 г., торжествовать победу над «бунтовщиками» и «смутьянами» было еще рано.

Первая Государственная дума

Процедура выборов в Думу началась в конце февраля и, закончившись в большинстве регионов к середине апреля, в оставшихся продолжалась и после начала ее работы. К тому времени политическое пространство страны было наскоро «поделено» различными организациями, с большим или меньшим основанием претендовавшими на статус «партий». Появившиеся в ходе революции (особенно после 17 октября), как грибы после дождя, — в большом количестве и самых разных видов и размеров — они так же, как грибы, росли «семействами», неизбежно тесня друг друга. Наибольшей организованностью, естественно, отличались не новые образования, а революционные партии, закаленные годами активной борьбы с властью, но в наименьшей степени заинтересованные в легальной политической деятельности. Противоположная часть политического спектра только начинала оформляться. На этом фланге выделялись Русское собрание, образовавшееся еще в начале века как культурно-просветительское общество, а в ходе революции превратившееся в своеобразный элитарный политический клуб, и возглавляемый А.И. Дубровиным Союз русского народа — единственная в то время массовая правомонархическая организация, начало становления которой пришлось на конец 1905 г.122. Опреде-

ленной известностью пользовались также Союз русских людей гр. Н.П. Игнатьева и кн. А.Г. Щербатова и Русская монархическая партия редактора «Московских ведомостей» В.А. Грингмута (обе возникли еще в начале 1905 г.).

Лидеры правых находились в весьма сложном положении: не сочувствуя самой идее законодательного представительства, они не могли открыто выступать против царского манифеста и вынуждены были давать ему собственное толкование, согласно которому он не подразумевал отказа от самодержавия. Отношение правых к выборам в Думу стало одним из центральных вопросов, обсуждавшихся 8-11 февраля 1906 г. на I Всероссийском съезде русских людей, собравшем представителей 30 организаций. Сознавая, что в условиях крайне радикализированных настроений в стране добиться успеха на выборах будет невозможно, монархисты пытались решить, поддерживать ли им «умеренных конституционалистов» («Союз 17 октября») или «крайних» (кадетов) и даже революционеров? Последняя точка зрения доминировала, однако однозначного решения принято не было123.

Наиболее масштабную и умело организованную агитационную кампанию развернули кадеты, что, несомненно, явилось важным фактором их успеха. Основная ее идея заключалась в том, что Партия народной свободы (это название было принято в пропагандистских целях на январском съезде) — единственная сила, способная обеспечить удовлетворение всех требований народа, сделав это мирным путем. В условиях спада массового движения такая идея была очень выигрышна. Широко использовались разнообразные формы устной и печатной агитации, благо партия не испытывала недостатка в людях, профессионально владевших словом. Важную роль сыграла при этом тактика бойкота выборов, объявленная левыми партиями: кадеты действительно оказались единственной организованной оппозиционной силой, за которую могли голосовать несогласные с бойкотом избиратели124.

Позднее левые партии прямо или косвенно признали ошибкой отказ от участия в этих выборах. Впрочем, и в начале 1906 г. единства по этому вопросу в их рядах не было. Меньшевики в основном придерживались позиции полубойкота (участия в агитационных целях лишь на первых стадиях выборного процесса), большевики же еще в декабре 1905 г. заняли более решительную позицию отчасти под влиянием радикальных настроений в своих местных организациях, стремясь поддержать в массах свой имидж бескомпромиссных борцов с властью. Кроме того, ожидалось, что возможное весеннее восстание сметет власть, а заодно и Думу. При этом Ленин пропагандировал тактику «активного бойкота», т.е. широкого использования избирательных собраний в агитационных целях, в том числе для разоблачения самого думского строя.

Еще более радикально были настроены эсеры. На I партийном съезде на рубеже 1905-1906 гг. (глубоко законспирированный, он проходил в глухой финляндской деревне) острые дискуссии развернулись вокруг вопроса о подготовке к всеобщему восстанию в деревне, ожидавшемуся осенью. Победрша центристская точка зрения В.М. Чернова: к восстанию готовиться, но не делать на него исключительную ставку. Решение о бойкоте Думы было принято единогласно. Более того, большинством голосов было решено, что недопустимо участвовать в предвыборных собраниях (даже для агитации против Думы!). Впрочем, впоследствии оказалось, что далеко не все эсеры следовали этим партийным установкам. Нельзя не признать, что, «как и социал-демократы, эсеры переоценивали собственные силы, не придали должного значения наметившемуся после декабря 1905 г. повороту общественности. Поэтому сразу же после съезда они вынуждены были внести серьезные коррективы в свою тактику»125.

Активную, хотя и несопоставимую с кадетской, кампанию развернули и октябристы. На I съезде «Союза 17 октября» программа партии, разработанная в общем виде еще в ноябре, была переработана и дополнена. Утверждая конституционный характер свершившихся преобразований, октябристы признавали необходимым обеспечить в государственном устройстве «связь с прошлым», не протестуя даже против сохранения за монархом титула «самодержавный». Оживленные прения вызвали национальный и аграрный вопросы. Приняв положения о единстве и неделимости империи, а также необходимости полной компенсации при возможном отчуждении частновладельческих земель, партия едва ли могла рассчитывать на сочувствие масс.

Основной упор в ходе предвыборной борьбы «Союз 17 октября» сделал на распространении печатных агитационных материалов. Однако огромные массы листовок и брошюр (только в Петербурге их было распространено 3 млн экз.!) избирателя не убедили. «Блок 4-х» (вместе с октябристами его составляли менее значительные Партия правового порядка, Прогрессивно-экономическая партия и Торгово-промышленный союз) сумел провести в Думу только 16 депутатов. Помимо очевидного несоответствия их программ настроениям масс, поражению способствовала крайняя организационная рыхлость и инертность большинства членов этих «господских партий», не склонных по положению и возрасту к демонстрации боевого задора. Для правых октябристы оказались слишком оппозиционными, для «передовой интеллигенции» -слишком умеренными.

Для правительства, и в особенности для Витте, заигрывавшего с октябристами еще с осени, их фиаско оказалось большим ударом. Впрочем, итог выборов стал ясен премьеру далеко не сразу, и неко-

торое время он даже выражал удовлетворение большим количеством попавших в Думу крестьян (231 депутат — цифра совершенно фантастическая для любого парламента мира, даже если учесть, что отражала она не род занятий, а лишь сословную принадлежность). Однако «очень скоро выяснилось, — писал Гурко, — что подавляющее большинство избранных именует себя кадетами (сильное преувеличение — у кадетов был лишь относительный перевес. — Авт.). При таких условиях крестьянское большинство являлось уже не плюсом, а минусом, так как для всех было понятно, что это будет серая толпа, всецело находящаяся в руках нескольких десятков интеллигентов кадетского образца. Витте… становился мрачнее тучи»126. Оснований для недовольства было тем больше, что глава правительства провозгласил и действительно пытался следовать политике невмешательства в ход голосования. Конечно, избежать административного давления на местах было невозможно, однако сколько-нибудь систематически этот важный «ресурс» не использовался во многом именно из-за официальной позиции правительства. Закономерно поэтому, что премьер обвинил в исходе выборов Дурново с его репрессивной политикой, придворные же круги и сам император, напротив, решили, что важная причина радикального состава представительства — «самоустранение» правительства.

Раздражение Витте можно было понять. Из рук уплывал последний, пусть и иллюзорный шанс удержаться у власти, заручившись поддержкой Думы. Между тем успешное заключение в начале апреля международного займа на гигантскую сумму в 2250 млн франков означало, что император лишился важнейшей причины терпеть Витте на посту премьера. Заем, как считалось, был осуществлен во многом благодаря авторитету Витте в международных финансовых кругах (хотя непосредственные переговоры в Париже вел Коковцов). Он в полном смысле слова спас государство от банкротства, а заключение займа до созыва Думы, несомненно, было крупным ус-•пехом правительства127. В какой мере Витте чувствовал неизбежность своей отставки? По этому поводу и современники, и историки придерживались разных точек зрения, подкрепляемых противоречивыми суждениями самого премьера, направившего императору развернутую просьбу об отставке, но при этом вроде бы выражавшего перед коллегами и подчиненными уверенность в своем будущем128. Думается, что психологичесхи это противоречие вполне объяснимо. Понимая, что отставка практически неизбежна и, наверное, частью своего «я» ожидая ее как облегчения, он до последнего момента, повинуясь мощному инстинкту властолюбия, не мог поверить, что его роль сыграна.

Гораздо больше оснований для уверенности в своем положении, несомненно, было у Дурново, который, как ни странно, рассчитывал реабилитировать себя перед Думой, развив «целую программу

либеральных мероприятий». Однако отставку получил кабинет in согроге, и это как бы подчеркивало, что «обновленная власть» ждет встречи с народным представительством. Подобный ход, очевидно, был подсказан императору оппозиционным Витте кружком, состоявшим из братьев Треповых и Горемыкина129. Последний и стал новым премьером.

Многие историки, исходя из позиции, занятой Горемыкиным по отношению к Думе, склонны оценивать эту смену кабинета как меру реакционную, однако в то время она воспринималась в обществе совсем не столь однозначно. Так, кадетская пресса, в очередной раз заклеймив Витте как «контрреволюционера», приветствовала его отставку как «первую победу организованного общественного мнения»130. Действительно, ключевые фигуры нового кабинета не могли вызвать в обществе резкого отторжения. Горемыкин и министр юстиции И.Г. Щегловитов не успели еще зарекомендовать себя отъявленными реакционерами, а назначенный министром внутренних дел молодой саратовский губернатор П.А. Столыпин был не очень хорошо известен обществу, но в целом считалось, что он близок по убеждениям к октябристам. Новые министры финансов В.Н. Коковцов и народного просвещения П.М. фон Кауфман были известны как добросовестные бюрократы, а министр иностранных дел А.П. Извольский вообще был сторонником конституции. Лишь главноуправляющего земледелием и землеустройством А.С. Сти-шинского, обер-прокурора Св. Синода А.А. Ширинского-Шихмато-ва и, может быть, государственного контролера П.Х. Шванебаха можно было бы назвать реакционерами.

Выбор Горемыкина — человека, известного своей пассивностью и отсутствием определенной политической физиономии — во многом обусловливался именно этими его качествами. Когда Коковцов на аудиенции прямо выразил Николаю II свое мнение, что безразличие и «отсутствие всякой гибкости» Горемыкина лишь усилят оппозиционное настроение Думы, тот ответил: «Для меня главное то, что Горемыкин не пойдет за моей спиной ни на какие соглашения и уступки во вред моей власти...»131

66-летний новый премьер, сделавший карьеру в Сенате и Министерстве юстиции, со времен своего пребывания на посту министра внутренних дел (1895—1899) пользовался репутацией добросовестного, но не слишком инициативного бюрократа «старой школы». Не обладая особыми дарованиями, он действительно отличался надежностью и предсказуемостью, а за его несколько напускной флегматичностью скрывались трезвый ум и здравое видение происходящего, столь чуждые его смертельному врагу Витте. Однако даже в еще большей степени, чем Витте, Горемыкин был политиком уходящей «непубличной» эпохи, а в условиях продолжающейся революции его методы и привычки выглядели явным анахронизмом.

Большинству министров было очевидно, что новое правительство перед лицом радикальной Думы и еще более радикальной страны вынуждено будет играть неблагодарную роль «каменной стены», став объектом нападок и ненависти. Но даже в этих условиях важна была тактика, избранная правительством в отношении народного представительства. По мнению задиристого и неуживчивого Гурко, «Горемыкин избрал самый худший способ обращения с Государственной думой, а именно — полное пренебрежение к самому ее существованию»132. Такая линия вполне соответствовала характеру склонного к фатализму премьера. Уже вскоре после своего назначения он сделал в разговоре с Коковцовым прогноз развития событий, который исключал всякий оптимизм по поводу сотрудничества с Думой и, надо признать, оказался достаточно адекватен реальности: «Она (Дума. — Авт.) будет заниматься, — сказал он, — одной борьбой с правительством и захватом у него власти, и все дело сведется только к тому, хватит ли у правительства достаточно силы и умения, чтобы отстоять власть в тех невероятных условиях, которые созданы этой невероятной чепухой, — управлять страной во время революционного угара какой-то пародией на западноевропейский парламентаризм»133. Логичным следствием подобного видения ситуации и оказался отказ даже пытаться использовать Думу по прямому предназначению — для законотворческой деятельности. В итоге первым внесенным в нее правительственным законопроектом стал знаменитый проект об отпуске средств на устройство прачечных и оранжереи при Юрьевском университете, оглашение которого вызвало в Думе дружный и вполне искренний хохот134. Однако и вне Думы правительство фактически бездействовало135. Гурко писал: «Сколько-нибудь разработанной, продуманной и принятой членами Совета программы не было, а потому по всякому вопросу прения захватывали самые разнообразные предметы. В общем впечатление было жалкое...»136 Но настроение премьера, по-видимому, первоначально разделяли не все члены кабинета. Надежда на то, что с думским большинством все-таки будет возможность (или необходимость) иметь дело, не оставляла не только Извольского, но и Коковцова, и Столыпина. Поэтому, конечно, не стоит недооценивать значения первых шагов самого народного представительства.

Как известно, в I Думе доминировали кадеты. Существует несколько вариантов подсчетов партийного состава Думы (см. табл.). Все они весьма условны из-за неустойчивости партийного членения депутатов, неизбежной для совсем еще молодых партий и «парламента». Кроме того, на всем протяжении работы Думы в столицу продолжали прибывать депутаты (в частности, избранные от окраин), что также меняло состав фракций.

Л1С

Источники: Сидельников СМ. Образование и деятельность Первой Государственной думы. М., 1962. С. 192, 196; Бородин Н.А. Личный состав Первой Государственной думы, ее организация и статистичесхие сведения о членах// Первая Государственная дума. Вып. 1. Политическое значение Первой думы/ Под ре'д. А.А. Муханова и В.Д. Набокова. СПб., 1907. С. 23-34, 27; Emmons Т. Op. cit. Р. 355-356. Кроме того, следует иметь в виду что, по данным М.И. Леонова, в Думу было избрано не менее 16 эсеров (не афишировавших своей партийной принадлежности), многие из которых стали позже лидерами Трудовой группы. См.: Леонов ММ. Партия социалистов-революционеров в 1905-1907 гг. М., 1997. С. 282.