Реферат: GUCCI FOR MEN 2 страница
citrus twist" и два стакана. Морковин наполнил их, молча чокнулся со
стаканом Татарского и выпил. После экскурсии Татарский ощущал какое-то
смутное беспокойство.
— Слушай, — сказал он, — я чего понять не могу, Вот, допустим,
копирайтеры им всем тексты пишут. Но кто за тексты-то отвечает? Откуда
мы берем темы и как мы определяем, куда завтра повернет национальная
политика?
— Большой бизнес, — коротко ответил Морковин. — Про олигархов
слышал?
— Ага. И что они, собираются и решают? Или в письменном виде
концепции присылают?
Морковин зажал большим пальцем горлышко бутылки, потряс ее и стал
вглядываться в пузырьки — видимо, его что-то захватывало в этом
зрелище. Татарский молча ждал ответа.
— Ну как они могут где-то собираться, — отозвался наконец Морковин,
— когда их всех этажом выше делают. Ты же сейчас сам Березовского
видел.
— Ага, — вдумчиво ответил Татарский. — Ну да, конечно. А по
олигархам кто сценарии пишет?
— Копирайтеры. Все то же самое, только этаж другой.
— Ага. А как мы выбираем, что эти олигархи решат?
— Исходя из политической ситуации. Это ведь только говорят -
«выбираем». На самом деле особого выбора нет. Кругом одна железная
необходимость. И для тех, и для этих. Да и для нас с тобой.
— Так что, олигархов тоже нет никаких? Но ведь у нас снизу доска
висит — «Межбанковский комитет»...
— Да это чтоб мусора уважали, — ответил Морковин, — и с крышей
своей не лезли. Комитет-то мы межбанковский, это да, только все банки
эти — межкомитетские. А комитет — это мы. Во как.
— Понял, — сказал Татарский. — Кажется, понял… То есть как,
подожди… Выходит, что те определяют этих, а эти… Эти определяют
тех. Но как же тогда… Подожди… А на что тогда все опирается?
Не договорив, он взвыл от боли — Морковин изо всех сил ущипнул его
за кисть руки — так сильно, что даже оторвал маленький лоскуток кожи.
— А вот про это, — сказал он, перегибаясь через стол и заглядывая в
глаза Татарскому почерневшим взглядом, — ты не думай никогда. Никогда
вообще, понял?
— А как? — спросил Татарский, чувствуя, что боль только что
откинула его от края какой-то глубокой и темной пропасти. — Как не
думать-то?
— Техника такая, — сказал Морковин. — Ты как бы понимаешь, что
вот-вот эту мысль подумаешь в полном объеме, и тут же себя щипаешь или
колешь чем-нибудь острым. В руку, в ногу — неважно. Надо там, где
нервных окончаний больше. Типа как пловец в икру, когда у него
судорога. Чтобы не утонуть. И потом, постепенно, у тебя вокруг этой
мысли образуется как бы мозоль, и ты ее уже можешь без особых проблем
обходить стороной. То есть ты чувствуешь, что она есть, но никогда ее
не думаешь. И постепенно привыкаешь. Восьмой этаж опирается на
седьмой, седьмой опирается на восьмой, и везде, в каждой конкретной
точке в каждый конкретный момент, есть определенная устойчивость. А
завалит делами, нюхнешь кокоса и будешь конкретные вопросы весь день
решать на бегу. На абстрактные времени не останется.
Татарский залпом выпил остаток водки и несколько раз подряд ущипнул
себя за ляжку. Морковин грустно усмехнулся.
— Вот Азадовский, — сказал он, — почему он здесь всех разводит и
грузит? Да потому, что ему в голову даже не приходит, что во всем этом
есть что-то странное. Такие люди раз в сто лет рождаются. У человека,
можно сказать, чувство жизни международного масштаба...
— Хорошо, — сказал Татарский и еще раз ущипнул себя за ногу. — Но
ведь, наверно, нужно не только грузить и разводить, но еще и
регулировать? Ведь общество — вещь сложная. А для регулирования нужны
какие-то принципы?
— Принцип очень простой, — сказал Морковин. — Чтобы все в обществе
было нормально, мы должны всего лишь регулировать объем денежной
массы, которая у нас есть. А все остальное автоматически войдет в
русло. Поэтому ни во что нельзя вмешиваться.
— А как этот объем регулировать?
— А чтобы он у нас был максимальный.
— И все?
— Конечно. Если он у нас максимальный, это и значит, что все вошло
в русло.
— Да, — сказал Татарский, — логично. Но кто-то ведь должен всем
этим командовать?
— Чего-то быстро ты все понять хочешь, — нахмурился Морковин. — Я
говорю, погоди. Это, братец, большая проблема — понять, кто всем этим
командует. Скажу тебе пока так — миром правит не «кто», а «что».
Определенные факторы и импульсы, о которых знать тебе еще рано. Хотя,
Ваван, не знать про них ты просто не можешь. Такой вот парадокс...
Морковин замолчал и о чем-то задумался. Татарский закурил сигарету
— больше говорить не хотелось. В буфете тем временем появился новый
посетитель, которого Татарский сразу узнал, — это был известный
телеаналитик Фарсук Сейфуль-Фарсейкин. В жизни он выглядел намного
старше, чем на экране. Видимо, он возвращался с эфира: его лицо
покрывали крупные капли пота, а знаменитое пенсне сидело на носу
как-то косо. Татарский подумал, что Фарсейкин сразу кинется к буфету
за водкой, но тот подошел к их столу.
— Можно звук включить? — спросил он, кивая на телевизор. — Этот
клип сынишка мой делал. А я не видел еще.
Татарский поднял глаза. На экране происходило что-то странно
знакомое: на поляне посреди березового леса стоял хор морячков немного
подозрительного вида (Татарский сразу узнал Азадовского — тот стоял в
самом центре группы и был единственным, у кого на груди блестела
медалька). Обнявшись за плечи и раскачиваясь из стороны в сторону,
морячки неслышно подпевали желтоволосому солисту, похожему на Есенина
в кубе. Сначала Татарскому показалось, что солист стоит на пне
гигантской березы, но по идеально цилиндрической форме этого пня и
маленьким желтым лимонам, нарисованным на его поверхности, он
догадался, что это увеличенная во много раз банка софт-дринка,
раскрашенная то ли под березу, то ли под зебру. Вылизанный видеоряд
свидетельствовал, что клип из очень дорогих.
«Бом-бом-бом», — глухо выдали раскачивающиеся морячки. Солист
протянул руку от сердца к камере и тенором пропел:
— И Родина щедро
Поила меня
Березовым Спрайтом,
Березовым Спрайтом!
Татарский резким движением раздавил в пепельнице сигарету.
— Суки, — сказал он.
— Кто? — спросил Морковин.
— Если б знать… Слушай, а меня на какое направление хотят
поставить?
— Старшим криэйтором в отдел компромата. Еще на подхвате будешь во
время авралов. Так что стоять теперь будем, опираясь друг на друга.
Вот как эти морячки. Плечом к плечу… Ты извини, брат, что я тебя в
это впутал. Ботве ведь, кто этого не знает, им жить легче. Они даже
думают, что есть разные телеканалы, какие-то там телекомпании… Но на
то они и ботва.
Исламский фактор
Часто бывает — проезжаешь в белом «мерседесе» мимо автобусной
остановки, видишь людей, Бог знает сколько времени остервенело ждущих
своего автобуса, и вдруг замечаешь, что кто-то из них мутно и вроде бы
даже с завистью глядит на тебя. И на секунду веришь, что этот
украденный у неведомого бюргера аппарат, еще не до конца растаможенный
в братской Белоруссии, но уже подозрительно стучащий мотором с
перебитыми номерами, и правда трофей, свидетельствующий о полной и
окончательной победе над жизнью. И волна горячей дрожи проходит по
телу; гордо отворачиваешь лицо от стоящих на остановке и решаешь в
своем сердце, что не зря прошел через известно что и жизнь удалась.
Так действует в наших душах анальный вау-фактор. Но Татарскому
никак не удавалось испытать его сладостной щекотки. Возможно, дело
было в какой-то особой последождевой апатичности представителей
среднего класса, жавшихся на своих остановках. Или, может быть,
Татарский просто слишком нервничал — предстоял просмотр его работы, на
котором должен был присутствовать сам Азадовский. А может, дело было в
сбоях, которые в последнее время стал давать социальный локатор в его
душе.
«Если смотреть на происходящее с точки зрения чистой анимации, -
думал он, оглядывая экипажи соседей по пробке, — то все понятия у нас
перевернуты. Для небесного „Силикона“, который обсчитывает весь этот
мир, мятый „Запорожец“ куда более сложная работа, чем новый „БМВ“,
который три года обдували в аэродинамических трубах. Так что все дело
в криэйторах и сценаристах. Но какая же гадина написала этот сценарий?
И кто тот зритель, который жрет свою пиццу, глядя на этот экран? И
самое главное, неужели все это происходит только для того, чтобы
какая-то жирная надмирная тушка наварила себе что-то вроде денег на
чем-то вроде рекламы? А похоже. Ведь известно: все в мире держится на
подобии...»
Пробка наконец стала рассасываться. Татарский включил радио. В
машину ворвался гнусавый, с подвывами голос, похожий на гул в печной
трубе:
— Ни иконы, ни Бердяев,
ни программа «Третий глаз»
не спасут от негодяев,
захвативших нефть и газ!
Рекламная служба Русского Радио!
Инфернальная веселость, которой дышал голос, не оставляла сомнений
в том, что говоривший и сам был не последним человеком среди этих
негодяев. Татарский нервно выключил радио и взялся за ручку
сцепления.
Его настроение совсем ухудшилось; захотелось живого человеческого
тепла. Вырулив из потока машин к автобусной остановке, он нажал на
тормоз. Разбитое боковое стекло будки было заделано рекламным щитом
телеканала СТС с аллегорическим изображением четырех смертных грехов с
пультами дистанционного управления в руках. На лавке под навесом
сидели неподвижная старуха с корзиной на коленях и кудрявый мужик лет
сорока в подмокшем военном ватнике, с бутылкой пива в руке. Отметив,
что в мужике еще достаточно жизненной силы, Татарский опустил стекло и
высунул локоть наружу.
— Простите, господин военный, — сказал он, — вы не подскажете, где
тут магазин «Мужские сорочки»?
Мужчина поднял на него взгляд. Видимо, он обо всем догадался,
потому что его глаза заволокло холодной белой яростью. Короткий обмен
взглядами оказался очень информативным — Татарский понял, что мужик
понял. А мужик, видимо, понял даже то, что Татарский понял, что
понят.
— Под Кандагаром было круче, — сказал мужик.
— Извините, что вы сказали?
— То и сказал, — ответил мужик, перехватывая бутылку за горлышко, -
что круче было под Кандагаром. А извинить не проси даже.
Что-то подсказало Татарскому, что мужик идет к его автомобилю не
для того, чтобы подсказать дорогу к магазину, и он вдавил педаль газа
в днище. Чутье не обмануло — через секунду по заднему стеклу что-то
сильно ударило, и оно покрылось сеткой трещин, по которой потекла вниз
белая пена. Под действием адреналиновой волны Татарский резко увеличил
скорость. «Вот мудак, — подумал он, оглядываясь. — Правильно таких
братва на квартиры ставит».
Когда он припарковался во дворе Межбанковского комитета, рядом с
его машиной затормозил красный «рэйнджровер» последней модели с
немыслимыми фарами над крышей и веселым рисунком на двери: восход
солнца над прерией и голова индейца в уборе из перьев. «Кто это,
интересно, на таких ездит?» — подумал Татарский и чуть задержался у
дверцы.
Из «рэйнджровера» вылез полный и низенький мужчина в подчеркнуто
буржуазном полосатом костюме, повернулся, и Татарский с изумлением
узнал в нем Сашу Бло — разжиревшего, еще сильнее облысевшего, но с той
же гримасой мучительного непонимания на лице.
— Саша, — сказал Татарский, — ты?
— А, Ваван, — сказал Саша Бло. — Тоже здесь? В компромате?
— Откуда ты знаешь?
— А оттуда все начинают. Чтоб руку набить. Креативный штат-то не
особо большой. Все друг с другом знакомы. Так что, если я тебя раньше
не видел, а теперь ты у этого подъезда паркуешься, значит, ты в отделе
компромата. Да и то — недели две, не больше. Элементарно, Ватсон.
— Месяц уже, — ответил Татарский. — А ты кем работаешь?
— Я? Я завотделом русской идеи. Это во флигеле. Идеи будут -
заходи.
— От меня толку мало, — ответил Татарский. — Я пробовал думать — не
выходит. Ты бы поездил по окраинам, поспрашивал у мужиков.
Саша Бло недовольно наморщился.
— Да я пробовал вначале, — сказал он. — Стакан нальешь, в глаза
заглянешь, а тебе в ответ: «Да разъебись ты на хуй, Мерседес
козлиный». Они круче «мерседеса» ничего представить не могут… И все
так деструктивно… Твоя?
Вопрос относился к машине Татарского.
— Ну, моя, — с достоинством ответил он.
— Понятно, — сказал Саша Бло, запирая дверь «рэйнджровера». — Сорок
минут позора, и ты на работе. Да ты не комплексуй. Все еще впереди.
Кивнув, он вприпрыжку побежал ко входу, отмахивая на ходу пухлой
засаленной папочкой. Татарский проводил его долгим взглядом, потом
поглядел на заднее стекло своей машины и вынул записную книжку.
«Главное зло в том, — записал он на последней странице, -
что люди строят общение друг с другом на
бессмысленно-отвлекающей болтовне, в которую они жадно,
хитро и бесчеловечно вставляют свой анальный импульс в
надежде, что для кого-то он станет оральным. Если это
случается, человек приходит в оргиастическое содрогание и
несколько секунд ощущает так называемое „биение жизни“.
Азадовский с Морковиным сидели в просмотровом зале с самого утра.
Перед входом прохаживалось несколько человек, которые болтали о
политике и яростно ругали правительство. Татарский решил, что это
копирайтеры политического отдела, практикующие корпоративное
неделание. Их вызывали по одному; в среднем они проводили с
начальством минут по десять, а вопросы, которые там решались, явно
были государственного значения: Татарский понял это по несколько раз
долетевшему из зала голосу Ельцина, включенному на максимальную
громкость. Первый раз он недоуменно пробубнил:
— Зачем нам столько пилотов? Нам нужен один пилот, но готовый на
все! Вот у меня внук на Play Station играет — я как поглядел, так
сразу и понял...
Второй раз, видимо, крутили фрагмент из обращения к нации, потому
что голос Ельцина был торжественным и размеренным:
— Впервые за многие десятилетия у населения России появилась
возможность выбирать между сердцем и разумом...
Один проект завернули, что было ясно по лицу выходящего из зала
высокого усатого мужчины с ранней сединой, который держал в руках
багровый скоросшиватель с золотой надписью „Царь“. Потом в зале стала
играть музыка — сначала долго тренькала балалайка и кто-то громко
ухал, а потом раздался высокий голос Азадовского:
— К чертовой матери! Будем с эфира снимать. По мне, так пусть лучше
Лебедь. У него хоть лысины нет. Следующий.
Очередь Татарского подошла не скоро — он был последним. Полутемный
зал, где ждал Азадовский, был мрачно-шикарным, но несколько архаичным,
словно его оборудовали и обставили еще в тридцатые или сороковые годы.
Войдя, Татарский почему-то пригнулся, трусцой добежал до первого ряда
и пристроился на краю стула слева от Азадовского, который пускал
дымные струи в луч видеопроектора. Азадовский пожал ему руку не глядя
— он явно был не в духе. Татарский знал, в чем дело, — Морковин
объяснил еще вчера.
»Опустили до трехсот, — мрачно сказал он. — За Косово. Помнишь, при
коммунистах сливочного масла не хватало? А сейчас — машинного времени.
Есть в истории этой страны что-то фатальное. Азадовский теперь лично
все болванки смотрит. На главный рендер пускают только после
письменного распоряжения, так что старайся".
Как выглядит так называемая болванка, то есть непросчитанный эскиз,
Татарский увидел в первый раз. Не будь он сам автором сценария, он
никогда бы не догадался, что зеленый контур, пересеченный тонкими
желтыми пунктирами, — это стол, на котором разложена «монополия».
Фишки были одинаковыми красными стрелками, а игральные кости — двумя
синими пятнышками. В нижней части экрана парами выскакивали цифры от
одного до шести, выданные генератором случайных чисел, и ходы
соответствовали выпавшим очкам, — игра была смоделирована честно. Но
самих игроков пока не существовало: вместо них за столом сидели
скелетоны из проградуированных линий с кружками-шарнирами. Были видны
только лица, составленные из грубых полигонов, — борода Салмана
Радуева походила на рыжий кирпич, приделанный к нижней части лица, а
Березовского можно было узнать только по сиреневым треугольникам
бритых щек. Как и следовало ожидать, выигрывал Березовский.
— Да, — заговорил он, перетряхивая кости зелеными стрелками
пальцев, — с «монополией» в России-матушке проблема. Купишь пару улиц,
а потом выясняется, что там люди живут.
Радуев засмеялся:
— Это не только в России. Это везде. И я тебе больше скажу, Борис,
люди не просто там живут, а часто еще и думают, что это их улицы.
Березовский бросил кости. У него снова выпало две шестерки.
— Не совсем так, — сказал он. — В наше время люди узнают о том, что
они думают, по телевизору. Поэтому, если ты хочешь купить пару улиц и
не иметь потом бледный вид, надо сначала сделать так, чтобы над ними
торчала твоя телебашня.
Раздался писк, и в углу стола возникла анимационная вставка:
военная рация с длинной антенной. Радуев поднес ее к головному
шарниру, что-то коротко сказал по-чеченски и поставил назад.
— А я своего теледиктора продаю, — сказал он и щелчком пальца
отправил фишку в центр стола. — Не люблю телевидение.
— Покупаю, — быстро отозвался Березовский. — А почему ты его не
любишь?
— Там происходит слишком частое соприкосновение мочи с кожей. Как
ни включаю телевизор, так сразу же моча начинает соприкасаться с
кожей.
— Так ведь не с твоей кожей, Салман.
— Вот именно, — раздраженно сказал Радуев, — тогда почему они
соприкасаются у меня в голове? Им что, больше негде?
Верхнюю часть лица Березовского закрыл прямоугольник с подробно
просчитанной парой глаз. Они беспокойно покосились на Радуева,
несколько раз моргнули, и прямоугольник исчез.
— А действительно, чья моча? — повторил Радуев таким тоном, словно
эта мысль только что пришла ему в голову.
— Да брось, Салман, — примирительно сказал Березовский.
— Давай лучше ходи.
— Подожди, Борис. Я хочу узнать, чья моча и кожа соприкасаются друг
с другом в моей голове, когда я смотрю твой телевизор.
— А почему он мой?
— Труба проходит по моему полю, значит, за трубу отвечаю я. Ты сам
это сказал. Так? Значит, если на твоих клетках все теледикторы, ты
отвечаешь за телевизор. Вот и скажи, чья моча плещется в моей голове,
когда я его смотрю?
Березовский почесал подбородок.
— Моча твоя, Салман, — решительно сказал он.
— Почему?
— А чья же она может быть? Подумай сам. За твою отвагу тебя
называют «человек с пулей в голове». Я думаю, что тот, кто решился бы
облить тебя мочой, когда ты смотришь телевизор, прожил бы не долго.
— Правильно думаешь.
— Значит, Салман, это твоя моча.
— А как она попадает мне в голову, когда я смотрю телевизор?
Поднимается вверх из мочевого пузыря?
Березовский протянул руку к костям, но Радуев закрыл их ладонью.
— Объясни, — потребовал он. — Тогда будем играть дальше.
На лбу Березовского вылез анимационный квадратик, в котором
появилась глубокая морщина.
— Хорошо, — сказал он, — я попробую объяснить.
— Говори.
— Когда Аллах сотворил этот мир, — начал Березовский, быстро
взглянув вверх, — он сначала его помыслил. А потом уже создал
предметы. Все священные книги говорят, что в начале было слово. Что
это значит на юридическом языке? На юридическом языке это значит, что
в первую очередь Аллах создал понятия. Грубые предметы — это удел
людей, а у Аллаха, — он опять быстро посмотрел вверх, — вместо них
идеи. Так вот, Салман, когда по телевизору ты смотришь рекламу
прокладок и памперсов, в голове у тебя не жидкая человеческая моча, а
понятие мочи. Идея мочи соприкасается с понятием кожи. Понял?
— Круто, — сказал Радуев задумчиво. — Но я не до конца понял. В
моей голове соприкасаются идея мочи и понятие кожи. Так?
— Так.
— А у Аллаха вместо вещей идеи. Так?
— Так, — сказал Березовский и нахмурился. На его иссиня-бритых
скулах появились анимационные заплаты, в которых напряглись желваки.
— Значит, в моей голове происходит соприкосновение мочи Аллаха с
кожей Аллаха, да будет благословенно его имя? Так?
— Наверно, можно сказать и так, — сказал Березовский, и на его лбу
опять появилась вставка с морщиной. (Татарский обозначил это место в
сценарии словами: «Березовский чувствует, что разговор идет не
туда».)
Радуев погладил рыжий кирпич бороды.
— Истинно говорил аль-Халладж, — сказал он, — самое большое чудо -
это человек, не видящий вокруг себя чудесного. Но скажи мне, почему
так часто? Один раз на моей памяти моча соприкасалась с кожей
семнадцать раз за один час.
— Ну, это, наверно, для отчета в «Гэллап Медиа», — снисходительно
ответил Березовский. — Сначала проворовались, а потом бюджет
закрывали. А что такого? Сколько времени продадим, столько раз и
поставим.
Скелетон Радуева качнулся к столу.
— Подожди-подожди. Ты хочешь сказать, что сколько тебе дадут денег,
столько раз моча соприкоснется с кожей?
— Ну да.
— И ты можешь решать это лично?
— Естественно, — ответил Березовский. — Я, конечно, в мелочи не
вхожу, но замыкается на мне. А как?
— И ты собираешься делать это и дальше?
— Конечно, — сказал Березовский. — Это ведь у кого моча
соприкасается с кожей. А у кого деньги со счетом.
Скелетон Радуева закрыла вставка с довольно грубо прорисованным
туловищем в иорданской военной форме. Он сунул руку за спинку стула,
вытащил оттуда «калашников» и навел его в лицо компаньону.
— Ты что, Салманчик? — тихо спросил Березовский, рефлекторно
поднимая руки.
— Ты говоришь, что Аллах вначале сотворил понятия, — сказал Радуев,
— так вот, по всем понятиям человек, который за деньги готов брызгать
мочой на кожу Аллаха, не должен поганить эту землю.
Вставка с иорданским туловищем исчезла, на экран вернулись тонкие
линии скелетона, а «калашников» превратился в покачивающийся пунктир.
Верхняя часть головы Березовского, в которую уперся этот пунктир,
скрылась за анимационной заплатой с мохнатым сократовским лбом,
покрывшимся за секунду крупными каплями пота.
— Спокойно, Салманчик, спокойно, — сказал Березовский. — Два
человека с пулей в голове за одним столом — это будет перебор. Не
волнуйся.
— Как не волнуйся? Каждую каплю мочи, которую ты уронил на Аллаха
за деньги, ты будешь смывать ведром своей крови, я тебе отвечаю.
В сощуренных глазах Березовского отразилась бешено работающая
мысль. В сценарии так и было написано — «бешено работающая мысль», и
Татарский даже не представлял, какая технология помогла аниматорам
достичь настолько буквальной точности.
— Слушай, — сказал Березовский, — мне сейчас тревожно станет. Башка
у меня, конечно, не бронированная, базара нет. Но ведь и у тебя тоже,
как ты хорошо знаешь. А здесь везде моя пехота… Ага… Вот чего тебе
по рации сказали.
Радуев засмеялся:
— В журнале «Форбс» написали, что ты все схватываешь на лету. Но
каждый человек, который все схватывает на лету, пишет дальше «Форбс»,
должен быть готов к тому, что когда-нибудь на лету схватят его самого.
Отдыхает твоя пехота.
— Выписываешь «Форбс»?
— А то. Чечня теперь часть Европы.
— Так если ты такой культурный, чего ты ствол хватаешь? — сказал
Березовский с раздражением.
— Давай как два европейца перетрем, без этих волчьих понтов.
— Ну давай.
— Вот ты сказал, что каждую каплю мочи я буду смывать ведром крови.
— Сказал, — с достоинством подтвердил Радуев. — И повторю.
— Но ведь мочу нельзя отмыть кровью. Это тебе не «Тайд».
(Татарскому пришло в голову, что фраза «Мочу нельзя отмыть кровью» -
прекрасный слоган для общенациональной рекламы «Тайда», но он
постеснялся доставать записную книжку при Азадовском.)
— Это верно, — согласился Радуев.
— И потом, ты согласен, что ничего в мире не происходит без воли
Аллаха?
— Согласен.
— Так, едем дальше. Неужели ты думаешь, что я смог бы… смог бы...
ну, смог бы сделать то, что сделал, если бы на это не было воли
Аллаха?
— Нет.
— Едем еще дальше, — уверенно продолжал Березовский. — Попробуй
посмотреть на вещи так: я просто орудие в руках Аллаха, а что и почему
делает Аллах, уразуметь нельзя. И потом, если бы не воля Аллаха, я не
собрал бы все телебашни и теледикторов на своих трех клетках. Так?
— Так.
— Еще базары есть?
Радуев ткнул Березовского стволом в лоб.
— Есть, — сказал он. — Мы поедем еще дальше. Я тебе скажу, как
говорят у нас в селе старые люди. По замыслу Аллаха, этот мир должен
быть подобен тающей во рту малине. А люди вроде тебя из-за своей
алчности превратили его в мочу, соприкасающуюся с кожей. Может быть,
воля Аллаха была и на то, чтобы в мир пришли такие люди, как ты. Но
Аллах милостив, поэтому его воля есть и на то, чтобы грохнуть людей,
из-за которых жизнь не кажется малиной. А после разговора с тобой она
кажется мне не малиной, а мочой, которая разъела мне весь мозг, понял,
нет? Поэтому оптимальным решением для тебя будет помолиться.
Березовский вздохнул.
— Я вижу, ты хорошо подготовился к беседе. Ну, ладно. Допустим, я
сделал ошибку. Как я могу ее загладить?
— Загладить? Загладить такое оскорбление? Не знаю. Нужно сделать
какое-нибудь богоугодное дело.
— Какое, например?
— Не знаю, — повторил Радуев. — Построить мечеть. Или медресе. Но
это должна быть очень большая мечеть. Такая, чтобы в ней можно было
отмолить грех, который я совершил, сев за стол с человеком, брызжущим
мочой на кожу Неизъяснимого.
— Ясно, — сказал Березовский, чуть опуская руки. — А если
конкретно, насколько большая?
— Думаю, первый взнос — миллионов десять.
— А не много?
— Я не знаю, много это или нет, — рассудительно сказал Радуев,
огладив бороду рукой, — потому что категории «много» и «мало» мы
познаем в сравнении. Но ты, может быть, заметил стадо козлов, когда
подъезжал к моему штабу?
— Заметил. А какая связь?
— Пока эти двадцать миллионов не придут на мой счет в Исламский
банк, тебя будут каждый час семнадцать раз окунать в бочку с козлиной
мочой, и она будет соприкасаться с твоей кожей, и ты будешь думать,
много это или мало — семнадцать раз в час.
— Эй-эй-эй, — сказал Березовский, опуская руки. — Ты что? Только
что было десять миллионов.
— Ты про перхоть забыл.
— Послушай, Салманчик, так дела не делают.