Реферат: От самодержавия к думской монархии 12 страница

Витте тем: о смысле тех изменений, которые внес в государственный строй России манифест 17 октября. Милюков заявил, что если правительство решило двигаться по конституционному пути, то оно «лучше всего поступило бы, если бы прямо и открыто сказало это -и немедленно октроировало (даровало. — Авт.) бы хартию, достаточно либеральную, чтобы удовлетворить широкие круги общества». Витте вынужден был признать, что камень преткновения — в позиции Николая II, не желающего конституции15. Впоследствии премьер приложит немало усилий, чтобы дезавуировать в глазах императора конституционный смысл манифеста. Делать это ему было тем легче, что смысл самого слова «конституция» был весьма неопределенным и суть ее понималась в «верхах» и в обществе далеко не однозначно.

Неудача переговоров с оппозицией затянула формирование правительства, но в то же время вроде бы давала его главе значительную свободу в подборе сотрудников. На деле же сложившийся состав кабинета оказался совсем не однородным. По мнению прекрасно осведомленного В.И. Гурко (в то время — заведующего Земским отделом МВД), «кабинет Витте разделился на три довольно резко очерченные части». Первую составляли «определенные клевреты Витте, не решавшиеся даже ему возражать» — министр финансов И.П. Шипов, главноуправляющий землеустройством и земледелием Н.Н. Кутлер (бывшие сотрудники Витте по министерству финансов) и министр путей сообщения К.С. Немешаев. Вторую -министры, «стремившиеся выказать свою самостоятельность», но «в конечном счете все же неизменно примыкавшие к мнению Витте». Это были министр народного просвещения И.И. Толстой, министр промышленности и торговли В.И. Тимирязев, государственный контролер Д.А. Философов и «бесцветный» министр иностранных дел гр. В.Н. Ламздорф, внутренней политикой не интересовавшийся. Третью группу составляли министры, от председателя совершенно не зависевшие — военный (А.Ф. Редигер), морской (А.А. Бирилев) и императорского двора (гр. В.Б. Фредерике). Очень близкий к Витте обер-прокурор св. Синода кн. А.Д. Оболенский влиянием не пользовался16.

Совершенно особую позицию в правительстве занимал П.Н. Дурново. Назначенный на должность управляющего Министерством внутренних дел по настоянию Витте и несмотря на отрицательное мнение Николая II, он оказался в оппозиции главе правительства, которая становилась все более явной по мере того, как успехи в борьбе со «смутой» резко поднимали авторитет Дурново в глазах императора. Общественное мнение очень скоро стало воспринимать главу МВД как некоего антипода Витте (так что правительство по европейской моде часто именовалось «кабинет Витте — Дурново»). В декабре, скорее всего, по инициативе Дурново казавший-

ся нерешительным министр юстиции С.С. Манухин был заменен родственником министра внутренних дел М.Г. Акимовым. В итоге, как отмечал Гурко, оба министра «пользовались доверием государя в значительно большей степени, нежели сам председатель Совета, и посему при личных докладах Николаю II неизменно получали высочайшее одобрение своих действий и предположений...»17

Конечно, Витте в какой-то мере был заинтересован в подобном положении, позволявшем ему дистанцироваться от непопулярных репрессий (а это было важно не только для создания благоприятного общественного мнения, но и для обеспечения личной безопасности от террористов). Однако подобное «распределение ролей» все-таки не было лишь пропагандистским ходом. Витте и Дурново действительно стали своеобразными антиподами, и не только по противоположности политики, которую они проводили. По словам И.И. Толстого, уже в ноябре-декабре «Дурново возражал почти против каждого предложения Витте, как бы принципиально не одобряя всю конституционную затею...» С началом же нового года, когда на Дурново посыпались «высочайшие милости», он все резче спорил с премьером, подолгу не посещал заседаний Совета министров'8.

Всячески демонстрируемая Дурново последовательность его политической линии очень резко контрастировала с очевидной неопределенностью курса премьера. «Несчастнее и растеряннее, как в эти дни Вашего премьерства, я никогда Вас не видел, — утверждал в своем изданном уже в эмиграции памфлете некогда очень близкий к Витте журналист И.И. Колышко. — В пышных покоях Зимнего дворца, окруженный полицией и жандармами, всемогущий и бессильный, защемленный между самодержавием и революцией, между Хрусталевым-Носарем и Дурново, вы барахтались...»19 О том же писал Гурко: «Да, в ноябрьские и декабрьские дни 1905 г. Витте предстал перед лицами, даже близко его знавшими, в новом свете. Куда девалась его самоуверенность, неограниченная смелость и ни перед чем не Останавливающийся натиск. Как в беседах со своими сотрудниками, так даже и в заседаниях Совета министров… Витте обнаруживал не только отсутствие вперед продуманной и твердо принятой линии действия, но и полную растерянность»20. Даже в стане оппозиции поведение премьера вызывало удивление21.

Что же произошло с человеком, казалось, долгие годы внутренне готовившимся к исполнению роли если не «спасителя отечества», то, по крайней мере, полновластного главы правительства? Стал ли он заложником непреодолимых обстоятельств или всего лишь оказался в решающий момент не на высоте вдруг вставших в полный рост принципиально новых, немыслимых ранее проблем? Самый, наверное, противоречивый политик последних десятилетий Российской империи, Витте не был ни великим государственным деятелем, способным за многочисленными частностями постоянно

видеть главное, ни гениальным тактиком, воспринимающим действительность как шахматную доску. Для этого он всегда был слишком страстен и эгоцентричен, обладая удивительной способностью замыкать любую ситуацию на себе самом. Этот «солипсизм» Витте, хорошо знакомый любому читателю его мемуаров, в «нормальных» условиях скорее помогал ему добиваться желаемого, обескураживая противников напором и самоуверенностью, непривычными для жившей по жестким и достаточно формальным законам правящей элиты. Но в критических условиях революции он столкнулся не с обычными бюрократическими баталиями, а с силами и задачами совершенно иного масштаба. Окружающий мир отказывался играть по прежним правилам, проявляя полное безразличие к желаниям премьера, а тот был уже недостаточно гибок, чтобы усваивать новые уроки с былой легкостью.

Безусловно, премьер был лишен какой-либо внешней точки опоры: революционные и правомонархические силы были ему враждебны, либералы (в том числе «умеренные») всячески демонстрировали недоверие, император едва скрывал свою антипатию. Не было и отчетливой программы действий, которая позволяла бы Витте надеяться на поддержку с чьей-либо стороны или даже просто «идти напролом» в том или ином направлении. Он явно растерялся и, раздражаясь, часто обвинял в непоследовательности Николая II, прислушивающегося не к нему, Витте, а к разнообразным интриганам. При этом оказывалось, что он — конституционалист не менее последовательный, чем многие кадеты. Своему противнику В.Н. Коковцову он не побоялся даже заявить в начале января 1906 г., что «вообще не видит никакого просвета и смотрит на вещи самым безнадежным образом, не чувствуя доверия к себе государя и не видя его готовности идти дальше по пути реформ и введения у нас настоящей, а не «детской»… конституции, с уступкой народному представительству большей части своих прав»22.

При этом Витте отнюдь не был бездеятелен, как, скажем, сменивший его И.Л. Горемыкин. Правительственная активность была очень высокой, а премьер, по словам И.И. Тхоржевского, «упрямо, как вол и гигант, работал всю зиму 1905-1906 годов». Тхоржевский, который был одним из шести чиновников, поочередно при нем дежуривших, вспоминал, что «больше одного дня в неделю нельзя было физически выдержать этой работы, так ее было много!»23 Однако при оценках Витте как премьера его работоспособность в расчет принималась мало.

В ноябре 1905 г. с подачи «Нового времени» по столице гуляла злая шутка: в Петербурге существуют два правительства — графа Витте и Хрусталева-Носаря (Совет рабочих депутатов), причем неизвестно, кто кого арестует. В «Воспоминаниях» Витте безапелляционно приписал заслугу ареста Совета себе24. По свидетельству же

Гурко, премьер узнал об этом событии по телефону во время заседания правительства. «С буквально белым лицом и с прерывающимся от дрожи голосом он в величайшем волнении сказал: «Все погибло. Дурново арестовал Совет рабочих депутатов». Слова эти произвели впечатление разорвавшейся бомбы...»25 Премьер не мог взять нужную «ноту» ни имея дело с возбужденными массами, ни при общении с тонко чувствовавшим фальшь императором. Знаменитое послание Витте 3 ноября к бастовавшим рабочим Петербурга начиналось с обращения «братцы рабочие». «Эти «братцы» были одною из политических безвкусиц, губивших и погубивших Витте», — считал Тхор-жевский26. Всеподданнейшие доклады премьера декабря — января и телеграммы на места, на которые он неоднократно ссылался в этих докладах, были полны весьма решительных выражений: «нужно разделаться с остзейскими губерниями»; «с кровожадными мятежниками расправляться самым беспощадным образом» и т.п. 27. Однако на императора такие эскапады производили впечатление, обратное ожидавшемуся. 25 января он сообщал матери, что «Витте после московских событий (декабрьского восстания. — Авт.) резко изменился. Теперь он хочет всех вешать и расстреливать. Это настоящий хамелеон...»23. Идеологические маневры премьера зафиксировали многие достаточно осведомленные наблюдатели. Так, по словам А.В. Богданович, «Витте за последнее время тянет все правее и правее в убеждениях, которых у него нет, и поэтому выходит, что «правая» в недоумении — его туманных мнений не может понять, ему не верит»29.

Стремясь предстать в Царском Селе в роли «усмирителя», премьер не отказывался от контактов с «умеренными», причем и здесь проявилась его склонность к не слишком замаскированной двойной игре. В числе мероприятий, имевших не текущий, а «органический» характер, на первом месте оказался вопрос об изменении Положения о выборах в Государственную думу, обсуждавшийся в Совете министров в течение нескольких дней с 19 ноября 1905 г. К этим заседаниям было подготовлено сразу три проекта избирательного закона, причем один из них по инициативе Витте разрабатывался либеральными общественными деятелями (Д.Н. Шиповым, С.А. Муромцевым и другими) и предполагал введение всеобщего избирательного права (для мужчин старше 25 лет) при двухстепенных выборах в деревне и прямых в городе. Суть двух других проектов заключалась в изменении трехкуриальной системы, установленной Положением 6 августа, в соответствии с буквой манифеста 17 октября, то есть в предоставлении избирательных прав некоторым социальным группам, которые были их лишены. Особенно сложным оказался вопрос, каким образом включить в выборную систему рабочих, признававшихся наиболее опасным классом населения. Каждый из возможных путей — выделение рабочих в отдельную группу

избирателей (вплоть до закрепления за ними определенного числа мест в Думе) или включение их представителей в число городских выборщиков — казался по-своему опасным30.

Во время предварительных бесед с Витте, к немалому удивлению Шилова, оказалось, что премьер не имеет ни малейшего представления о сути предлагавшейся москвичами пропорциональной системы, и, несмотря на пояснения, она была им отвергнута. Тем не менее Витте заявил, что сочувствует идее всеобщего голосования, а ознакомившись с составленной канцелярией Совета министров справкой, где излагались преимущества и недостатки предложенных проектов, «общественники» не могли не прийти к выводу, что он распорядился акцентировать преимущества их точки зрения. Впрочем, в беседе с Шиповым Крыжановский выразил сомнение в искренности главы правительства. И действительно, на заседании Совета тот поразил Шипова и его товарищей (участвовали 7 общественных деятелей) выступлением против всеобщего голосования, во время которого Крыжановский неоднократно обращался к Шилову с улыбкой31. На стороне же москвичей оказались Н.Н. Кутлер, К.С. Немешаев и Д.А. Философов. Последний, доказывая укорененность идеи равенства в душе русского крестьянина, как вспоминал Крыжановский, «ссылался на пример недавних перед тем погромов, где крестьяне, деля между собою увезенное из разграбленной усадьбы имущество, разрубили фортепиано, находя несправедливым отдать его кому-либо целиком, и разобрали по частям»32. По словам Гурко, слыша такую аргументацию от хорошо знакомого коллеги, он «просто не верил своим ушам»33. Конечно, Философов едва ли мог считать подобный довод основательным. Характерно, однако, что он счел уместной эту доведенную до абсурда апелляцию к традиционным идеологическим представлениям о патриархальной простоте (а значит, природном консерватизме) крестьянства. К такой же уловке чуть позже с подачи Витте должны были прибегнуть и «общес*твенники».

После Совета министров новый избирательный закон обсуждался в особом совещании под председательством царя 5, 7 и 11 декабря («первое царскосельское совещание»). На первое заседание как представители «общества» были приглашены Д.Н. Шипов, А.И. Гучков, П.Л. Корф (все трое принадлежали к числу основателей «Союза 17 октября») и В.А. Бобринский (последние двое — как предполагаемые противники всеобщего голосования). Аргументация Шипова и Гучкова, по сути, сводилась к тому, что именно всеобщее голосование не только успокоит страну, но и обеспечит консервативный состав Думы. Отдельное же представительство рабочих явится, по словам Гучкова, «организованным стачечным союзом». При этом «вовсе не следует бояться народных масс» (т.е. крестьян). К этому мнению присоединился Корф, по словам которого, «созыв Государ-

ственной думы — это конец революции»34. Уповать на консерватизм крестьянства в условиях массовых аграрных волнений позволяла настойчиво проводимая Шиповым мысль о том, что оно «будет очень радикально в земельном деле и, наоборот, очень консервативно в вопросах политических»35. Более того, якобы к землевладельцам лично «крестьяне никакой вражды не питают»36.

В перерыве Витте и Крыжановский поздравили Шилова с успехом. Общественные деятели удалились, мнения же сановников кардинально разошлись. Н.С. Таганцев, А.А. Сабуров, А.С. Стишин-ский, П.Н. Дурново и Д.Ф. Трепов были против всеобщих выборов, В.И. Тимирязев, В. И. Верховский, Д. А. Философов — за, причем последний вновь эксплуатировал в либеральных целях охранительные догмы: «В основании всеобщей избирательной системы лежат те же принципы, которые соответствуют всему миросозерцанию русского народа: перед Богом и царем все равны. Мы не можем идти по тому пути, по которому шли западноевропейские народы, как, например, Англия, где существовал феодализм»37. Позиция премьера была трудноуловима. Подтекст его многочисленных выступлений верно резюмировал Крыжановский: «Самое удивительное в совещании было поведение графа Витте. Его нерешительный характер и колебания и явная боязнь принимать на себя ответственность выявились здесь в полной мере. Впечатление от его бесконечных речей было таково, что он во всех спорных случаях как бы стремился переложить ответственность на государя, словно желая иметь возможность потом говорить: «Вот, я говорил, вот, я указывал, а он решил по-своему»»38. При этом после первого же заседания Витте, судя по его собственным воспоминаниям, в первый и последний раз в жизни решил воспользоваться влиянием императрицы, «высказав, что государь сделает ошибку, согласившись на крайний проект» (т.е. на всеобщее голосование)3?.. В конце концов Николай II заявил, что он колебался, но теперь «чутье ему подсказывает», что»«идти слишком большими шагами нельзя. Сегодня — всеобщее голосование, а там недалеко и до демократической республики. Это было бы бессмысленно и преступно»40.

По принятым в итоге поправкам к избирательному закону, в дополнение к крестьянской, землевладельческой и городской куриям создавалась рабочая. В избрании выборщиков участвовали рабочие промышленных предприятий с общим числом занятых не менее 50 человек. Уполномоченные от предприятий образовывали губернский (или городской) съезд, который по специальным нормам избирал выборщиков на губернское (городское) избирательное собрание, где они присоединялись к выборщикам от других курий. Существенно расширялась городская курия за счет нанимателей квартир, служащих государственных, земских, сословных учреждений (им для участия в выборах достаточно было получать жалованье или

пенсию), мелких собственников. В землевладельческой курии избирательные права получили управляющие и арендаторы имений, соответствующих цензу41. Казалось бы, принятие этого более умеренного по сравнению с всеобщим голосованием, варианта должно было удовлетворить императора. Однако уже в начале января 1906 г. он явно склонялся к тому, чтобы записать новый закон в «пассив» правительству Витте. В беседе с вернувшимся из Парижа В.Н. Коковцовым, пожаловавшись ему на то, что правительство «шатается из стороны в сторону», Николай II заявил: «Вот Вас здесь не было всего две с небольшим недели, а сколько за это время сделано невероятных по своим последствиям шагов. Переделан избирательный закон в таком смысле, что меня пугают самыми тяжелыми последствиями в смысле будущего состава Государственной думы...»42

Одной из наиболее характерных черт нового закона, по верному замечанию американского историка А. Ашера, была его сложность. «Вчера я целый день пытался вникнуть в механизм выборов. У меня ничего не вышло, — писал находившийся в то время в Москве Морис Беринг 3 марта 1906 г. — Я спросил у одного русского, сколько стадий [ступеней] в голосовании. Он сказал четыре. Я спросил другого; он сказал три. Я спросил третьего; он ответил — две». Все трое были правы43.

В литературе принято приводить данные о пропорциях представительства выборщиков по куриям, в соответствии с которыми землевладельцы избирали 35% выборщиков, крестьяне — 42, горожане — 22, а рабочие — 3%44. Такой подсчет дает лишь очень схематичное представление о реальном соотношении сил на выборах. В действительности сложность избирательной процедуры, низкий уровень политической культуры большинства избирателей, царившее во время выборов возбуждение и целый ряд других факторов сильно затрудняли возможность предсказать исход голосования. Свою роль сыграла и мажоритарная система, находившаяся в серьезном противоречии с пропорциональным принципом формирования собрания выборщиков и гарантировавшая существенные перекосы в итогах голосования. В случае если абсолютное большинство выборщиков оказывалось представителями одной партии, результат был предрешен. При ином раскладе он определялся многими, порой достаточно случайными обстоятельствами. До завершения голосования выборщики не могли покинуть помещения, в котором оно проводилось, и утомление от многочасовой процедуры иногда приводило к тому, что компромиссными, «проходными» оказывались совершенно неожиданные кандидатуры45.

Ретроспективные оценки выборной системы по закону 11 декабря, кому бы они ни принадлежали, конечно, исходили из того,, что ее применение дало достаточно радикальный состав I и II Государственных дум. Много лет спустя Милюков сделал в воспоминаниях

достаточно парадоксальный вывод, что именно сложность системы стала важным фактором успеха оппозиционных партий. «Витте потерял шанс использовать выборы для всенародного плебисцита в пользу самодержавия, — уверял он. — Избиратель получал время оправиться от испуга реакции, собраться, столковаться — два, три, четыре раза перед последним «ящиком»»46. Лидер кадетов имел в виду плебисциты времен правления Наполеона III, в ходе которых французский народ (в большинстве своем, как и в России — крестьяне) неизменно выражал поддержку своему императору. Фактически той же точки зрения придерживались те, кто (как, например, Шипов), защищая всеобщее голосование, уповал на консерватизм крестьянства. Однако в условиях продолжающейся революции такие расчеты выглядели по меньшей мере рискованно.

В одной из своих речей на первом царскосельском совещании Витте выделил в качестве одной из «исходных точек» обсуждавшихся преобразований необходимость поставить между Думой и императором Государственный совет. К тому времени дискуссии о превращении Госсовета в «зерхнюю палату» имели достаточно длительную историю. Эта тема обсуждалась в Совете министров и на петергофских совещаниях летом 1905 г., на совещаниях на квартире Д.М. Сольсхого в октябре47. Автором одного из обсуждавшихся проектов стал все тот же Крыжановский, «маг и волшебник конституционного праза», как иронично называл его Милюков. Свою роль «регулятора» по отношению к Думе Совет может выполнить в том случае, считал он, если в нем будут доминировать силы, консервативные вследствие не «случайностей личных воззрений», а «более мощных движущих причин», под которыми подразумевались в первую очередь «крупные материальные интересы». При условии равенства выборной и назначаемой частей Совет должен обладать достаточной легитимностью в глазах общества и монарх получит возможность противопоставлять мнению Думы не свое собственное (или, что почти то же самое, правительственное), а другое, вроде бы тоже имеющее общественную санкцию. В итоге неудовольствие «будет направлено прямо и непосредственно против Совета, а не против верховной власти»48.

Уже 28 октября для разработки реформы по инициативе Витте было создано Особое совещание под председательством Сольского, работа которого продолжалась до 19 января 1906 г. Затем 14 и 16 февраля разработанный проект подвергся обсуждению в совещаний под председательством царя («второе царскосельское совещание»). Наибольшие споры в обоих совещаниях вызвали два ключевых вопроса: соотношение выборного и назначаемого элемента и прав Думы и Совета. Озвученное в Царском Селе.предложение консерваторов (А.С. Стишинского, П.Н. Дурново, К.И. Палена, А.П. Игнатьева) сделать прерогативой монарха определение коли-

чества выборных и назначаемых членов было признано излишним.

В совещании Сольского Н.Н. Кутлер и А.Д. Оболенский высказались за то, чтобы предоставить Совету право не абсолютного, а лишь суспензивного вето, для преодоления которого требовалось бы квалифицированное большинство (2/3) Думы. Это предложение мотивировалось тем, что при разном составе «палат» законодательная власть рискует быть полностью парализованной, если Совет будет систематически отклонять принятые Думой законы. Противники же такой системы взаимоотношений двух законодательных органов видели в ней опасность не только умаления значения Совета, но и того, что она поставит монарха в невыгодную для него роль арбитра между «демократической» и «аристократической» палатами. К традиционалистским идеологическим ценностям опять активно апеллировал Витте, причем для защиты предложения, вроде бы имевшего, скорее, либеральный смысл. Говоря о Думе, он в очередной раз заявил, что «рассматриваемое преобразование еще не составляет конституции», а на следующий день, вернувшись к мысли о суспензивном вето, выразил опасение, как бы Совет не стал «средостением» между царем и крестьянами: «Они и смотрят на Думу так — найдем через нее доступ к царю, найдем расправу… Скажут, думали, что будет доступ, а между тем чиновники отдалили нас от государя». Коковцов сказал, что предлагаемый премьером путь «знаменует переход к одной палате», и услышал от Витте: «Я смотрю так, что Владимир Николаевич желает конституционный порядок управления, а я считаю, что этого нельзя». Тут не выдержал престарелый гр. К.И. Пален, еще при Александре II бывший министром юстиции: «Что такое конституция? Граф Витте сказал, что в манифесте 17 октября никакой конституции не содержится. Не подлежит, однако, сомнению, что Россия будет управляться по конституционному образцу...» «Ни один факультет университета не определяет конституции, как граф Пален, — ответил Витте. — Прежде всего у нас нет присяги на верность устанавливаемому строю. Государь император вводит этот строй по собственной инициативе. Какая же это конституция?… Напрасно относиться с пренебрежением к психологии общества, а особенно крестьян, где психология все -царь и Бог!» Виттевскую трактовку конституции тут же опровергли Ф.Г. Тернер и Н.С. Таганцев, а в перерыве Пален, предупредив императора об опасности предложения Витте, добавил: «А говорить, что вы не дали конституции, значит куртизанить»49.

Позиция Витте, со свойственной ему прямолинейностью стремившегося обелить себя в глазах царя, не вызывает удивления. Вместе с тем этот спор не был лишь терминологической эквилибристикой. Речь шла о различных идеологических парадигмах, и неслучайно точка зрения Витте, пытавшегося эксплуатировать ту из них, сторонником которой был сам император, неминуемо приводила его к

оперированию понятиями из традиционалистского арсенала. Вспомним, с какой настойчивостью доказывал необходимость для власти признать конституционный характер перемен в государственном строе, произнести само слово «конституция» Милюков в разговоре с премьером. «Меня очень упрекали мои критики, — вспоминал об этой беседе лидер кадетов, — что я так цеплялся за «слово», когда «содержание» его было уже уступлено. Но в том-то и дело, что уступлено оно не было и что самое сокрытие «слова» это доказывало...»50 «Вопрос о словах» представлялся, как будет показано ниже, чрезвычайно важным не только ему, но и Николаю II.

Возвращаясь к Государственному совету, стоит отметить, что не было принято ни одно из сделанных Витте в Царском Селе предложений (он также поразил всех выступлением против публичности заседаний «палат», ссылаясь на то, что невежественные посетители будут бросать в министров «мочеными яблоками да ревущими кошками»51)- По закону 20 февраля 1906 г. совет получил равные с Думой права, в том числе право законодательной инициативы и запроса министрам. В число выборных его членов должны были войти 34 представителя губернских земских собраний, 22 члена от съездов землевладельцев (в губерниях, где не было земств), 6 — от Православной церкви, 18 — от дворянских обществ, 6 — от Академии наук и университетов, по 6 — от торговых и промышленных организаций52. Как и предвидели сановники, реформа Госсовета, ограничивавшая права Думы, была воспринята в либеральном обществе негативно, а требование упразднения этого органа вошло в «стандартный набор» требований левой оппозиции. Консервативный смысл создания «верхней палаты» несомненен. Однако согласиться с той точкой зрения, что это была контрреформа53, вряд ли можно уже потому, что задумывалась и обсуждалась она параллельно с разработкой законов о Думе, да и вопрос о ее противоречии манифесту 17 октября совсем не так однозначен, как полагали многие оппозиционеры. С юридической точки зрения, скорее, можно назвать его вопросом о различных толкованиях этого акта54.

Последней из «органических» мер, разработанных в преддверии созыва Думы, стало принятие новых Основных законов Российской империи, которые должны были быть исключены из ведения народного представительства. Возможно, Витте не прочь был и здесь использовать тот же маневр, что при обсуждении вопроса о выборной системе. Во всяком случае, еще ночью 23 октября пришедшим к нему по поводу демонстрации у Технологического института известным юристам и кадетам И.В. Гессену и Л.И. Петражицкому он совершенно неожиданно, как бы экспромтом, предложил составить проект Основных законов55. Несложно догадаться, какая судьба ожидала бы это произведение, если бы оно было создано. Однако непосредственно к обсуждению этого вопроса правительство при-

ступило только в конце февраля 1906 г., когда ситуация сильно изменилась и премьер был озабочен главным образом демонстрацией собственной лояльности.

По-видимому, еще в январе он получил копию проекта Основных законов, составленного в государственной канцелярии под руководством государственного секретаря Ю.А. Икскуля фон Гинден-бандта и его помощника П.А. Харитонова. Вскоре после этого он поручил скорректировать этот проект молодому чиновнику И.И. Тхоржевскому «как человеку, готовившемуся к кафедре государственного права и имевшему в своей домашней библиотеке французские тексты всех конституций мира». От себя премьер добавил: «Пусть он возьмет побольше из японской конституции, там права микадо наиболее широкие. PI у нас должно быть так же»56. В марте проект обсуждался в Совете министров. Претензии Витте вызывало прежде всего отсутствие четкого разграничения закона и постановления (указа), изданного верховной властью в порядке управления (т.е. без санкции Думы), что, по его мнению, ограничивало возможности императора. По инициативе премьера в проект было также внесено положение о праве императора «издавать указы, направленные к ограждению государственной и общественной безопасности и порядка и обеспечения народного благосостояния». Столь широкая и неопределенная формулировка, конечно, открывала перед верховной властью массу возможностей. Большинство Совета министров во главе с Витте высказалось также за отмену несменяемости судей и исключительную ответственность министров перед царем. Были оговорены прерогативы царя по «высшему руководительству» внешней политикой, армией и флотом, объявлению местностей на исключительном и военном положении и др.57.

Во время обсуждения проекта ка очередном совещании в Царском Селе, проходившем 7, 9, 11 и 12 апреля, одним из наиболее дискуссионных стал вопрос об определении императорской власти58. Поднят он был появившимся на второй день работы совещания И.Л. Горемыкиным, представшем в качестве столпа «охранительст-ва». Будущий преемник Витте выразил сомнение в самой необходимости нового издания Основных законов, поскольку изменение статьи об императорской власти «и ей подобных» «чревато событиями». С необычно для него длинной и очень эмоциональной речью по этому поводу выступил Николай II, заявивший, что в статье об императорской власти «заключается главнейший вопрос во всем этом деле». Рассказав о своих колебаниях и поддержке, которую он получает от «всякого сословия людей», император выразил свое кредо, способное поставить в тупик любого, кто попытался бы оценить его с точки зрения формальной логики: «Акт 17 октября дан мною вполне сознательно, и я твердо решил довести его до конца. Но я не убежден в необходимости при этом отречься от самодержавных